Некролог

Вечность.  Это, должно быть, так долго…  Так долго, что больно представить.  Сколько раз я просыпался в холодном поту, забывая как дышать, представляя, что ты где-то там — в небытие: обездвиженный, лишенный всяческих чувств, не думающий ни единой мысли?.. Тогда я яростно тер грудь кулаком, силой выбивая из легких жадные тяжелые вдохи (я не мог позволить себе умереть и оставить тебя неотомщенным) и смотрел в темноту, которая отчего-то приобретала твои очертания.  Будь я сумасшедшим, я бы бросился к этой расплывчатой тени, а не сидел неподвижно на жесткой тюремной койке. Будь я слабее духом, я бы и впрямь поверил, что это ты. Пришел повести за собой, как и всегда. Пришел забрать в царство мертвых.

***

Октябрь. 1981. 

— А помнишь?.. Разве Сириус мог хоть что-то забыть? Он смотрел на Джеймса — подавленного и отчаянно пытавшегося это скрыть — и думал, о том, как робко пробегает по его красивому лицу лунный луч, придавая чертам жуткую мертвенную бледность. Горящие глаза — как угли в камине, — и непокорная, жестко сжатая челюсть — как пламя огня на фоне замерзшей воды.  — Мы такими беззаботными были, да?.. Странно. Кажется, прошло так много времени. А на самом деле всего пару лет… Но я ничего не стал бы менять. А ты? Хотел бы Сириус ответить утвердительно с такой же уверенностью.  Какая-то его часть, быть может, даже большая, дорожила всеми совместными воспоминаниями так же яростно, как другие дорожат сундуками с золотом, но рядом  неизменно соседствовала и другая — пусть маленькая, но предательская и горькая, — та, которая хотела бы… А впрочем, к чему рассуждать?  — И я, Пронгс. Конечно! Уж мы-то знали толк в развлечениях… — пожал Сириус плечами настолько беззаботно, насколько был в силах изобразить. — …так о чем же жалеть?  — Не о чем. Согласен. Джеймс попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась кислая трещина, не достигшая ни сердца, ни глаз и только усугубившая зловещее ощущение — воздействие беззвездной ночи и подозрительной тишины, затяжной изоляции и долгой разлуки.  Их последний день вместе — одних, на свободе, усевшихся на какой-то крыше, закутанных в мантию-невидимку, как в плед.   Вокруг бушевала война тонкой пленкой покрывая все живое, как маггловский полиэтиленовый пакет: такая же помятая и скомканная, подхватываемая ветром с непринужденной легкостью — не разлагающаяся за столетия и отвратительная, нездоровая на вид. Повсюду. Во всех и всем. В каждом жесте и взгляде. Бесполезная и неотступная, как мусор под ногами. Сухой остаток ничего не стоящей человеческой жизни.  “Но мы выстоим. Мы победим”. Когда-то Сириус и правда верил в это. Верил убежденно и слепо. Без всяких сомнений, как верил в завтрашний восход, как верил в поражение Темного Лорда, как верил Джеймсу и всем его словам.  “Победим вам же, суки, на зло”. Их плечи соприкасались, и мысль непроизвольно сосредотачивалась на ощущении этого прикосновения: теплого и успокаивающего, кричащего: “он жив, в безопасности, с ним все хорошо”.  Сириус прикрыл глаза, глубоко вздохнул, подавляя привычное желание придвинуться ближе — еще и еще и так до тех пор, пока не соприкоснется вся площадь тела, пока они не придавят друг друга своим весом и не почувствуют как гулко и быстро бьются сердца, подстраиваясь под чужой такт.  Обычная тихая ночь. На секунду могло показаться, что все снова как раньше: есть лишь они да прохладные порывы ветра, скрип досок да хлюпанье луж под ногами.  “Ничего, ничего неизвестно наперед, кроме этой секунды”. Тем страшнее, когда наступает рассвет.  — Знаешь… я боюсь умирать, — стыдливо признался Джеймс, потирая замершие пальцы. На мгновение он позволил себе выглядеть зажатым, несчастным — совсем не похожим на себя самого, — но только за тем, чтобы как можно скорее стряхнуть искренность, избавиться от нее с усталым остервенением, как от очередного проявления слабости, недостойной его.  Сириусу захотелось переплести их пальцы, зарыться носом в торчащие волосы. Может, прошептать в висок что-нибудь глупое, бессмысленное, покрывая его частыми, легкими поцелуями. “Спрятать, спрятать ото всех. Умереть вместо него”. Но все, что он мог — сказать бескомпромиссно и твердо: — Ты не умрешь.  Но что Джеймс презрительно фыркнул.  — С каждым днем взаперти, Падс… Даже не знаю, как описать и не показаться параноиком… но каждый день как последний.  Сириус нервно сглотнул. — Чепуха, Пронгс. Полная херотень.  — Такое чувство будто вот-вот. Быть может, прямо сейчас. Когда я стою рядом с его кроваткой… и что не сделай все равно не сможешь спасти, — голос друга дрогнул и Сириус чуть не вскрикнул от ярости. “Как смеют они, эти твари с татуировкой, управлять тобой?! Как смеют вынуждать таиться и прятаться от ужаса перед их подлостью?!”  В чем, в конце концов, виноват годовалый ребенок? Пусть лучше свершат расправу над Сириусом самим. — Мы спасем его, Пронгс. Непременно спасем.  Джеймс будто не слышал.  — Могу я рассчитывать на тебя, если?.. Сириус все-таки сжал его пальцы. Сжал крепко, до хруста.  — Конечно. Даже не спрашивай. Джеймс стиснул его пальцы в ответ.  — Падс… Знаю, ты… но я давно хотел сказать… Ох, черт! Кто бы мог подумать, что прощаться так сложно, да? Джеймс расцепил их руки и устало потер лицо, на котором играла горьковатая, насмешливая улыбка. Джеймс храбрился из последних сил. Ему было важно не дать слабину, показать собственным примером, что… “…нам нечего бояться! На нашей стороне справедливость. Это им в пору трястись и оглядываться. На их стороне лишь зло”… Сириус почувствовал, как внутри все кипит: гнев, раздражение, обида.   “Ну каков идиот! Уже собирается на свои похороны!”  Прощание… Сама идея дика и несуразна, фантастична до невозможности. Джеймс и умереть? Да и еще и так бесчестно: обезоруженный, загнанный в угол? Лучше попробуйте, жалкие трусы, сразится с ним один на один!  Сириус взволнованно тряхнул головой, чувствуя, как самообладание ускользает. — Нет-нет-нет. Даже не думай! Никаких прощальных речей! Ты не умрешь, слышишь?! Ты. Не. Умрешь. Я не позволю! Я буду охранять твой дом как пес, хочешь? — со слабой надеждой спросил он, —  Я…я…. Я убью их всех, хочешь? — повторил вопрос. Друг не отвечал, рассеянно глядя прямо перед собой, и стискивал челюсти, словно напряженно о чем-то размышлял. — Скажи, что хочешь, — шепотом. — Нет, Падс, не хочу. Джеймс уже смирился с выдуманным концом. “Идиот, идиот, идиот”. — Пронгс, ты не можешь говорить серьезно. Неужели не доверяешь Питеру? — Конечно доверяю. Но вдруг его убьют?  — Чары не рассеются, пока он не назовет пароль. — Что если его будут пытать? — Он продержится столько, сколько надо. Это же Питер. Самый терпеливый из нас.  “Если понадобится, я лично отрежу ему язык”. — Вот и я, Падс, не могу понять, где мы могли просчитаться. Каким образом пророчество все равно могло бы свершиться.  — Пророчество? — Сириус презрительно рассмеялся. — Веришь той сумасшедшей тетке? Да настоящего прорицателя лет пятьдесят никто не видел.  “Мы изменим судьбу. Мы и ее перехитрим”.  — Послушай, Падс… — Джеймс посмотрел прямо в глаза, и этот взгляд, холодный, уверенный, жесткий, поднял в груди Сириуса неуместную нежную волну, упрямо накрывавшую из раза в раз, день за днем, без особых причин, но так же интенсивно как в первый. — Понимаю, это кажется глупым, но, Мерлин, как я устал сидеть без дела. Как я устал получать плохие новости и знать, что бесполезен. Знать, что для остальных я смертник, закованный в кандалы. — Чепуха, — отмахнулся Сириус, проглатывая желание прижаться к нему сердце к сердцу, — Ты будешь полезнее многих, кто ошивается на улицах в эти дни. А остальные пусть думают, что хотят… все равно ведь нихера не понимают. Джеймс скептически выгнул бровь.  — Послушай, многие сейчас теряют надежду… — начал Сириус. — И я не исключение.  — Нет, неправда. Ты как раз-таки тот, кто всегда находил слова утешения. Помнишь, как подбадривал всех на собраниях? — “…нам нечего бояться…” —  Как вел за собой во время опасных маневров? Я, конечно, не такой мастер запудривания мозгов, — Джеймс хмыкнул, — но скажу как могу: выживи, Пронгс. А об остальном я позабочусь. Помогу кому надо. Повоюю с теми, кто нарвется. За нас двоих. По рукам? Джеймс кивнул. — А ты просто пережди. Доверься мне, а не какому-то там предсказанию. Доверишься?  — Какой глупый вопрос, — Джеймс похлопал Сириуса по колену, провел по нему ладонью, медленно и целенаправленно, словно жест его успокаивал. — Тогда и нехуй раскисать. Прорвемся. Пошли б все нахер!  Джеймс улыбнулся, не убирая руки, и Сириус снова схватил его ладонь, притянув к себе обеими руками, ласково провел большими пальцами по костяшкам, еле сдерживая предательский порыв покрывать эту грубую, дорогую сердцу ладонь мягкими, многочисленными поцелуями.   — И все-таки позволь мне сказать.  — Что? — Если я вдруг… — Ой! Ты опять со своим прощанием? — поморщился Сириус. — Да. — Тогда молчи.  — Падс, не отворачивайся! Просто выслушай.  — Не хочу.  — Падс… это важно.  Сириус драматично вздохнул. — Ла-адно, валяй. Потом посмеемся над этим.  Джеймс поежился. Сосредоточил взгляд на их переплетенных ладонях. — Никогда не говорил об этом, но… честно, пытался сказать… и… короче… — вздох —  люблю тебя, Падс, — горячий взгляд, — Как любят собственную плоть, понимаешь?… — короткое движение пальцев. Тишина. Тихая ночь, что подходит к концу, не успев и начаться. Приближается робкий рассвет.  — Я это к тому, что… Переживи нас всех, к чертовой матери! Так, чтобы Гарри узнал, какой ты, если вдруг нам с Лили не удастся с ним познакомиться. По-настоящему. Когда дети все помнят, — заминка, неровное движение горла. — Пусть лучше он узнает тебя. И тогда, уверен, ему все станет ясно… тогда он узнает и меня. Джеймс резко замолк. В груди у Сириуса невыносимо пекло. Будто его уже поджаривали на адской сковородке.  — Пфф, мог бы и не тратить на эту пафосную чушь кислород... — сказал он, задыхаясь, — Разумеется, я присмотрю за мелким. Я ж его фея-крестная!  Джеймс несколько раз покивал, поджав губы, как бы давая понять, что не сомневался в ответе. Видимо, важным тут было другое…  — И Пронгс, — горло пересохло так сильно, что царапал каждый звук, — я тоже… тоже люблю тебя. Выживи.  — Пока ты жив, я никогда не умру.

***

Но ты теперь только тень. Молчаливая, неосязаемая, неотступная.  Знаю. Понял, еще когда смотрел на тебя в школьном коридоре — такого смелого и переполненного праведным гневом. Первокурсник с рассеченной губой и крепко сжатой палочкой — неуклюжий, еще не опытный дуэлянт, зато самонадеянный до безрассудства, устрашающий придурков одной только силой энтузиазма, сочившейся из каждого телодвижения, взгляда, слова. Я понял, стоя рядом с тобой, плечом к плечу, готовый отразить любой удар, готовый принять любой удар (пускай и самый унизительный). Твой однокурсник, совсем на тебя не похожий: опытный (меня учили дома основам волшебных боевых искусств), куда менее заинтересованный в наказании и куда больше в акте жестокости, лишь в общих чертах знакомый с понятиями равенства и справедливости… я понял, что из всех сторон, какие существуют в мире и какие возможно занять, я предпочту ту, на которой окажешься ты. Ее одну я не подвергну сомнению.  К ней одной я чувствовал всю свою детскую жизнь безотчетное, но непреодолимое тяготение. 

***

Ночь. Январь. 1976.

— Кто? — спросил Джеймс, чей горящий взгляд заставил Сириуса вздрогнуть от восхищения.  Он стоял перед ним – прекрасный в ярости, не способный к сочувствию, – и позволял жестокости – единственному языку любви, которому учили в доме Блэков, – завладеть им: отравить умный взгляд, утяжелить самодовольную позу – и захватить Сириуса, измученного одной злобой, но мгновенно очарованного другой. — Неважно, —  пробурлил в ответ, улыбнувшись, и поперхнулся слюной и кровью.  Слизь стекала по подбородку, испачкав рубашку, джинсы, асфальт… стала последним внятным ощущением, — зловонная как гнев матери, липкая как проклятия отца, тошнотворная как мольбы брата, — она словно очистила организм от интоксикации, погрузив в водоворот тьмы и неразборчивых голосов.  — Сириус! Сириус! Снова роскошная гостиная, освещенная тусклым зеленоватым светом ламп.   — Слышишь меня?! Перед камином стоит, направив палочку на родного сына, Орион Блэк – отец, папа, рука которого ни за что не дрогнет. Как и ни один мускул на холодном лице.  — Очнись, Сириус! Концентрируйся на голосе! На голосе!  Крики, ругань, мерзкие слова. Старинный проклятый дом с проклятым одержимым семейством. Никто из них – редкостных тварей – не достоин ни пощады, ни прощения.  — Не смей терять сознание! Не смей умирать, придурок!  Да пошли бы они все к черту.  Резкий гнилостный вкус на языке выдернул из забытья.  «Костерост, бля».  Сириус начал инстинктивно отплевываться, но чья-то рука зажала рот, вынуждая проглотить зелье целиком. — Падс? Живой? Сириус простонал: — Боюсь ненадолго. Кости ломило, а мышцы сводило тупой непрекращающейся болью. — Сейчас все залатаем, — нарочито расслабленно твердил Джеймс. — И не такое лечили. Пару тонн экстракта бадьяна и будешь как новенький. Сириус хмыкнул, но тут же поморщился – где-то под ребром прошел рвущий болезненный импульс. — Где болит? — Везде. — Фигово. Джеймс палочкой разорвал футболку («Моя любимая вообще-то!», «Ой, не заливай!»), открывая доступ к ушибам, и принялся аккуратно наносить невероятно вонючую жгучую мазь. — Ау! — Потерпи, потерпи. Сириус стиснул зубы, наблюдая за другом, чье лицо только сильнее омрачалось, пока руки лечили синяки на груди… — У гиппогрифа боли, …животе… — У гиппокампа боли, …боках. — А у Падса не боли. «Джеймс никогда не перестанет издеваться», закатив глаза, подумал Сириус. И хотя выражение его глаз оставалось убийственным, голос был привычно насмешливым и непривычно ласковым одновременно. Так, должно быть, в нормальных семьях разговаривают с детьми — как с глупыми низшими существами — жалостливо, мерзопакостно присюсюкивая. Противоречивые чувства раздирали его: злоба на собственное бессилие с одной стороны и жгучее, плавящее тепло от внимания и заботы Джеймса с другой. Приятные зависимость и покорность, близость и доверие… вперемешку с унижением, раздражением… — На тебе живого места не осталось, — шептал Джеймс и дул на ранки. — Моя ты бедняжка! ...слабостью… Нет. Сириус не мог выдержать такого сочувствия!  «Пускай им наслаждаются бесхребетные неженки!»  — Спасибо, дальше я сам, — с трудом выдохнул он, приподнимаясь на локтях. Джеймс тут же преобразился: отбросив жалость, сердито прижал Сириуса обратно на диван. — Не смей шевелиться, — отдал приказ, сильно стискивая плечо. — Хочешь, чтобы все мои усилия пошли прахом?! — Не командуй, Пронгс! А то как же свобода воли? — Оставь ее мертвецам. Сириус хмыкнул. — Я пока не умер. — Угадай благодаря чьим стараниям! — Лучше угадай вопреки чьим желаниям, — мрачно огрызнулся он. Джеймс замер, раздумывая. Его лоб украсила милая хмурая бороздка, которую так и хотелось погладить пальцем — настолько выразительной та была. Впрочем, Сириус так и сделал. Бороздка исчезла и Джеймс сказал:  — Я убью их, — вот так просто, как дважды два, с холодной обреченностью в голосе, как бы подтверждавшей: он действительно сделает это. Он не хочет, но ему придется их наказать. — Пронгс... Не стоит марать руки, — презрительно заявил Сириус, неприятно пораженный согревающим эффектом кровожадного обещания, —  Слишком много чести.  Джеймс замотал головой, явно не соглашаясь. — Ой, не веди себя как олень! Это правда: мои родаки не заслужили твоей благородной расправы! — Значит, это они? — констатировал Джеймс, вздрогнув. — Кому, как не им… — хищно улыбнулся Сириус, и его лицо исказил глубокий, впалый взгляд, вселявший во всех необъяснимый ужас. Во всех, кроме Джеймса, разумеется. —  Не доставляй им удовольствия, Пронгс… Оставь… Пускай задохнутся в собственной злобе.  — Я все равно отомщу.  — Ты вообще слышал, что я сказал? — Такое нельзя спускать с рук! Предлагаешь оставить как есть? Без расплаты за последствия? — следующие слова Джеймс точно выплюнул: — Предлагаешь вернуться домой? — Ни за что, — Сириуса передернуло от одной только мысли снова почувствовать над собой их контроль, — Но, честно, лучшее, что мы можем сделать — не нарываться. Это сегодня я смог сбежать. А потом? Джеймс хмуро уставился в пол, кусая губы. — Неужели ты позволишь им жить дальше, как ни в чем ни бывало? — спросил он неверящим тоном. — О, дорогой Пронгс! Мне и позволять ничего не надо: их жизнь (впрочем, как и моя) прежней больше не будет. Они сдались, уступили! — Сириус расхохотался. — Думали продавить меня, а получилось наоборот. — О чем ты? — Я больше не Блэк. Меня лишили наследства! Выжгли пятно на родовом древе. Лицо Сириуса — изувеченное лицо с идеально правильными чертами — ликовало, излучая почти осязаемое сияние.  Джеймс неуверенно хмыкнул.  — И это хорошая новость? — Великолепная!  — Что ж... Тогда я рад. А побои, я так понимаю, на прощание? — Видишь, как милому папеньке и любимой маменьке не хотелось меня отпускать! Хотели, чтобы я позабыл как ходить! Так и кричали: “ты не встанешь, не встанешь!” Но я встал. Даже в ноги им плюнул. И ушел. Видел бы ты их лица!  Сириус смеялся и каждый смешок отзывался острой болью. Сводило все: от лицевых мышц до тазобедренных суставов, — но он не мог перестать хохотать. Запоздалое облегчение разливалось по сосудам вместе с кровью, каждый вдох был вдохом торжества.  Он жив. Он свободен. Он с Джеймсом. Он не вернется в этот дом никогда!  “Получите, суки! Вот вам! Вот вам всем!” И пускай казалось, что завтрашний день не наступит, пускай он теперь безымянный, бездомный и в карманах нет ни гроша — по-настоящему важным представлялось другое: больше некому им помыкать.  “Сам по себе”.  Может идти куда пожелает, вытворять, что вздумается (не то что бы раньше он себе в чем-то отказывал), надевать любую одежду, слушать какую угодно музыку, общаться, дружить, жить с кем захочет… …поэтому он здесь, рядом с Джеймсом. “А где же еще?” Джеймс наблюдал за Сириусом со слабым отблеском веселья, не разделяя его в полной мере, но желая понять, перенять: — То есть… ты им благодарен что ли? Сириус усмехнулся. — Еще чего. Просто… это ж позорно. Избавиться от родного сына, я имею в виду.  Джеймс медленно, но с точностью зеркала повторил усмешку друга.  — Что? Понял?  — Да, — кивнул он. — Твой план в том, чтобы… пошатнуть династию типа?  — Угу. Скандал обеспечен. Этот проклятый род сдохнет на мне, обещаю. А Регулус сам себе могилу выкопает, тут и делать ничего не придется. Знаешь, что нашел у него в комнате? — Что? — Блядский алтарь пожирателям смерти! — Сириус опять истерически рассмеялся, а Джеймс мгновенно помрачнел, — Фотографии там всякие чуть ли не с сердечками на углах, записочки любовные.  — На столе? — И на столе, и на стене, может и под подушкой что-нибудь прячет — не проверял. Противно стало до тошноты.  — Это… движение — пренебрежительно бросил Джеймс, — набирает размах. Сириус кивнул.  — Он еще не вступил? Не знаешь? — Я не видел на запястье клеймо. Хотя, может его теперь на заднице выжигают.  — Это очень серьезно, Падс. Это прям, — Джеймс провел рукой по волосам, — пиздец. — Знаю.  — Что делать? Сириус фыркнул.  — Ничего. Что тут сделаешь? Я пытался с ним поговорить, но там как со стенкой. “У нас отбирают наш мир, Сириус. Мы лучше них, Сириус. Мы должны управлять ими, а не наоборот, Сириус”... Каков идиот…  — Может, его еще не поздно оттуда вытащить?  Вместо ответа Сириус зло рассмеялся.  Джеймс хмурился, глядя на него, будто знал, что неуместное веселье друга лишь следствие нервной болезни, порожденной перенапряжением, стрессом… и да, еще и кровотечением до кучи.  — Падс, твоя рана на животе! Доржался, бля.  Сириус пожал плечами. — Буду ржать сколько захочу! Не трогай!  Ощущение холодных пальцев на горячей крови раздражало. По телу пронесся предательский импульс, слишком новый, чтобы привыкнуть, но крепнущий с каждым днем. Он хлопок в животе и вибрация на коже.  Дурацкая болезнь, дурацкий симптом.  — Не трогай, я сам.  Джеймс устало закатил глаза.  —  Дай залечить.  — Нет.  — Сириус.  — Джеймс. Суровый бескомпромиссный взгляд дрогнул, смягчился: — Падфут.  — Пронгс? Джеймс осмотрел тело Сириуса с причудливой смесью нежности и гнева. Лицо то омрачалось, подернутое тяжелой решимостью, то озарялось потайным свечением, ласковым, как солнечный луч.  — Как ты не понимаешь? — выдохнул он, осторожно протянув руку и аккуратно дотронувшись до живота…  Сириус, зачарованный таинством действия, не мог шевелится, не мог протестовать. Он вдруг позабыл, зачем вообще сопротивлялся, если это касание, и есть все чего он хочет. Жизнь словно подводила именно к этому моменту — именно к этому дню и именно к этому часу, когда Джеймс скажет: — Твоя боль — моя.  И проведет рукой по животу. К черту титулы, наследства, да и весь гребаный мир, раз уж на то пошло — он поставит на кон что угодно ради этой короткой минуты, похожей на бред, сновидение, парадокс.  “Нужно прекратить”. Сириус никогда не поступал так как нужно.  Джеймс ласково провел пальцем по ранке, затем медленно наклонил лицо. Его теплое дыхание приятно щекотнуло, вызвав дорожку мурашек, а сухие губы собрали несколько капель крови, оставив на коже скорее мазок, чем поцелуй… Сириус шумно сглотнул. — Просто позволь себя вылечить, Падс, — прозвучал мягкий шепот. Сириус закрыл глаза, стараясь незаметно восстановить сбившееся дыхание, подчинить нормальному ритму бешеный пульс. — Валяй, — лениво ответил он, удовлетворенно заметив, что голос ничуть не дрожал, в то время как внутри все тряслось и твердило:  “Пожалуйста, продолжай”. Сириус не знал сколько времени прошло. Может, он здесь уже сотню лет и события минувшей ночи  происходили не с ним, а может пару секунд — настолько приятных, что они плетутся и тянутся, не желая подходить к концу, как если бы их замедлял дофамин.  Лекарства действовали. Дышать становилось чуть легче, и тело все меньше саднило.  — Сможешь перевернуться на спину? — Смогу. Не калека, — продолжал  разыгрывать безразличие Сириус, пока Джеймс касался губами каждой ссадины.  “Так нельзя”. Хорошо, что для них не существовало запретов.  От уязвленной гордости не осталось и следа — ее вытеснило бесстыжее, наглое желание быть объектом чужого сочувствия. Вместе с долгожданным расслаблением накрывало и непрошеное измождение. Бравада затягивалась вместе с рубцами, диссоциировала в жгучей мази, и на смену яркому кратковременному восторгу подступали тошнота, меланхолия и усталость.  Все усилия Сириуса, казалось, были направлены на попытки сдержаться и не зарыдать от эмоционального пресыщения, уткнувшись носом в диван, как обиженный пес. “Они выгнали меня”.  Нет (сжав кулаки). Это он от них ушел. И не вернется. Никогда-никогда. “И куда же ты пойдешь, сынок?! Тебе некуда, некуда идти, слышишь?!” Есть (впившись ногтями в ладонь). Есть куда!  — Пронгс?  Вопрос звучал приглушенно. Сириус говорил в подушку, не доверяя силе своего голоса.  — Да? — Мне негде жить. Джеймс невесомо поцеловал его в основание шеи, прежде чем наложить на это место, и так горевшее от прикосновения, жгучий экстракт бадьяна.  — В смысле негде? — спросил он озадаченно, — А у меня чем не устраивает? Сириус выдохнул (он не заметил, как задержал дыхание) и разжал кулаки. — И насколько я могу?.. — Эм… да хоть навсегда, Падс. Что за вопрос? И Сириус рассмеялся. От облегчения.

***

Теперь меня некому вести за собой. И знаешь, даже смешно, каким потерянным себя можно почувствовать, оставшись с пустотой один на один. Казалось бы, мне ли планировать дни с их нескончаемым однообразием? Мне ли блуждать в пространстве, ограниченном одной комнатой? Но я планирую и блуждаю, и только надежда на мщение не дает заморить себя голодом.  Но честно, моя жизнь — во всей ее протяженности — все равно представляется конченой. Она оборвалась на моменте заточения здесь и не возобновится, даже если удастся сбежать.  Да и куда мне бежать, Джеймс, если ты был моим единственным домом?

***

Утро. Январь. 1976.

Осторожничая, рассвет продирался сквозь штору. Луч света путался в волосах Джеймса, лежавшего рядом на диване, прыгал по нахмуренным бровям и сжатым губам, будто хотел стереть признаки негодования. Сириус всматривался в красивое лицо, отягощенное мрачными мыслями, и, казалось, не мог насытится зрелищем. Глаза так и впивались, так и скользили, испуганные ничтожной вероятностью никогда больше не видеть ни квадратных очков, ни прямого носа, ни широкого покатого лба. Джеймс казался ненастоящим, сотканным из света и пыли. — Падс, ты мог умереть сегодня.  Сириус насмешливо фыркнул. Вероятности его не пугали. — Нет, не мог. Не в твою, что называется, смену.  Джеймс устало зевнул.  — В этом, пожалуй, ты прав.  Странное чувство. Оно всегда было рядом, но то ли незаметно переоделось, то ли вылезло за границы привычных определений, раздувшись настолько, что больше не помещалось в груди. Абсолютно все как и прежде: та же комната, те же волосы и глаза, — но ты уже не можешь вести себя как раньше, не можешь отшутиться и отвернуться, не можешь не запустить руку в эти волосы, не можешь отвести взгляд от этих глаз. — Все равно не лягут ровно. — Да знаю. Это я так… просто, — Сириус сжал пряди чуть сильнее, потянув вперед, —  Придвинься.  Джеймс подчинился, закрывая глаза.  Они лежали так близко, что носы соприкасались. Джеймс расслабился. Его дыхание  постепенно замедлялось, пока Сириус перебирал волосы, наслаждаясь непривычной робостью пальцев. Может, его руки впервые дрожали так сильно. Может, он впервые боялся совершить грубое, неосторожное движение и разрушить момент. “Я помогу тебе. Всегда. Даже не смей сомневаться”, — вспоминал Сириус слова, скрепленные робким касанием губ — одних сухих и одних рассеченных — и мучительную, сладостную вибрацию тела.  Он никогда такого не чувствовал. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скорее выдумка, чем действительность.  “Не привыкай. Это сон”. Но как же хотелось повторить, проверить… Особенно когда друг лежит вот так — спокойный и уязвимый — и его лицо вызывает неудержимый, тошнотворный приступ умиления. — Уже спишь?  Ответа не последовало.  Странные мысли лезли в голову и казались такими естественными и правильными, что по-настоящему странным в них было только одно: отчего они не возникали раньше? Так глупо. Так противно. Что он, сопливый романтик какой-нибудь? “Ай, к черту. Не все ли равно?” И Сириус быстро, пока не передумал, пока знал, что остальное — ерунда, а из имущества осталась только текущая секунда, чмокнул Джеймса в губы. Джеймс чуть нахмурился, смущенный ощущением, вторгшимся в сон, и еле слышно выдохнул: — Лили?..  Сириус вздрогнул, отстранился, словно обжегся. Почувствовал, как нестерпимо горят подушечки пальцев и внешняя сторона щек, будто на них и впрямь проявляются волдыри. Все-таки выдумка. Все-таки сон. Он развернулся к другу спиной, плотно сжав веки, схватился правой рукой за футболку, (которую одолжил Джеймс), в том месте, где так предательски билось сердце, стараясь поскорее заснуть и все-все забыть, особенно последний, противоестественный приступ, не проходивший даже сейчас. Нужно задвинуть это чувство за границы сознания — туда, где оно дремало раньше, ничем не потревоженное: ни касанием, ни словом, ни взглядом, — туда, где оно жило раньше, никем не замеченное. Даже им самим.

***

Ты моя половина, Джеймс. Знал ты об этом? Отдавал ли себе отчет? Понимал ли, что делало со мной твое прикосновение, такое ласковое и теплое?  Почувствовал ли мой последний поцелуй, оставленный на твоей холодной окоченевшей плоти? Да, это ощущение, эта эмоция, эта слабость не была приятным открытием. Она просто была. И есть, Джеймс. И будет.  Будет, пока я жив. Будет, когда я умру. Я пытался вырвать эту ересь из сердца, но она никогда не вызывала во мне омерзения. Не по-настоящему, нет. Лучшее извращение, какое дано испытать человеку. Нежный, безобидный грех, которого ты не мог мне простить.

***

Февраль. 1976.

— Нет. — Нет? — Нет. — Ладно, — Джеймс постарался скрыть неприятное удивление, проведя рукой по лицу, — Чем хочешь заняться тогда?  Сириус растянул губы в зловещей улыбке. — Только не это. — Но я еще ничего не сказал!  — Я по лицу все понял.  — Ну и?  — Ты точно этого хочешь? Сириус кивнул: — Будет весело. — Ладно. Ладно! — Джеймс быстро сделал вид, будто бросать навозные бомбы в старост Слизерина было его затеей с самого начала, — Тогда в подземелья? — Да. Через тот проход только. — Который южный? — Который номер три. Не так давно они их пронумеровали. Для будущей карты, идея создания которой висела в воздухе не один год и только в последнее время стала воплощаться в реальность. — Для эффекта неожиданности типа? — усмехнулся Джеймс. Планировка замка в его голове отпечаталась лучше, чем дорога до дома. Сириус кивнул. — Только я знаешь что на этот раз хочу? — Что? — Помнишь то заклинание? Которое привязывает к предмету звук? Хочу попробовать на бомбах. Чтоб они орали что-нибудь, когда взрываются.  —  Голосом Пивза.  — Ну не, нафиг. Еще прилетит собственной персоной. Хер отделаешься потом. — Да-а. Как начнет затирать: “я с вами хочу! я с вами хочу!” — Джеймс изобразил писклявый капризный голос полтергейста.  — Я думал, я его в тот день прибью.  — Жаль он бессмертный.  Друзья усмехнулись.  — Поэтому лучше голосом старушки Минни. Или Слизнорта, — предложил Джеймс и Сириус энергично закивал, соглашаясь, чувствуя как в груди пузырится и шипит подобно газировке знакомое предвкушение риска, без которого он будто бы разучился дышать. — Но в следующий-то раз мы выпустим боггарта? Сириус вздохнул, произнес так, будто уступал из одного безграничного милосердия: — Валяй. Но при условии, что мы в случае чего не будем спасать этих идиотов. — Да… — неуверенно протянул Джеймс. — Но от боггартов все умеют спасаться, — добавил он тверже, — так что нам и не придется. Сириус скептически выгнул бровь.  — Главное — проучить. Чтобы больше не приставали к мелким в коридоре.  Сириус кивнул, похлопав друга по плечу.  Кто о чем, а он всегда о правосудии. И всегда с кулаками. “Когда-нибудь Джеймс увидит мир таким, каков он есть, — неправильным и уродливым, несправедливым и безжалостным, переполненным жестокими дикарями и высокомерными дураками, похожими на нас как похожи две стороны одной медали”. Мир, который гораздо сложнее его черно-белых представлений, подкупавших первобытной простотой. Представлений, сводивших все к примитивнейшей формуле: мы хорошие, они плохие. И точка. Никаких полутонов и противного липкого холодка по спине, когда в голове крутятся неотвязные, назойливые мысли: неужели и я немногим их лучше? неужели и я пойду на любую жестокость, лишь бы защитить своих? “Да. Да пойду. И пошли бы все нахер!” Часы пробили 11. Конец обхода.  Друзья были наготове. Скоро Джеймс подаст сигнал, и тогда Сириусу нужно будет быстро прицепить навозные бомбы к потолку и бежать в сторону западного коридора. Но что-то, как обычно, пошло не по плану.  — Филч, — только и буркнул Джеймс в зеркало и Сириус тут же сорвался с места, почувствовав долгожданный прилив адреналина, который так обожал.  — Слева? — Да.  — Прячемся в проходе под лестницей? — В идеале.  Они пересеклись на повороте, чуть не столкнувшись лбами.  — За мной кошка, — запыхавшись, но не переставая широко улыбаться прошептал Джеймс, и Сириус, ответив: “пиздец” — понял, что на его лице сейчас запечатано точно такое же веселое полубезумное выражение. — Что будем делать? Обездвижим? — И тогда нам полный каюк, если поймают. Нет… Нужно…  — Джеймс, быстрее!  — Подожди секунду. Я думаю.  — Время!  — Знаю. Можно… можно… — Я ее замораживаю, мне похер. Она уже здесь. Сидит пялит на нас.  — Погоди. Кхм-кхм. Ой! А кто это у нас тут такой хороший? — умиленно произнес Джеймс, для чего-то направляя в сторону кошки свои пальцы.  — Погладить ее что ли собрался? — неверящим шепотом спросил Сириус. — Джеймс, прием! Нас вот-вот найдут! Кошка угрожающе шипела, выгибаясь дугой и махая хвостом, но Джеймс игнорировал очевидные признаки недоброжелательности.  — Ну чего ты, киса? Неужели сдашь нас? Хорошая киса, хорошая, — сказал он, все-таки умудрившись почесать ее за ушком. — Будем  дружить? Мы не плохие ребята, мы просто заблудились.  Сириус закатил глаза.  — Покажешь выход? Глаза кошки сверкнули.  — Ну-ну, миссис Норрис, хорошая киса, хоро… АУ!  Кошка укусила. Капли крови проступили на подушечках указательного и среднего пальцев. — Фига она тебя. — Больно вообще-то, — обиженно бросил кошке Джеймс.  Миссис Норрис зашипела опять, оголяя клыки. Джеймс попятился к стенке. Сириус попытался оттащить кошку за хвост, но она царапнула его по запястью и, прыгнув на Джеймса, повисла на школьной робе. Джеймс, отбиваясь, навалился на стену и… провалился в темноту. Сириус согнулся пополам от шока и хохота и никак не мог успокоится.  Как же он обожал такие моменты! “Из них и складываются воспоминания”. Полнейший дебилизм — вся эта идея с самого начала отдавала обреченностью. Непродуманная спонтанная шалость только для них двоих, без цели и команды мародеров, способной на куда более изысканные планы.  “Которые, впрочем, тоже идут наперекосяк”. — Долго ржать будешь? Залезай, идиот, — буркнула темнота и крепкая рука потянула Сириуса за собой. — Повежливее! — Ой, простите мне мои манеры, принц Уэльский.   Помещение было узким, тесным и не понятно для чего созданным вообще.  — Чтобы мы спрятались, Сириус, не тупи.  Потрясающе. Новое, неизведанное место. Замок никогда не перестает удивлять. Интересно, сколько же еще в нем скрыто секретов? — И как мы раньше тут ничего не нашли? — Понятия не имею. Но место максимально тупое. Между доспехов, за каким-то гобеленом. Хуй найдешь.  — В этом, Пронгс, и весь смысл.  Джеймс закатил глаза.  — Ты понял, что я хотел сказать. Стратегически неудобное расположение просто. Много  шума прежде чем заберешься внутрь. — Ого, ты знаешь, что такое стратегия? — Да не, — Сириус почувствовал улыбку Джеймса даже сквозь темноту, словно она светилась, излучая тепло, —  Теряюсь в догадках. Как и ты, полагаю. Иначе не застрял б тут со мной.  — Ты меня плохо знаешь.  — Что, застрял бы? — Куда ты, туда и я. При любой стратегии.  — Подлиза, — ответил Джеймс, хлопая Сириуса по плечу. — Тут у стен, кстати, выступы есть типа скамеек. — Прям не тайник, а кабинет для важных переговоров.  Они сели, и их колени столкнулись. — Интимных переговоров, — заметил Джеймс, и они рассмеялись.  — Тише-тише. Слышишь? Джеймс прислонился ухом к стенке. По ту сторону раздавались приглушенные шаркающие шаги и скрипучий голос, яростное мяуканье и скрежет когтей по камню.  — Хоть бы не догадался.  — Да он тупой как пробка. Никогда мозгов не хватало свою кошку послушать.  — Ш-ш-ш, — Джеймс приложил к губам Сириуса палец и, чуть задержав, убрал, продолжая прислушиваться.  Сириус сидел неподвижно, стараясь не придавать прикосновениям большого значения, стараясь не думать о них вообще. Невозможная задача, когда и колени, и ладони, и дыхание смешиваются в темноте, а контуры тел размываются и кажется вы один организм — сиамские близнецы со сросшимися конечностями.   “Симбиоз”. Быть с Джеймсом приятно настолько, что наслаждение неотличимо от муки. Это чувство не помещается в груди, оно неизбежно выпирает, требует выхода… и до недавних пор Сириус не подозревал какого именно. Может, лучше бы он так и оставался в неведении. Новая часть его личности — запрятанная не хуже, чем этот альков, — сбивала с толку, заставляла продумывать каждое действие, взгляд или слово, чтобы ненароком не выдать себя и ничего не испортить.   Он не должен чувствовать такого. Он не может рисковать их дружбой.  Через пару минут все стихло: ни мяуканья, ни шагов.  — Фух. Наконец-то ушли. Я уж думал они тут на ночевку останутся.  Сириус кисло улыбнулся.  — Все в порядке? — Устал.  — Да… А до комнаты еще пять лестничных пролетов.  Сириус потер глаза. — Подождем пару минут. Они, наверное, пошли в сторону астрономической башни.   — Ты только не усни тут, — и Джеймс зачем-то издевательски потеребил его за щеку.  — Прекрати.  — Нет. Буду дергать тебя, чтоб не отрубился.  — Дже-е-еймс.  — Си-и-ириус.  — Просто не трогай меня, ок?  Джеймс в миг посерьезнел. Контуры лица в темноте выглядели слегка уязвленными. — Не любишь прикосновения? С каких пор?   Сириус нервно сглотнул.  — Не смешно просто вот и все.  — А я и не смеюсь. Джеймс погладил его по плечу, колену, руке. Сириус шумно вздохнул и закрыл глаза.  — Чего ты такой напряженный? Расслабься, все обошлось.   Джеймс переплел их пальцы, прижался лбом к его лбу, тихонько смеясь.  — Испугался, да? Думал, найдут?  Сириус фыркнул. — Еще чего.  — А что тогда? — Ничего.  Джеймс потерся носом о его нос. — Как скажешь, — и замер, прикрыв глаза. Сириус всматривался в его лицо, насколько позволяла поза, и видел каждую пору на коже, каждый волосок над губой. В полумраке черты лица скорее угадывались, выстраивались из воспоминаний, сглаживая все шероховатости, какие выдавал свет, и может поэтому (конечно только поэтому) казались такими красивыми, аккуратными, созданными для того, чтобы… “Пф-ф. Нет-нет-нет. Самое обычное лицо, каких миллиард”. Но если присмотреться чуть внимательнее, то сразу прочтешь незаурядный, исключительный ум, врожденную тягу к приключениям, бесконечный запас самоуверенности... “Ну и конечно же эгоцентризм”. Подлинная красота Джеймса в деталях: в том как искривляются губы в ехидной улыбке; как загораются глаза и выпрямляется поза в минуты решимости; как нелепо торчат его дурацкие волосы, которые все время так и хочется пригладить рукой. Красота в том, как смята его рубашка и небрежно завязан галстук, как из-под школьной классической робы выглядывают ярко-красные маггловские кеды, как он постоянно оглядывается в поисках чужого одобрения… как расслабляются его натянутые плечи, когда они остаются одни.   “Ничего особенного”. Сириус зажмурился, словно от боли. —  Все в порядке? — Да, — быстро (“чересчур быстро”) ответил он.   Тогда Джеймс шевельнулся, провел за ухом Сириуса пальцами, возвращая на место выбившуюся прядь. — Щекотно, — просто объяснил он, обводя по контуру ушную раковину.  Сириус, сглотнув, неосознанно повторил движение. Неужели Джеймс не слышит, как оглушительно грохочет его сердце, не замечает, как сбивается дыхание, как приливает кровь к щекам? Против воли, вопреки уговорам сознания. “Само собой. Как животный инстинкт”.  Какая глупость… Ничего ведь не происходит, они просто перешептываются, упираясь коленками, лбами, но колючая, назойливая мысль, что губы друга так близко и при этом так далеко, делает с Сириусом жуткие, отвратительные вещи, заставляет внутренности извиваться в такт мрачному похоронному маршу, который он играл перед матерью еще малышом. “Не смей фальшивить!” Но эти чувства, желания, ноты ощущались именно так — как фальшь.  — Пора идти, — сказал он, пока не сделал чего-нибудь, о чем пожалеет.  Джеймс зевнул.  — Погнали.  Но не отпустил его руки. 

***

Перебираю в голове воспоминания с тобой. Единственное, чего тут не могут отнять — это память. Но и она со временем угасает. Воспоминания жестоки. Они слишком тусклый отблеск момента. Его никогда недостаточно, чтобы пережить прошлое снова. Знаешь, в какое отчаяние меня приводят пробелы — когда я не могу в точности восстановить слова, положение рук, интонацию, взгляд?..  Жизнь стирается секунда за секундой, словно ее и не было. Не было моей поставленной на паузу жизни, которую я не имею права забыть, ускользающей от меня, как волна по песку. И нет омута памяти, чтобы сохранить ее, пронести невредимой сквозь этот затянувшийся долгоиграющий кошмар. Боюсь, я солгу сам себе, перепутав местами детали, — такие важные, когда они касаются тебя, — не сумею восстановить все в точности, так как оно было, и тогда потеряю, потеряю тебя навсегда.  Но пока я помню, ты будешь жить.  Клянусь, Джеймс, ты никогда не погибнешь. 

***

Март. 1976.

— Сириус, Сириус, — шепотом.  — Джеймс? — взволнованно. — Не спишь? — Да нет. — Можно?  Сириус молча подвинулся на кровати, накладывая заглушающее заклинание. Джеймс лег рядом, повернувшись на бок и подложив под голову руку.  — Она улыбнулась мне сегодня, — сказал он с дурацким, туманным выражением лица. Сердце Сириуса сжалось и от умиления, и от раздражения.  — И ради этого ты разбудил меня в такой час?! — Так ты ж не спал.  — Ну… я был на полпути.  Джеймс хмыкнул. — На полпути не считается.  — Не считается, если стряслось что-то важное.  — Ну так а я о чем? Она не улыбалась мне… никогда, пожалуй.  — Ты преувеличиваешь. — Думаешь? — с тошнотворной надеждой в голосе. — Думаешь, это что-то значит? — Конечно, — неохотно отозвался Сириус, изо всех сил старавшийся скрыть свое презрительное отношение к романтическим соплям.  — И что же?  — Пронгс, додумай как-нибудь сам!  — Ну Падфут, мне очень нужен совет! Сириус рассмеялся лающим смехом.  — И потому ты обратился ко мне?! — Ты знаешь, почему я обратился к тебе, — сдержанно заметил Джеймс, и Сириус посерьезнел.  “Ты почему-то понимаешь меня лучше других”. “Это от того, что другим сначала нужно стать такими же идиотами”. Сириус тяжело вздохнул. — Что я должен сказать? Джеймс неопределенно пожал плечами.  — Просто. Что думаешь.  Сириус нахмурился, сосредоточившись, подбирая слова, куда более грубые в мыслях, куда более щадящие на языке — исключение, которое он делал только для Джеймса. Всем остальным обычно доставалось по полной от его жесткой, холодной прямолинейности. — Эм… Я думаю, Пронгс, что Эванс… ну, короче, ты ей интересен, но ее это будто бы раздражает.  — Звучит как-то не очень…. Как думаешь, я когда-нибудь перестану ее раздражать? — Я не предсказатель. — Сириус, бля. Вопрос жизни и смерти вообще-то.  — Но я правда не знаю.  — Чем я вообще могу ее раздражать?  — Может, ты… чересчур показушный?  — В каком смысле? — Многое вытворяешь на публику. — И это недостаток?! — Спроси у Эванс.  Джеймс фыркнул. — Но она дружит с Нюниусом! С Нюниусом, твою мать! Неужели я хуже него?! Сириус поморщился.  — Конечно нет… Может, знаешь что? Ей нравятся идеалисты, как я понял. Что-то типа пай-мальчиков.  — Не может быть… — Ну, ты же видел как она злилась на тебя за тот пранк?  — Который в столовой? — Да и этот тоже. Хорошие мальчики так себя не ведут, — издевательским тоном произнес Сириус.  Джеймс закатил глаза и перевернулся на спину.  — Ясно.  — Расстроился? — Да нет. Не особо.  —  Это всего лишь мои домыслы, Пронгс. Сам просил.  Джеймс задумался, покусывая внутреннюю сторону щеки. — Знаешь, — наконец ответил он, повернув голову и встретившись с Сириусом взглядом, —  мне кажется причина в другом.  — И в чем же? — Она хочет меня испытать.  Сириус еле сдержался, чтобы не заржать.  — Ис-пы-тать… Я верно услышал? — Да. А что? Типа проверки на серьезность намерений.  — Угу. Серьезность намерений. А у тебя серьезные намерения? — Самые серьезные.  Сириус сглотнул. Неловко посмеялся.  “Абсурд”.  Ему все подколы над Эванс представлялись очередной глупой шалостью, скольких за время обучения накопилось не мало. А тут выясняется, что Джеймсу не все равно, что он размышляет по ночам, мается и не может уснуть. И когда это успело случится? Как Сириус мог не заметить? “Возился с собственными откровениями”, — мрачно пронеслось в голове.  — Она тебе нравится по-настоящему, да?  Джеймс кивнул.  — Хочешь сказать, что влюбился? — Угу. — И как ты понял? — Ну как! Как и все, не? Сердце там чаще стучит, ладони потеют. Все дела… У тебя никогда такого не было? — Нет. Джеймс смутился.  — Странно, — буркнул он себе под нос. Сириус насмешливо улыбнулся.  — Что, Пронгс? Думаешь, я ненормальный? — Нет. “А зря. Я не просто ненормальный, я больной”.   Его пульс спокоен, но оглушителен, ладони сухи, но дрожат. Его голос тверд и мысли ясны, и со стороны никто бы ничего не заметил, но внутренности день за днем поедало страшное, мерзкое знание, вызывало зависимость от близости и ощущения родства, порождало ворох грязных, неприличных желаний, которые всплывали, как не старайся задвинуть, которые вспыхивали по-новой, сколько не подавляй. — Или думаешь, — выдавливая беззаботный смех спросил Сириус, —  и мне стоит влюбиться в какую-нибудь девчонку и вести себя как одержимый? — Нет, не стоит! — огрызнулся Джеймс. —  И ничего я не одержимый.  — Уверен? Она тебе просто улыбнулась, а ты уже поплыл. Соберись!  Джеймс провел рукой по волосам. Сириус следил за каждым движением друга с зарождающейся тоской, словно в последний раз. Вчера казалось все принадлежит ему: часы в компании друг друга, тайные рукопожатия, ночные вылазки, шутки и пранки. А завтра, если не прямо сейчас, Сириусу найдется замена. Часы сократятся до минут. Он видел, что делает влюбленность со сверстниками.  “Отлипнуть и за обеденным столом не могут”.  Фу. — Пожалуй, позову ее в Хогсмид на этих выходных.  — Так держать, — почти искренне. Какая-то часть все равно страшилась перемен. — А ты? — спросил Джеймс странным голосом, — Пригласишь кого-нибудь? — В Хогсмид? Не-а.  — Вообще никто не нравится? — Не переживай. Без пары не останусь, — отмахнулся Сириус. Джеймс нахмурил брови, придвинулся чуть ближе и спросил доверительным полушепотом, как, бывало, делал на первом курсе, когда хотел поделиться секретом: — Но ты же не бросишь меня? Не променяешь на какую-нибудь красотку? — Что? Что за вопрос? — удивился Сириус.  — Отвечай.  — Нет, Пронгс, — Сириус шутливо приложил руку к сердцу, — Торжественно клянусь, что не брошу тебя гнить в одиночестве. Джеймс мгновенно расслабился и улыбнулся.  — Не откажешь, если позову в Хогсмид тебя?  Сириус усмехнулся.  — Когда я отказывал? Все время ошиваемся там вчетвером. — Я имел в… А, ладно. Отлично. Ты настоящий друг.  — Что ты имел в виду, Джеймс? — Да так. Сам не знаю, честно. Ерунда, не бери в голову.  — Ты имел в виду свидание что ли? Свидание со мной?! В кафе миссис Падифут?  Сириус рассмеялся, а Джеймс ударил его в бок. — Перестань! А вдруг я серьезно? — Думать надо! У тебя разве бывает по-другому? Только “самые серьезные намерения”! Джеймс возмущенно крикнул: “эй!”, — а Сириус развеселился еще больше. Тогда Джеймс заткнул ему рот рукой, но Сириус облизнул ладонь, тогда Джеймс навалился на него всем телом, но Сириус навалился ответ, и они боролись на кровати, ударяясь коленями и локтями, пока не устали и не легли обнявшись в странной, но удобной позе, растянувшись на матрасе по диагонали и скинув одеяло с подушками на пол.  — Пошли на свидание! — смеялся Джеймс. — А букет цветов будет? — Естественно! — А воздушные шарики в форме сердечка? — Пфф, куда же без них? — Что, даже поцелуешь на прощание? — издевательски выгнул брови Сириус. Джеймс пошевелил рукой, чуть сменив положение, нависая над другом. — Почему на прощание? Могу хоть прямо сейчас, — подыграл он. Сириус фыркнул, но сердце екнуло. — Не сомневаюсь. Может, меня уже и карета за окном ждет? — он сделал шутливое движение в сторону, будто собирался посмотреть на улицу, но Джеймс не пустил, прижав обратно и громко чмокнув в щеку. — Это должен был быть сюрприз! Они улыбнулись, но встретившись взглядами замерли, словно задумались. Их тела, как казалось Сириусу, соприкасались везде и сразу, и это ощущение физической близости обезоруживало, сковывало. На щеке ожогом горел отпечаток его губ, тогда как собственные сводило от бездействия, и хотелось то ли вырваться, то ли остаться так навсегда — в подвешенном, неопределенном состоянии, когда кажется возможно все, даже самая больная фантазия. — Скажи, что любишь меня, — потребовал Джеймс, — Скажи, что жить без меня не можешь! Сириус фыркнул, отводя взгляд.   — Еще чего! — Скажи! — Нет.  — Почему? “Потому что унизительно”. — Потому что неправда! — Не ври! Я знаю, знаю, что любишь!  — Нет. Ненавижу, прекрати, а-ха-ха-ха. Джеймс принялся его щекотать. — Прекращу, как только скажешь. — Ни за что, а-ха-ха.  — Какой… же… ты… вредный! — смеялся Джеймс, прерываясь на короткие поцелуи в шею, вызывавшие дрожь. — Не… скажешь? — Пронгс, — обреченно произнес Сириус. — Па-адс… — мягко улыбался он, — Просто признай! Это же так просто. На слове “просто” Сириус помрачнел. В его семье любовь что угодно, но только не “просто”. В его семье любовь — награда, которую нужно заслуживать, вырывать с костями и мясом, требовать, как требуют своих прав, защищать, как защищают свою репутацию. За нее дерутся до крови, из-за нее кричат от боли, она не признает ласки и нежности, ей не нужны ни взаимность, ни одобрение — только подчинение, надрыв, перелом, когда нет сил сопротивляться, когда некуда бежать и остается только сдаться. “Когда ты не достоин, не достоин, не достоин”. — Прекрати, — твердо попросил он. Джеймс вздохнул. — Зануда.  И убрал с ребер Сириуса руки.  Они молчали, освещенные слабым светом луны сквозь штору.  “Все просто”. Есть люди, не созданные для любви. — Через три дня полнолуние, — прервал друг тишину.  Ночь. Бег. Рев. Нарушение сотни запретов. — Повеселимся, — улыбнулся Сириус диковатой улыбкой, которую Джеймс повторил.  — Исследуем закрытую часть озера?  — И если останется время, предлагаю махнуть к кентаврам.  — Ну нет. Слишком опасно. Лучше держаться подальше от местных существ. — Думаешь, поймут? — Вероятность есть.  — Ну и ла-адно… — скучающе протянул Сириус. — Просто Ремус не хочет, чтобы кто-то узнал.  Сириус небрежно закивал. — Да-да, — ему было все равно на опасения Ремуса (“уж слишком их много”) — Тогда, может, отправимся туда вдвоем?  Джеймс улыбнулся той проказливой улыбкой, за которой обычно следовала порча школьного имущества, пара-тройка проклятых студентов и утомительная, унизительная отработка, как, например, чистка школьных унитазов. Та самая улыбка, из-за которой у Сириуса покалывало кончики пальцев от предвкушения. — На что тебе кентавры?  — Да просто так.  Джеймс скептически сощурил глаза.  — Или чтобы услышать предсказание? — Ой! К черту их предсказания!  — А что? Не хочешь узнать, что там в будущем? — Нет. Ни за что. Все равно ничего хорошего. Джеймс рассмеялся, невесомо погладил Сириуса по руке и, зевнув, мягко шепнул: — Если ты хочешь, то отправимся конечно. Для тебя что угодно, ты же знаешь.  Сириус не выдержал, расслабился, ткнулся носом в ключицу и сказал, как мог:  — Я хочу того же, чего и ты.  — Значит, решено. Кентавры, — широко улыбнулся друг, и Сириус подумал, что если ему хоть в чем-то в жизни и повезло, то только в том, что он встретил Джеймса.  Нет в мире другого такого волшебника и никогда больше не будет. Это собачье чувство, эта собачья преданность предназначались ему одному. Навек.  “Пока не подохну”. Джеймс страдальчески вздохнул.  — Нюниус бы только все не испортил. Сириус поморщился. — И чего он вынюхивает? Пора бы отучить его совать свой длинный нос в наши дела, не считаешь? Джеймс неопределенно хмыкнул: — У нас нет выбора. Иначе Ремусу… Грозит отчисление. В лучшем случае. Н-да… — Уверен, до этого не дойдет. Нюниусу смелости не хватит. От одной мысли наложит в штаны. “О нет! Не смей трогать меня, грязнокровка!” Джеймс не разделил легкости тона, поморщился, как и всегда, когда Сириус произносил не полит корректные выражения и строго заметил: — Нюниус кто угодно, но только не трус. Сириус фыркнул.  “Был бы смелым, ни за что не связался бы с пожирателями”.  — Ты слишком веришь в людей, Пронгс. — Ну кому-то же надо быть оптимистом. Они вертят земной шар и все такое, — зевнул Джеймс, глядя на Сириуса, — Но за это-то ты мне и нравишься, Падс. — За что? — За реализм. За независимость.     Сириус не смог сдержать усмешки.  — Что? Не согласен?  Сириус замотал головой.  — Да в смысле?! — улыбнулся Джеймс, — Ты очень независимый. Не поддерживать взгляды семьи… — Потому что они фашистские. — Не перебивай! Уйти из дома в шестнадцать… — Потому что дома пиздец. — Спорить со старшими, с учителями… — Потому что они неправы. — Ладно, сдаюсь, — вздохнул Джеймс, — Просто прими комплимент!    — Но как, если это неправда? — Почему? — Я не… независимый.  “Я всюду последую за тобой”. Джеймс хмыкнул.  — Аргументы? Сириус нахмурился, высматривая за развевающейся шторой лунный диск.  Как объяснить, что есть ветер и откуда он взялся? Не был ли он всегда где-то тут простой разновидностью воздуха? Как ветвь склоняется под его напором, как лист колышется под его мягким касанием, так и Сириус реагирует на Джеймса — как дерево на невидимый глазу поток. Как Луна лишь отражает свет Солнца, так же тускло светит и Сириус — самая яркая в небе звезда — отблеском чужого свечения.  — Независимым никто не нужен. А мне, — обреченный вздох, —  нужен… Нужен ты.   И это признание ощущалось как горькое, неминуемое поражение. Словно он сдался в бою, отбросив оружие в сторону. Неохотно, готовясь к худшему, Сириус повернулся, но встретившись с Джеймсом глазами, застыл, позабыл о чем говорил. Взгляд друга проступал сквозь темноту, обволакивал, как ткань, и обещал скорое возвращение домой, как обещает во время шторма маяк.  Сириус услышал его слова так же сдавленно, как если бы они произносились сквозь толщу воды:  — Ты тоже мне нужен, —  шептал маяк, —  и нить разговора оказалась потеряна. “Все просто”, — гремел беспокойный шторм.  Их руки задвигались в коротких осторожных движениях, словно прощупывали границы, и Сириус понял, что эти касания вовсе не шутка, что на самом деле в них скрыто значение.  — О чем думаешь? — спросил Джеймс, обводя пальцами его ключицу, плечо. — О том, как хочу спать, — солгал Сириус, проводя ладонью по крепким мышцам рук, спины. — Тогда спи. Кто мешает? — Ты.  — И чем же? — Хочешь сказать, что останешься тут ночевать? Джеймс пожал плечами. — Если ты не против. Сириус пожал плечами в ответ. — Валяй.  Тогда Джеймс улыбнулся и чмокнул его в щеку, притягивая ближе. Но Сириус не дался, развернулся спиной, распутываясь из переплетения конечностей и усиленно изображая безразличие. Джеймс недовольно вздохнул, обхватил его рукой, прижимаясь к спине и покрывая легкими частыми поцелуями его шею и плечо. Сириус вздрогнул, прикрыл глаза, инстинктивно откидываясь назад и прижимаясь к Джеймсу сильнее, провел рукой по руке, переплел их пальцы и крепко сжал. Скрытое значение, новое и при этом хорошо знакомое, набирало силу так же уверенно, как и все в жизни Джеймса, распускалось под завесой темноты легко и естественно, словно время наконец-то настало.  Новая глава. Часть их взросления вместе.  — Перестань. “Продолжай”. Джеймс послушно перестал, уткнулся носом в волосы и, пожелав спокойной ночи, засопел.   Сириус смотрел, как лунный свет падает их на переплетенные руки, делая прозрачными, будто у призраков, и думал о кентаврах… и их предсказаниях.

***

Как-то раз ты сказал мне: “в жесте больше смысла, чем в слове”, — и с тех пор, когда нам не хватало языка, мы прибегали к касаниям… помнишь?  Их труднее контролировать. Сложнее изобразить. Но отчего-то они точнее любых изощренных фраз, правдивее всяких научных законов. Их не нужно описывать и уж тем более объяснять. Зачем, если все и так ясно? Твое тело — продолжение моего. Часть меня, разорванная надвое пространством. Я никогда не верил во всю эту чушь про половины, которые нужно собрать, словно пазлы. Но сейчас, когда тебя больше нет, когда я знаю, каково это — тебя потерять…  …то, скажи, ну как тут не поверить? 

***

Июнь. 1976.

— Эй! Что ты делаешь? — Щекочу тебя травинкой, что непонятного?  Сириус закатил глаза, впрочем, не переставая улыбаться.  — Да… но зачем? Джеймс пожал плечами. — Просто так. Потому что хочу.  И продолжил обводить лицо Сириуса мохнатым кончиком колоска, словно по контуру.  Они лежали на земле, скрытые чарами и цветущим кустарником, и занимались ничем, как и всегда перед экзаменами, пока остальные только и делали, что суетились да нервничали. Где-то рядом спокойно и мерно плескалось озеро, и в ритмичном покачивании его волн мерещились голоса русалок. Солнечные блики плавали по воде и слегка слепили, а свежий запах листвы и цветущих растений раздувал и без того огромное чувство довольства, прочно засевшее в груди. С недавних пор.  “Какой же я плохой человек”, — думал Сириус с широченной улыбкой.  Ему бы стоило переживать и вымаливать у Ремуса прощение, а не лежать здесь, лениво обнявшись с Джеймсом, не выводить пальцами круги на его спине и не касаться линии роста волос на затылке, а страшно раскаиваться, бить в грудь кулаком, подбирать оправдания… или, для начала, хотя бы чувствовать себя глубоко виноватым. Но рядом с уязвленным, дрожащим от сдерживаемых эмоций голосом: “Понимал ли ты, что я мог убить его?.. что ты мог сделать меня его убийцей?” звучал другой — куда более лестный, куда более жестокий, и в общем-то единственный, который Сириус готов послушать: “Да. Ты облажался. И что? Я все равно тебя не брошу”.  — О чем думаешь? — шепнул на ухо Джеймс, касаясь травинкой уголка губ. — Угадай, — саркастично усмехнулся Сириус. — Вариантов не так уж и много. — Опять о Ремусе что ли? — Да.  — Забей. Все живы. Никто не умер. Секрет так и остался секретом, — расслабленно заключил Джеймс, словно нет вещи проще на свете, и поводил травинкой по кончику его носа. — Лучше подумай обо мне. Сириус сморщился, чихнул, и Джеймс рассмеялся, довольный.  — О тебе?  — Угу, — покивал головой он.  — А что с тобой? — Слушай.  Травинка в руках Джеймса скользнула по щеке Сириуса вниз, обогнула линию шеи, ключиц… достигла краев школьной рубашки. Медленно, пуговица за пуговицей, грудь Сириуса освобождалась от ткани, и травинка перемещалась дальше, теперь очерчивая мышцы груди.  Первой была буква “п”, затем “а”, “д”, ф” и так до тех пор, пока не сложилось имя — второе, настоящее, придуманное Джеймсом и им же выведенное на оголенном участке кожи. “П”,”а”, “д”, “ф”, “у”, “т”, “и”, “п”, “р”, “о”, “н”, “г”, “с”.  “Это достойно татуировки”.  Он набьет ее здесь, в том же самом месте, которое так близко расположено к сердцу. Она еще множество раз задушит его, и он будет пытаться соскрести эту надпись сухой истощенной ладонью.  — Ну что? Услышал? — спросил Джеймс, наклонившись так близко, что почти коснулся ушной раковины губами. — Услышал, — ответил Сириус, с трудом сдерживая дрожь, и зарылся пальцами Джеймсу в волосы.  Джеймс рассмеялся. — И что ответишь? Сириус, задумавшись, молча массировал череп друга, перебирал темные пряди, и если и хотел что-то сказать, то не умел подобрать подходящего слова.  — Не знаю, — хрипло прошептал он. — Тогда говори первое, что пришло в голову.  — Хорошо… И вот пальцы сами вывели в волосах символ — такие же движения палочкой, какие требуются для наложения Патронуса. Глаза Джеймса чуть расширились, словно от удивления, но в остальном он решил сделать вид, что не понял, — просто заправил травинку Сириусу за ухо и проворчал:  — И на что теперь похожа моя прическа? Небрежная, торчащая во все стороны разом — своей непокорностью как к приглаживаниям расчески, так и к действию косметических средств, она полностью соответствовала характеру Джеймса.  — Ну-у… такая же как и всегда, — усмехнулся Сириус, — как если бы в ней порылся нюхлер. — Эй!  Они рассмеялись. На душе было слишком легко.   Угрюмое настоящее наконец-то заканчивалось, как заканчиваются вопросы в тесте, проходило, как проходят волнение и стресс, стиралось, как стираются из памяти зазубренные даты гоблинских восстаний, и оставался только миг — короткий, леденящий сознание. Он заступал на смену раздражению, накатывавшему всякий раз, как предстояло возвращаться в родительский дом, он — большое, пьянящее счастье, заглатывающее всего целиком.  “Я не вернусь к ним. Не вернусь”. Впервые лето обещало быть спокойным, беззаботным — только Сириус, Джеймс и все, что взбредет им в голову.  “Никаких правил”. Чистый бунт. На душе было так легко, что Сириус по старой привычке ждал подвоха.  — Хотел бы я лежать так весь день, — выдал Джеймс.  Луч солнца танцевал в его спутанных волосах, подсвечивал, делая цвет медовым.  — И я, — выдохнул Сириус, не до конца осознавая реальность происходящего, не веря, что признается в своих желаниях вслух. Взгляд Джеймса вспыхнул, скользнул по приоткрытой части рубашки, и теперь по тому маршруту, где раньше перемешалась травинка, путешествовали огрубевшие от тренировок пальцы.  — Знаешь... я еще никогда себя так не чувствовал, — мечтательно заключил он. — Как? — спросил Сириус и собственный голос показался ему чересчур сдавленным, шепчущим, будто из легких выбили воздух. — О, ты знаешь как! — прошептал Джеймс, ближе склоняясь к губам Сириуса и почти касаясь их своими. — Разве не чувствуешь тоже самое? Сириус отвернулся, игриво улыбаясь, прикрывая от удовольствия глаза. Джеймс провел пальцем по его скуле, носу, спустился к подбородку, шее, поднялся к нижней губе и слегка потянул ее вниз, обнажая зубы. — Скажи как, — шептал он.  Сириус резко выдохнул. — Свободно. — И все? Сириус нахмурился, прислушиваясь к ощущениям. Кроме энергии, несущейся так же стремительно, как кровь по сосудам, кроме слепящей уверенности, что ему подвластны и ток судьбы, и движение времени, кроме довольства собой, было и что-то еще. Что-то прозаическое, звериное, плотское. Похожее как на томительный голод, так и на призывный барабанный бой.  — И все, — солгал он. Джеймс молча кивнул. Хотелось думать, что это разочарование мягкой тенью скользнуло по его лицу. Солнце пекло. Внутри все горело.  Друг прожигал его умными, внимательными глазами, и Сириус не мог вынести такого напора. “Что-то” внутри него трепыхалось и билось, как зверь, загнанный в угол. “Что-то”  развязывало язык в той же мере, в какой его сковывало, и невысказанные слова рвались наружу в виде запретного, неприличного действия.  В виде короткого, непристойного телодвижения. Оказывается, это так легко — податься вперед, — и так просто — коснуться губами губ, что не требуется никакого усилия. Стеснение отпадает само собой, стряхивается небрежным взмахом плеча, а здравый смысл теряет прежнюю власть и смело посылается к черту. Как странно. Еще неделю назад подобное поведение не представлялось возможным. А сейчас? Сейчас Джеймс смеялся в поцелуй, что жутко мешало. Сириус обхватил ладонями его лицо, слегка сжимая, и провел по нижней губе языком, требуя приоткрыть рот. Ненадолго, словно от неожиданности, Джеймс подчинился, но только затем, чтобы вновь отстраниться, вновь засмеяться и ласково улыбнуться, как взрослый улыбается расшалившемуся ребенку. Он погладил Сириуса по щеке, слегка прихлопнув, и растянулся рядом с ним на траве.  — И все, — повторил друг, потягиваясь, как кот.  Такое резкое прекращение близости — контакта кожи с кожей, смеси дыхания с дыханием, — ощущалось как падение вниз. К своему стыду, Сириус чуть не заскулил, чуть не притянул Джеймса обратно за галстук, лишь бы вернуть его вес, его запах, переплетение рук и ног.  “Ну уж нет”.  Сириус возьмет ровно столько, сколько Джеймс готов дать. И большего ни за что не попросит.  Облака вяло растекались по небу, формируя своеобразный узор. Ветер сменил направление, стал слегка холоднее, а воздух, казалось, переменил свой состав. Хотелось слепо следовать инстинктам, не сдерживаться и не размышлять подолгу. Хотелось просто быть — здесь, в одиночестве, в тишине, человек с человеком — и переживать один и тот же момент, разделять одну и ту же точку в пространстве.  Джеймс смотрел застывшим взглядом наверх, кусая внутреннюю сторону щеки. Сириус перевернулся на живот, придвинулся и положил голову ему на плечо. Джеймс обхватил рукой его спину, прижимая поближе.  — О чем думаешь? Джеймс невесело усмехнулся. — Да так, — драматичный вздох, — все о том же. “Крепко же она задела его самолюбие”, — подумал Сириус, еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза.  — Лили и половины тех слов не имела в виду, — ответил он то же, что и в прошлый раз.  — Но ее взгляд… Она никогда не полюбит меня, Падс.  Сириусу было сложно в это поверить.  — Как не любить тебя? Ты же Джеймс Поттер, — сказал так, будто этим все сказано. Впрочем, для него так и было. Джеймс хмыкнул, посчитав слова издевательскими. — Это-то ей и не нравится, — горько заметил он.  — Она просто не понимает.  — Не понимает чего? — Что тебя нельзя не любить, — глаза Джеймса источали нескрываемый скепсис, — Не веришь? Джеймс помотал головой. — Тогда слушай, — с наглой улыбкой приказал Сириус и залез на друга целиком, влекомый сиюминутным порывом.  Он ничего не боялся. Пусть Джеймс ударит его, если захочет: влепит пощечину или двинет кулаком  — Сириус поймет. Может, даже признает, что заслужил. Но когда возмущение плещется внутри так же яростно, как море в ураган, никакие воображаемые преграды не могут остановить. Что за нелепая, абсурдная идея, будто Джеймса возможно не полюбить?  Сириус повернул его голову к себе и коснулся губами волос… — За это, …бровей… — и это, …полуприкрытых век… — и это, … губ. — нельзя не любить. Джеймс вздохнул, приоткрыл рот, и они поцеловались: ласково, медленно… коротко.  — А Лили не любит! — вдруг озлившись, выпалил он. Сириус почувствовал под грудью странный укол.  — Пронгс?… — Ммм? — А ты хочешь ее любви? “Разве моей тебе недостаточно?” — Да, — быстро и без лишних раздумий ответил друг, отводя взгляд, напрягая мышцы тела, словно оборонялся от нападений.  — Тогда полюбит, — убежденно ответил Сириус, приглаживая волосы Джеймса в успокаивающем жесте, — Невозможно не полюбить, Пронгс, я же уже объяснил.  Как только она услышит его запах — такой особенный из сотни тысяч других, — древесный, напоминающий сразу и опасный густой лес, и пыльную библиотеку, как только увидит его настоящего — не заносчивого засранца, привлекающего внимание, как рупор или сигнальный гудок, а заботливого, верного друга, всегда готового прийти на помощь, — тогда она поймет. Ох, как она поймет. Поймет и не сможет отойти, раз узнает это сияние. Все равно что греться в лучах солнца или гореть в пламени костра — не скроешься, не убежишь, не спасешься. — А ты… ну, не ревнуешь? — осторожно поинтересовался Джеймс.  — А должен? — удивился Сириус. Джеймс пожал плечами. — Я бы ревновал, — загадочно ответил он, и внутри что-то болезненно сжалось.  — У нас не так… Не то, что… — подбирал Сириус слова, вдруг осознав, что подходящего не существует. — Мы больше, чем. — твердо закончил он, пусть и без всякой определенности.  Джеймс кивнул. — Да-да. Конечно.  И отвернулся, смущенный.

***

Кажется я не рассказал тебе сотни важных вещей. Почему? Не знаю, Джеймс. Правда, не знаю. Понимаешь, только когда потеряешь: ничто не дается навсегда и потому нужно спешить говорить. Ты это понимал. А я, как дурак, до последнего верил что все обойдется. И посмотри на нас сейчас. Куда привела моя вера? Лучшая моя часть погребена вместе с тобой: зарыта в земле и затянута травой, обреченная на безмолвие. А худшая пока еще цепляется за жизнь, как паразит, яростно бережет от дементоров остатки сознания, дорисовывая твой силуэт в темноте.  Отчего ты замолк? Зачем оставил меня здесь одного следить за полетом мухи, слушать брызги воды и лязганье цепей, безумные хрипы и протяжные стоны — песнь Азкабана без конца и начала, гимн заточения и мольба о спасении, — и медленно, бесповоротно сходить каждый день с ума?  Забери меня отсюда, Пронгс. Прошу, забери. Боюсь, я так больше не выдержу. 

***

Июль. 1976.

Жаркая летняя ночь. Вместо воздуха на улице взвесь пыли и песка. Фонари бросали на остывающий асфальт желтоватый электрический свет, и казалось где-то вдалеке все еще гремят барабаны с электрогитарой, а многоголосая охрипшая толпа подпевает, подпрыгивает и  бешено аплодирует. “Лучший день из всех”. Сириус обожал маггловскую музыку. Было в ней что-то стремительное, экспериментальное, порой совершенно бессмысленное, а порой переполненное осмыслением жизни и в общем своем размахе настолько пестрое и разнообразное, что заставляло потеряться, забыться в совокупности звуков. Сириус и сам немного играл.  Неловкие, кривые мелодии собственного сочинения в одиночестве, эпические произведения старых волшебников-классиков в родительском доме и безумные, ни на что не похожие маггловские рок-хиты в комнате Джеймса. — А вот этот бум-тум-бам-бам сможешь повторить?  — Да! Да! Крутейший момент. Попытаюсь. А если еще звук чарами усилить? — Тогда ты сыграешь величайший хит всех времен и народов, словишь секунду триумфа, и мама выселит нас нахер из дома, — торжественно подытожил Джеймс. Сириус рассмеялся лающим смехом. — Но рискнуть-то стоит, как считаешь? — Пф-ф, конечно. На крайняк уйдем к Питу.  Питер, хоть и был их соседом, проводил с ними мало времени, ссылаясь то на дела по дому, то на усталость, то на желание побыть одному. “Не нравится быть третьим лишним”.  Мысль доставляла Сириусу злорадное удовольствие. Поменьше времени с Питером означало побольше времени с Джеймсом, которого, как он понял еще на первом курсе, ему никогда не хватало. Нет, Сириус любил своих друзей. Ему нравилось проводить время в компании четырех мародеров: планировать пранки и практиковаться в магии, — однако неизбежно наступал момент, когда он уставал от общения и желал одиночества. Но только не с Джеймсом. С Джеймсом почему-то он мог разговаривать часами и чувствовать себя так же легко, как наедине с самим собой. “Мы и есть один человек”. Одна душа на два тела. Джеймс вдруг забарабанил ладонями по бедрам: — А еще там был вот такой прикольный куплет… — и запел, а вернее, проорал на всю улицу строчки.  Сириус с готовностью подхватил.  Они шли, обнимая друг друга за плечи, слегка покачиваясь, точно пьяные, и кричали, и смеялись во всю мощь своих голосов, и Сириус думал, что прекраснее момента уже не будет — можно хоть сейчас лечь на дорогу и умереть без всяких сожалений, легкомысленно провожая ночь, не дожидаясь следующего дня. Впереди только беззаботность и праздность, веселье и лень, жара и насекомые, вода, и пот, и Джеймс, с которым даже рутина не позволяла соскучиться.  Что еще может предложить ему жизнь, чтобы сделать счастливее? “Ничего”. Сириус ощущал себя цельным и нужным, уместным и важным в этом перенаселенном мире, где кому угодно найдется замена. В эту секунду он ясно и четко осознавал уникальность своей жизни, ее неповторимость и незаменимость. Все — даже неприглядные, черные полосы — внезапно представали в выгодном, ослепляющем свете, от которого в груди разливалось свободное, раскрепощающее чувство собственного достоинства.  Все шло как надо, как предначертано и казалось лучшим предсказанием из всех.   — “Мы живы, черт побери!”  — “И мы никогда не умре-е-ем!” Они остановились посреди безлюдной маггловской улицы, качаясь как ненормальные, подпрыгнули на месте, замахали руками, как на концерте, и запели, даже не стараясь попасть в тональность и ритм, а просто выкрикивая текст, словно в них кто-то вселился.  — “Слышишь, слышишь как ревет ночь!” — “Давай подожжем небо и улицы!” — “И мы никогда не умре-е-ем!” — “Такие как мы не могут упокоиться!” Вдруг окно ближайшего дома громко скрипнуло, и оттуда выглянуло разъяренное мужское лицо. Ноздри маггла раздувались похлеще, чем у дракона, а кулаки уже были угрожающе сжаты. Незнакомец обвел их выпученными глазами, набрал побольше воздуха в грудь и проорал со всей силы:  — Да заткнетесь вы когда-нибудь или нет?! — Казалось, до них долетела звуковая волна, поправив складки одежды, как ветер. — Уже второй час, придурки! Все давно спят! Джеймс замер, выждал паузу. Затем, натянув на лицо выражение издевательского сочувствия, приложил правую руку к сердцу, согнулся пополам в поклоне и произнес настолько аристократично, насколько мог: — Прошу меня извинить, милейший. Больше не повторится.  Сириус решил подыграть и тоже приложил руку к сердцу, небрежно перенеся вес тела на левую ногу, что парадоксальным образом придало ему даже больший светский вид, чем выделанная поза друга. — “Прости-и-и ме-еня, скажу я уходя-я…” — пропел он с презрительной, самодовольной улыбкой. Джеймс, не сдержавшись, громко захохотал, и Сириус вместе с ним, пока мужчина разражался проклятьями.  — Вы у меня сейчас доржетесь! Лучше валите отсюда! — А то что? — лениво спросил Сириус. Мужчина, рассвирепев от его тона, заорал: — А то полицию вызову, блять! — и швырнул в них цветочный горшок с подоконника. Сириус слегка отклонился в сторону и горшок пролетел мимо, разбившись. Черепки, комья земли и несчастный цветок теперь покоились на проезжей части. Друзья переглянулись, усиленно кусая губы и сжимая щеки, чтобы сдержать истерический смех, и одна и та же мысль (Сириус понял по блеску в глазах) посетила их в этот идиотский момент — они пропели:  — “Прошу прости-и-и и букет цветов возьми-и…” У мужчины задергался правый глаз. — Нет, вы издеваетесь что ли?! Хотите, чтобы я вышел вам задницы надрать?! Думаете, слабо?! Мужчина резко развернулся к двери.  — Ничуть не слабо… Только попробуйте удрать, суки! И Сириус и Джеймс тут же помчались прочь, периодически срываясь на смех, и шикали друг на друга, приложив указательный палец ко рту.  — Тише-тише.  — Погоди, но ты ведь тоже это видел? — Трусы с сердечками? — Нет. Тапочки с кошачьими ушками! — Что?! А-ха-ха-ха! — Тише! Ш-ш-ш… Наконец, они оторвались, и, запыхавшись, медленно приближались к Годриковой впадине. Их встречали знакомые дома волшебников, перекошенные под неустойчивыми на вид углами, узкие извилистые тропы, вымощенные еще в Средневековье, и плотный слой магии, пронизывающей каждый сантиметр небольшого, затерянного среди ворчливых магглов пространства. — Жаль колдовать нельзя. Еще смешнее бы вышло, — заметил Сириус.  — Что, подвесил бы его в воздухе?  — Ну или уворачивался от каждого удара, пока не выбьется из сил. Джеймс рассмеялся.  —  Или бы мы наложили защитные чары, и никто нас не услышал.   Сириус закатил глаза. — Защитные чары — скукотища.  — Ну-у знаешь… я бы так не сказал бы, — ответил Джеймс и потянул Сириуса в тень деревьев.  — Что ты делаешь? — улыбался он, послушно идя следом. — Во-первых, демонстрирую веселое применение защитных чар, — заявил Джеймс, приблизившись и обхватив лицо Сириуса ладонями, —  А во-вторых… то что хотел сделать весь вечер, — выдохнул он прямо в губы и ласково, уверенно провел пальцами по щекам, шее, затылку, почти заставив довольно зажмуриться, почти выбив из легких жалкий скулеж. Но когда взгляды пересеклись, и воздух будто уплотнился, с трудом проталкиваясь на вдохе, а время загустело, утяжелив даже малейшее телодвижение, притворяться показалось не только бессмысленным, но и невозможным.  Джеймс целовал тщательно, неторопливо, словно изучал, старался запомнить. Пускай его губы иногда прерывались, спотыкались, будто сдерживались, зато с них срывались неловкие, почти правдивые слова, которые Сириус не раз еще вспомнит.  — Я скучал. Очень-очень. Смешно. — Мы весь день были вместе! — Вместе и все равно как будто бы порознь, — парировал Джеймс без тени смущения, в очередной раз озвучивая мысли Сириуса вместо него самого.  Еще смешнее. Сириус поцеловал Джеймса чуть яростнее, захваченный приливом умиления, и на какое-то время они оба забылись, прерываясь лишь на короткие вдохи, пропуская мимолетные удары сердца.  — К тебе, кстати, клеились сегодня.  — Что? А. Точно. Та девчонка, которую Джеймс забавно прожигал глазами.  — Она хотела тебя. Ты не понял?  — Понял.  — И почему отказал? Сириус посмотрел на него долгим, немигающим взглядом, как бы задавая вопрос: “ты серьезно?” Но Джеймс сделал вид, что не понял.  — Потому что я не хотел ее, Пронгс. — То есть… тебе не нравятся девчонки? Сириус пожал плечами, уже чувствуя, как утомляет разговор.  — Нравятся. Просто не все подряд. — Хорошо. Какая тогда тебе нравится? — спросил Джеймс как-то странно, и Сириус насмешливо улыбнулся.  — Ну, например, Маккинон.  Джеймс покивал головой, отодвигаясь, размыкая объятие, но Сириус не позволил, притянув его обратно и спросив: — А какая разница, Пронгс? — Сириус прислонился к самому уху и прошептал еле слышно: — Я всегда выберу тебя. Только попроси.  Джеймс глубоко вздохнул, прижался так близко, что между ними не осталось никакого пространства, невербальной магией еще сильнее затушил фонари, полностью погрузив их во тьму.  “А ты выберешь меня?”  Хорошо, Сириус не додумался задать вопрос вслух.  —  Я не могу, Падс, — сдавленно. — Почему? — разочарованно. “Потому что я не девчонка?” Джеймс вдохнул, пропустил неудобный вопрос, как и всегда, мимо ушей и выдохнул: — Я просто хочу быть любимым, Падс… только любимым, — и лицо Джеймса, полустертое тусклостью света, было таким выразительным, красивым, каким, казалось, не было еще никогда. “Тогда позволь мне, позволь тебя любить”, — лихорадочно думал Сириус, покрывая поцелуями щеки, шею нашептывая бессмысленные: “знаю”, “понимаю”, “конечноконечноконечно”, — блуждая руками по спине, волосам как можно невесомее, аккуратнее, словно боясь спугнуть, но все-таки стремясь забраться под кожу.  — Слишком много, Падс, — Сириус замер, — слишком много… чувства, понимаешь? — Сириус закивал головой. — И потому… я не могу… нельзя столько чувствовать… понимаешь? Скажи, что понимаешь. Сириус молчал, прижавшись к нему.  — Скажи. — Нет.  Джеймс легонько рассмеялся, и смех вибрацией передался от тела к телу. — Ну что ж… тогда молчи. Как будто молчать было легче. Они стояли вдвоем, обнявшись, на углу улицы, и волшебство Джеймса скрывало их от любопытных глаз, а стыд удерживал гадкие, запретные слова на кончике языка. Сириус слышал его дыхание, слышал стук сердца, слышал незаданный вопрос и свой несказанный ответ, чувствовал подрагивание рук и дрожь волнующихся пальцев, и все потонуло в тени, столь плотной, что двигаться можно только на ощупь, и губы, которые его коснулись, были слишком сухими. Как у мертвого. 

Август. 1976.

— Чувствуешь? — Да.  — И что? “Что люблю”.  — Что дурак.  Джеймс рассмеялся. — Ну наконец-то!  Он поднял руки в воздух в торжествующем жесте, но только для того, чтобы с размаху опустить их Сириусу на плечи и потрясти как тряпичную куклу.  — Эй! — Да расслабься! Шучу.  — Знаю. Просто дерево подозрительно качается. Джеймс небрежно повел плечами. — Ну и? Не бойся, не упадем!  Стоило ему это сказать, как ветка угрожающе затрещала.  — Бля. — Сука. Они уже падали.    — Живой? — Спина-а-а, — поморщился Сириус, хватаясь рукой за поясницу.  — Ерунда. Заживет, — небрежно бросил Джеймс, ощупывая руку.  — Ты сам как? В порядке? — Блеск! Будто на матрас приземлился! — и Джеймс, чуть скривившись от боли, подложил ладони под голову, словно загорал на пляже, а не валялся на траве, еще влажной от утренней росы.   — Все равно не понимаю, что в этом такого... — То есть ты так и не почувствовал?! — возмутился друг.  — Не особо. — Ну пиздец. Я тебя вел, значит, на этот дуб просто так?!  — Просто объясни смысл. — Ну как тут объяснишь… Ветер, высота… — Ну да, но есть же метла. И крыша. И еще дохрена высоких продуваемых мест. Джеймс недовольно цокнул. Сириус усмехнулся, наслаждаясь его притворным раздражением. — Ну а риск? В риске, пожалуй, и смысл. Что прыгая на ветке свалишься сто процентов. — Ты же говорил: не упадем. — Но риск! Риск! Его-то ты почувствовал? — Ну была там одна секунда на чувство. Пока я падал, приземляясь на задницу.  — Вот-вот! Все в этой секунде! Весь смысл!.. Знаешь, в детстве (ну когда магия еще не особо мне подчинялась) я привязывал к дереву толстую веревку по типу каната и либо обматывал ее вокруг ног, либо держался за нее крепко руками, и падал спиной вниз… — Джеймс не без самодовольства поправил очки, — Смело, да? — Нет. Просто тупо. — Тебя всегда было тяжело впечатлить. Ну короче, прикол в том, что страшно всякий раз и до усрачки. Зато потом, после падения, так весело. Ну знаешь, когда страх типа лишается всякого смысла и остается только облегчение. — Облегчение, что не помер? — Типа того, да.  Сириус прыснул со смеху. — Теперь я, кажется, понял.  — И как? Не согласен? — Конечно согласен. Что-то такое испытываешь, когда летишь на метле или едешь на мотоцикле, нет? — Там есть контроль. А тут воля случая. Может я проломлю себе башку и сломаю кость, а может все обойдется и я побегу и дальше бить по кустам длинной палкой — тайна, покрытая мраком. — То есть такие у тебя были в детстве развлечения? Джеймс усмехнулся весело и громко.  — Ну да. Мы с Питом часто притворялись рыцарями. Сражались там на мечах. Деревянных.  — Из Питера так себе соперник.  Сириус периодически испытывал эти неуместные, нелепые уколы ревности: то есть как это у Джеймса есть друзья, с которыми он знаком дольше, чем с ним?! Для него самого жизнь до Хогвартса проносилась в воспоминаниях тусклой дымкой, все детские восторги размыты или напрочь вытеснены другими — куда более интенсивными, но настигнувшими позже. В школе. В кругу настоящих друзей. — Не скажи. Если он умудрится схватить длинную палку раньше тебя, берегись, бля. Проколет. Или если найдет мелкие камушки и начнет швыряться ими тебе прямо в лицо, то тоже приятного мало. Они рассмеялись.  — Дуэли на настоящих волшебных палочках куда интереснее, — ненавязчиво заметил Сириус.  Джеймс улыбнулся.  — И что ты предлагаешь? Магия летом запрещена.  И оба насмешливо фыркнули, уже подскакивая на ноги и вытаскивая палочки из задних карманов джинс.  — Экспеллиармус! — прокричал Сириус, специально промазав. — Пошел нахер! Я еще даже до барьера не дошел, — разумеется на заднем дворе Поттеров давно были размечены все дистанции. — Будь начеку! Я не Питер!  — О, поверь мне, я знаю. Но ударять в спину подло!  — Конфундус! — Протего! — Ступефай! Магия, злое веселье, адреналин… как же Сириус обожал эти минуты дикости — драки без победителя и проигравшего, где главное —  скорость реакции, ловкость и чрезмерно самоуверенный взгляд напротив. Сопротивляться его магнетизму бессмысленно — настоящее упражнение для силы воли, время от времени все равно дававшей слабину, как неизбежно разжимается мышца после сокращения, как неминуемо опадают с цветка лепестки.  В какой-то момент Сириус побежал, резко сокращая расстояние между ними, а Джеймс помчался прочь, умудряясь одновременно и отражать заклятья, и атаковать друга новыми, и выкрикивать всякие глупости, заставлявшие Сириуса хохотать.  Наконец, Сириус загнал Джеймса в угол — дальше только забор, за которым уж точно нельзя колдовать.  “Попался. Сзади земля магглов”, — злорадствовал Сириус, приближаясь вплотную. Но он недооценил дерзость друга — Джеймс с вызовом перепрыгнул через забор.  — Ничья! — вскрикнул он, махая руками. — Как обычно, — закатил глаза Сириус, перелезая следом.  Они пожали руки — как предписывалось по традиции дуэлей, — и запыхавшиеся, улеглись на траве.  — Нужно как-нибудь в воздухе попробовать. — Дуэль на метлах? Звучит опасно. — Звучит как то, что нужно.  Они улыбнулись.  Облака лениво перетекали по небу, деформируясь под действием ветра.  Сириус не понял, не заметил в какой момент это случилось, но вот они с Джеймсом уже лежали вплотную, касаясь друг друга везде, куда могли дотянуться. Без этой близости — то ли потребности, то ли дурной привычки, —  больше не обходился ни один день. Только так Сириус мог знать, что друг действительно рядом, а они на самом деле вместе — две половинки чего-то огромного, целого — смотрят в одну сторону и дышат в унисон.  Сириус провел рукой по животу, и Джеймс дернулся, вздрогнул. — Тебе неприятно, да?  Джеймс хмыкнул.  — Я не смогу жить… если перестанешь. Такое как называется?  У Сириуса пересохло в горле от прилива нежности, почти походившей на злость.  — Идиотизм. Джеймс рассмеялся, поглаживая Сириуса по спине, забираясь пальцами под футболку, проводя ими вдоль позвоночника.  — Полнейший, согласен. Я словно схожу с ума… И в то же время никогда еще не мыслил так ясно…  Сириус чмокнул Джеймса в шею. Тот поежился, пробурчав, что щекотно.  — Значит, неприятно, — констатировал Сириус.  — Нет, не отодвигайся. Холодно.  — Ну и? Укутайся в плед.  Джеймс закатил глаза, насильно прижал Сириуса, обхватив обеими руками, и закрыл глаза, уткнувшись носом в волосы. — Зачем, если есть ты? — Затем, что я не плед. Сириус начал вырываться, пихаясь и толкаясь, наталкиваясь на все большее сопротивление. Вскоре они начали драться, катаясь по траве, кусаясь и щекоча друг друга. Порой Джеймс срывался на поцелуи, покрывая ими те части тела, какие случайно попали под удар, и от которых Сириус отпихивался особенно яростно, пусть этот поспешный чмок доставлял ему огромное удовольствие.   Наконец, запыхавшись, Сириусу удалось придавить Джеймса своим весом и усесться, сцепив его руки в замок.  Джеймс криво усмехался. Очки съехали с лица и перекосились, волосы взъерошились еще сильнее, грудь вздымалась в попытке отдышаться — рассматривая его сверху вниз, Сириусу казалось нет в мире никого привлекательнее. — Смотришь так, будто хочешь убить, — рассмеялся Джеймс, что в ушах Сириуса немедленно приобрело соблазнительную коннотацию.   — А ты смотришь так, будто хочешь быть убитым, — прошептал он в ответ, проводя кончиком носа по кончику носа так невесомо, что касание было по большей части дорисовано воображением — так же как несостоявшийся поцелуй: Сириус только приоткрыл рот, мазнул губами по губам и лизнул языком ямку подбородка, как его грубо прервали: — Нет, я не готов умереть от твоей руки. Пусть лучше меня убьет кто-нибудь другой.   “Например, Эванс”. Настроение Сириуса подпортилось. Он отпустил руки Джеймса, и они тут же, внезапно и по-предательски, перевернули Сириуса на спину. — Тебе не надоело?! — застонал он, опять подвергаясь нещадной щекотке. — Слезь с меня! Убери свои руки, а-ха-а-ха-ха-а! — Не раньше, чем убью тебя! — и Джеймс, идиот, изобразил злодейский смех.  Внутри у Сириуса словно что-то щелкнуло. Они замерли, как замирают сердца перед падением. Глаза Джеймса смеялись и искрились, как фейерверк. “Сколько же там радости. Как у собачонки”. Друг медленно перевел свой восторженный щенячий взгляд на его губы, и тут в Сириусе пробудилось нечто хищное, собственническое, как у древнего человека или ревнивца из старинной трагедии, и набросилось на ничего не подозревающего Джеймса.  Джеймс слабо запротестовал, когда рот Сириуса завладел его, но, наверное, больше от неожиданности, потому что довольно быстро всякое сопротивление исчезло — Джеймс подчинялся любому движению: позволял коснуться языком языка, провести им по небу, неуклюже столкнуться зубами, даже прикусить губы, в которые Сириус тихонько мычал что-то нечленораздельное. Тело покалывало от удовольствия. Он словно и в самом деле умирал — спешил в предчувствии скорого конца, удивляясь, что Джеймс никуда не уходит, что он по-прежнему ему отвечает.  Когда воздуха совсем перестало хватать, они, тяжело дыша, отстранились. Джеймс приложил кулак ко рту и упал на спину. Не поправляя очков, волос, задравшей рубашки, не скрывая эрекции и испорченного настроения, он озлобленно смотрел на небо и проплывающие облака. Сириусу захотелось его ударить. Ударить больно — так, чтобы оставить синяк, вызвать кровотечение или хруст. Ударить так, чтобы он понял, что делает. Чтобы понял, какой он идиот. “Мы выше этого”, — сказал Джеймс как-то ночью, когда они увлеченно целовались, засыпая на одной и той же кровати.   “Не хочу все испортить”, — признался Джеймс как-то утром, когда в первых рассветных лучах ночные признания уже не казались такими правдивыми. Сириус с силой отодрал кулак друга от лица, пригвоздил к траве и молча посмотрел на него. Джеймс отвел взгляд, вырвал руку, встал, отряхнулся и сказал как ни в чем не бывало: — Пойдем. Нам еще маме помогать.  И Сириус молча последовал за ним, уперев задумчивый взгляд другу в спину.  

***

Ты во всем: в холоде камня, в жесткости матраса, в грубости прутьев решетки. Ты в радости солнца, в пении чайки, в прямоугольном кусочке неба.  Ты на кончиках немеющих пальцев, ты в спазмах пустого желудка, ты в грудной боли и в судорогах истощенных мышц.  Ты в шепоте озлобленного, черствого сердца. 

***

Ноябрь. 1976.

Час ночи. Вечеринка в самом разгаре: паршивая музыка звучала все громче, пустых стаканов на столах становилось все больше, как и неуклюжих танцев, сопровождаемых бессвязными, бессмысленными криками.  Потеряться сейчас проще простого. Толпа слишком поглощена собой.   Переливающиеся красноватые огни попеременно освещали гостиную Гриффиндора — простые изящные чары — сразу чувствовалась рука Джеймса. Что-что, а дни рождения устраивать он умел.  Отсчет секунд. Торт. Свечи. Трогательная речь. Вручение подарков. И, наконец, хаос. Все как полагается.  — Падфуту сегодня семнадцать! Так запомните этот день навсегда, твою мать! — проорал он, завершив таким образом пафосный тост и расплескав почти все содержимое стакана на ковер.  Они взобрались на стол — в центр комнаты, в центр внимания — и Джеймс крепко сжимал и тряс плечи Сириуса, смеялся сам, смешил его и смешил остальных, и так до тех пор, пока веселье не зажило своей жизнью, отодвинув повод на второй план.  Джеймс не мог без широкого жеста. “Пусть все знают. И пусть празднуют так, будто это их последний гребаный день на земле”.  Да класть Сириус на них всех хотел: на эти скучные, похожие друг на друга лица, осуждение или одобрение которых ничего не значит. Пусть они хоть в одночасье исчезнут, он и глазом не моргнет. Только противно смотреть, как Джеймс вьется перед ними, как добивается их уважения, и все ради мимолетного поощрения, которое не стоит и капли усилий.   “Когда ты наконец поймешь, что бесконечно лучше их?” К таким как Джеймс популярность приходит сама — вечный их спутник, по-другому и быть не может, —  и незаметно определяет каждый поступок: внимание становится потребностью, без которой они ощущают себя лишь наполовину живыми. Сириус же, как только понял, что публика безмозгла, а знаменитости — жертвы своей славы, меньше всего хотел быть человеком публичным. И тем не менее, его знали все. Знали как сына, родственника, бывшего наследника с фамилией, которую он презирал. “Мы им покажем, какой ты на самом деле”. Да класть он на них всех хотел.  Час ночи. Сириус стоял в углу и лениво потягивал напиток. Он ждал — терпеливый, как и всегда, — и подговаривал Ремуса позвать на свидание девчонку, глубоко безразличный к результату своих шутливых уговоров, заинтересованный только в том, чтоб поскорее свалить.   — Да она глаз от тебя не отрывает. Аж жутко.  Римус вздохнул. — Скорее это я таращусь на нее как маньяк.  — Иди. — Нет.  — Скажи ей, что жить без нее не можешь, и дело с концом. — Не-а, — Ремус отхлебнул сливочного пива, — Я знаю: твоим советам лучше не следовать.  — Ну раз не хочешь говорить сразу по сути, то начни издалека: твои глаза восхитительны, сиськи обворожительны… — Перестань.  На лице Ремуса читалось страдание.  — Перестану, когда позовешь ее уединиться в подсобке.  — Хватит, Сириус. Не смешно.  — Чего ты стесняешься, Муни? Неужели не хочешь зацеловать ее до смерти? Так чтоб имя свое позабыла?  — Все. Хватит. Я спать.  — Сразу к делу, значит? — Сириус!  — Муни, — коварно улыбнулся он. — Хочешь, сделаю все за тебя? Вброшу пару намеков, так сказать.  — Не надо!  — Мне несложно, — пожал плечами Сириус, залпом допивая стакан, и сделал движение в сторону девчонки.  — Даже не думай так поступать! Сириус! — А кто мне запретит? Ремус бросил на него свой коронный убийственный взгляд.  — Ах, точно. Ты же староста. Отправишь на отработку.  — Я твой друг, — ответил Ремус так, словно с ним кто-то спорил. Сириус вздохнул.  — А я твой. Так что расслабься и подойди к ней уже! У нее скоро глаза из орбит вывалятся!   Ремус неуверенно посмотрел в ее сторону, вздохнул и вдруг выдал ни с того ни сего: — Иногда я завидую вашей с Джеймсом самоуверенности. С вами кто угодно согласился бы потанцевать.  Сириус закатил глаза.  — Это потому что они ничего о нас не знают.  Ремус усмехнулся.  — Оно и к лучшему, полагаю.  — Оно нам на руку, Муни! Иди и очаруй ее своей таинственностью! Шепни про страшный темный секрет, который отравляет жизнь и не дает спать по ночам, — насмешливо бросил Сириус. Ремус строго посмотрел на него и немного обиженно предложил: — Чего же ты тогда сам не идешь никого очаровывать? Ты же прекрасно знаешь как! Сириус небрежно пожал плечами. — Не горю желанием.  — Почему? — А смысл?  — Ждешь ту самую, как Джеймс ждет Лили? Как же Сириус ненавидел его в этот момент.  И чего все так стали одержимы идеями любви и ее поисков? Неужели так охота жеманничать, мучиться от стыда и неловкости, краснеть, как раки, и смущаться из-за каждого слова, прикосновения, взгляда? Что они находят в этих страстных поцелуях и крепких объятиях, вызывающих у всех, кто по соседству, одну лишь тошноту? Зачем желают близости с кем-то, кого едва знают? “Лишние заморочки”. — Нет. Мне просто никто не нужен.  — Что, даже Джеймс? — смеялся Ремус.  — Даже он, — с вызовом солгал Сириус. Пусть не думает, будто у него есть хоть какие-то слабости. Ремус скептически выгнул бровь, но смолчал, уткнувшись глазами в стакан.  — Но ты-то, Муни, надеюсь, не ждешь ту самую? — Не верю в ее существование, — мрачно отозвался он. — Кто в здравом уме может меня полюбить? — Тогда ищи больных рассудком. Таких как мы с Джеймсом и Питером. Ремус усмехнулся.  — Спасибо, что вы есть.  — Ой! Только не разводи сопли! — улыбнулся Сириус. — Подойди к ней и будь, что будет. Может, она из тех рехнувшихся любительниц темных существ, кто знает? Ремус смерил его очередным строгим взглядом, наконец вздохнул, буркнул в стакан: — Ладно. Была ни была. Пожелай мне удачи.  — Да пошел ты.  — Спасибо, друг. — Обращайся.  Ремус ушел. Наконец-то. На часах один двадцать два.  “Ну и? Где ты шляешься?” На часах один двадцать три. Они с Джеймсом сбегали каждую вечеринку. Это была лучшая ее часть: навести шума, разнести общежитие к черту и незаметно уйти, как бы мысленно посылая всех нахер. Пребывание в тишине — только вдвоем без лишних лиц — оказывало на Сириуса терапевтический эффект: помогало наконец вздохнуть полной грудью и заполучить безраздельное внимание друга.  “Зависимость”. Ему слишком нравилось это чувство: быть исключительным для кого-то столь популярного: знать о нем больше, чем кто-либо другой, разделять вместе тихий, одинокий момент и чувствовать как безразличие отступает, предоставляя место чему-то огромному, болезненно давящему на грудь. Это ощущение он ни на что не променяет. Пускай от него чаще больно, чем радостно. Пускай оно сначала режет без ножа и лишь потом поднимает над землей. Это ощущение он все равно никогда не отпустит, ни за что не согласится на полумеры — ему нужна только такая любовь: прорастающая сквозь кожу, рвущая сердце, оккупирующая и тело, и мозг. Сириус с тоской посмотрел в окно. На стекле виднелись разводы и недовольная рожа, а за стеклом чернота, в которую хотелось погрузиться, как в воду.  “Где же ты? Променял на других знакомых?” Вдруг плеча коснулась невидимая рука. — Пошли.  И Сириус просиял, мгновенно узнав голос: — Чего ты так долго, еб твою мать?! Пустые школьные коридоры, шум общей комнаты, оставленной где-то там позади, и тайные проходы, о которых не знал никто, кроме них.   “Здесь только мы. Только мы”.  — Блять, Падс, это пиздец. Аж мантию доставать пришлось. Думал, никогда не отвяжусь, — пылко жаловался Джеймс.  — Совсем достали? — Не то слово! Фанаты квиддича, называется… И ведь все что-то смыслят в тактике, прикинь? У всех есть дохера ценный совет.  Сириус смеялся, довольный.  — Им просто хочется, чтобы ты победил. — С их подсказками я скорее проиграю. Они прошли мимо статуи, назвали пароль, вышли к скрытому выходу в Хогсмид и задержались перед запертой дверью магазина.  — Подержи, я открою. Сириус поймал сумку, гремевшую бутылками пива и какой-то едой. Джеймс взломал замок и деловито отобрал сумку обратно. — Именинники подарки не таскают.  — Именинники не ждут полчаса.  — Я же уже извинился. Прости-прости-прости, — запричитал Джеймс, трижды целуя Сириуса в щеку. Сириус скривился снаружи, но внутри жаждал еще.  — Сядем где и всегда? — Можем ближе к хижине.  — Давай.  И они спустились по пустынной городской улице — вниз, вниз и вниз и так до небольшой полянки под каменным мостом.  — Тут? — Валяй. Джеймс расстелил плед, наложил пару согревающих чар, бросил сумку на землю и уселся, смеясь и шарясь в карманах: — Куда я их, блять, засунул? Гиппогрифу в задницу? А вот. Держи. И протянул сигарету.  Свет магических фонарей, порхающих в воздухе на манер светлячков, Кричащая Хижина с вызывающе перекошенными стенами и заколоченными окнами, прохладный ветер и кусочек густого леса, куда они отправляются каждое полнолуние, — вот, пожалуй, и все, что доступно взгляду.  Они не должны быть здесь, в Хогсмиде, да еще и в такое время. “И тем не менее мы здесь”. Сириус сделал затяжку.  — И как ты их терпишь? — выдохнул он дым, прижимаясь к Джеймсу плечом.  — Кого? — Людей. — А что их терпеть? Поболтали и все.  — Скучно. Джеймс чмокнул его в висок. — Как тебя развеселить?  Сириус рассмеялся.  — Я имел в виду с ними скучно. С тобой нет.  — А. Мне б тоже было скучно, если б тебя со мной не было.  Самодовольное чувство разливалось в груди со скоростью потопа. Как мало надо в жизни — всего лишь человека — и как это много в одно и то же время.  — И каким образом это помогает?! — Не знаю. Просто думаю: вот ты сидишь где-то там, и, может быть, слушаешь, смотришь. Вот и все. Не знаю.  Сириус затянулся, пытаясь скрыть улыбку, от постоянства которой сводило скулы.  — Знаешь, о чем я подумал? — О чем? — Что я бы что угодно в мире на тебя променял.  Джеймс усмехнулся. — И что делать в таком мире? Где все что угодно исчезло и остался один я? — А что делать в мире, где тебя нет? — Пф-ф, сотни вещей.   — И все скучные.  Джеймс обхватил рукой его плечо, притянув ближе и шепнул на ухо: — А знаешь, о чем я подумал?  — О чем? — Что я бы за тебя умер.  — Не смей, — угрожающе прорычал Сириус, сжимая рукой рубашку друга. Внутри все заклокотало от мысли. — Я умру за тебя. А ты живи.  — Какой бессмысленный разговор, — рассмеялся Джеймс, — Наверное, в нас говорит сейчас пиво… Давай просто оба умрем? В один день? — По рукам.  — Молодыми. На поле боя.  Сириус кивнул: — Пойдем в авроры?  Варианта, где они что-то делают порознь, для него не существовало. — Или в Орден.  — А он точно есть? Ты узнал? — Да хер там. Они все-таки подпольная организация. Но даже если и нет, то мы создадим.  — Считай, уже. Кто такие мародеры по-твоему? — Друзья. Самые верные.  — А еще борцы. За справедливость. — Справедливость относительна, —  кисло улыбнулся Джеймс, сжимая зубами сигарету. “Кто о чем, а Джеймс о Лили”, — мысленно закатил глаза Сириус. — Да забей ты на ее слова! Послушай лучше, что я говорю. Пепел упал на траву. Джеймс повернулся к нему и заглянул прямо в глаза, ожидая.  “И этому человеку”, — подумал с нежностью Сириус —  “нужны какие-то доказательства?!” Ему необязательно воевать. У него есть все, что может предложить волшебный мир: деньги, фамилия, кровь. Это не его борьба, но ему отчего-то не все равно. Он просто считает трусливым и подлым отмалчиваться, когда в руках столько силы. Когда есть, что терять.  “И он просит объяснить, что значит справедливость?” Да если бы кто-нибудь знал!  Справедливость давно погребена в земле рядом с солдатами всевозможных наций. И каждый боролся за это слово как за величайшую ценность, не умея дать ей толкового, единообразного объяснения, зная лишь одно: мир не дается просто так. Он достается в виде трофея, достигается в результате жестокой, чудовищной бойни.  “Справедливость на стороне победивших”. — Те, кто нападают с кулаками на слабых, должны получить кулаком в ответ, — начал Сириус с тем глупым чувством, с каким отвечал на простые вопросы во время экзаменов, —  Что бы там не напридумывали пацифисты, в момент, когда чистота крови определяет твое право на жизнь, кровь будет пролита, чтобы показать: она у всех одного цвета.   Джеймс кивнул и немного капризно добавил: — Вообще, они первые начали! Мы только реагируем…  Сириус насмешливо улыбнулся. “Прямо как на разборках в детсаде”. — Ну да. Факт. — И честно говоря, я не хочу жить в мире, где магия вымрет из-за чьего-то высокомерия.  — За магию, значит? — И за волшебников всех стран, бля.  Сириус рассмеялся. — Как думаешь, мы победим? — спросил Джеймс серьезно, поглаживая плечо Сириуса большим пальцем. — Да, — ответил он уверенно и твердо, вминая в землю окурок чуть сильнее, чем нужно. — Потому что добро всегда побеждает? — Потому что на стороне ублюдков в черном не будет таких отчаянных ублюдков как мы. Джеймс улыбнулся.  — Или мы просто знаем за кого сражаемся. Не за себя же. За магглорожденных, в ком магии не меньше чем в нас, согласен? За наш крошечный волшебный мир, где всем наконец-то найдется место. — Да-а. Так и вижу, как ты скандируешь самую идиотскую, самую вдохновляющую в мире речь.  — Не прибедняйся! Сам тоже вон как задвинул про кровь с кулаками!  — Главное, чтобы до остальных дошло, что шутки кончились. Джеймс страдальчески вздохнул.  — Почему им так сложно понять? — Не такие богатые, — хмыкнул Сириус. “Богатство разрешает свободу мысли, свободу от обид”. Но заковывает в жажду наживы. — Из имущества только кровь хочешь сказать? — Ну да… Я, знаешь, всякого в отчем доме наслушался… Только какие идиоты не приходили. Им кажется во всех бедах виновата не многовековая изоляция, а кучка магглорожденных. Они хотят прежнего величия в мире, где ничего не может быть как прежде, и это, Пронгс, самое тупое, что я когда-либо слышал.  — Консерватизм. — Бля, а как они хотели? Ты либо подстраиваешься, либо остаешься за бортом. — Перемены — это, конечно, страшно. Но сейчас они нам необходимы, Падс. Иначе — вселенский пиздец…  — Что, не хочешь жить припеваючи, используя магглорожденнных как дешевую рабочую силу? — Нет. Мне и эльфов хватает.  — Сразу видно: испорченный аристократ. У него есть домашний эльф, ему больше рабов не надо. — Ха! Я бы еще поспорил, кто из нас испорченный аристократ! Помнишь, каким был на первом курсе? Не мог есть, не постелив салфетку на колени!  — Не надо! Не вспоминай!  — Или мое любимое: как ты на первом занятии попросил старушку Минни “учить чему-нибудь поинтереснее”. “Лучше объясните, как вместо жука превратить в пуговицу человека, чтоб поменьше бесил”. И Джеймс рассмеялся. — Но меня реально бесил Питер всю неделю! Тот ли самый я Блэк, и почему в Гриффиндоре, и как у меня получается то, а как сделать это.  — Ха. Да. Пит он такой. Всегда видит лучшее.  — Серьезно? Ты так об этом думаешь?!  — А как еще об этом думать? Ему нравился твой ум, он хотел научится.  — А потом мой ум перестал нравится, значит? — Потом он понял, что ты хер научишь.  — Зато ты возишься с ним, как гребаный репетитор. — Друзей в беде не бросают. — Да-а, только вот учеба для Питера не просто беда, а катастрофа.  Джеймс не сдержался, слегка ухмыльнулся, но все равно отчитал: — Ты помягче с ним. Он может и тугой, зато наш.  Сириус фыркнул. — Сам на него срываешься. — Я только когда он шутку или намек не выкупает.  — Да он всегда не выкупает. Помнишь, как он чуть весь пранк не похерил, потому что забыл для чего используют безоар. — Ну да, не самый его лучший момент, — прыснул Джеймс.  — А помнишь, как он испугался боггарта, которого мы же и поймали? — Ха! Да! Думал это реально Пожиратель перед ним. В школьном, блять, коридоре…  И каким образом Питер вообще попал в Гриффиндор?  — Да не, Пит смелый, просто его иногда переклинивает. Слишком самого себя стесняется. Думает, что ничего не получится… Своя шиза, короче. — Ясно.  Сириус все равно презирал Питера за недостаток отваги. Ничего не мог с этим поделать: раздражение порой выплескивалось наружу, став чем-то вроде внутренней шутки, над которой не смеялся только Римус. — Думаю, наш Пит еще всем покажет. Когда комплексы наконец переборет… или еще там чего… Сириус пожал плечами, и Джеймс, заметив, затряс их, выбивая из него улыбку.  — Не веришь! А я вообще-то пророк! — С каких пор? — Всегда был.  — И что предскажешь? — Хм-м, нужно сосредоточиться. Подключиться к астральным каналам. Сейчас, одну минуту. Вижу… крутого чувака в кожанке… На тебя, кстати, похож. Он любовно поглаживает красивую маггловскую машину… А нет, мотоцикл. Черный такой. Блестящий на солнце.  Сириус посмеялся громким лающим смехом. — Отличное предсказание! Особенно после того, как я показал тебе фотографии!  — Я же говорил, что пророк.  — Хочешь услышать мое предсказание? — Давай. — Я вижу рядом с моим мотоциклом очкастого дурака с отверткой. На тебя похож. Он, кажется, что-то чинит… А, нет. Не с отверткой. С палочкой. Он помогает мне зачаровывать мотоцикл.  — История о том, как я попал в рабство.  — Да, буду держать тебя на цепи в гараже до тех пор, пока мотоцикл не взлетит.  — Какое страшное будущее ты видишь! Сразу видно —  ненастоящий прорицатель.  — Думаешь, в будущем все будет только хорошо? Сириус не знал, зачем спросил. Что-то неистово заскрежетало внутри при мысли, что фантазия и реальность могут не совпасть. — Нет. Но думаю, мы всегда будем вместе… — Джеймс вздохнул. — Тупо, да? Сириус нахмурился.  — Ничего не тупо.  — Время, правда, на исходе. Тебе так не кажется? — Кажется.  — Потому поспешим с мотоциклом. Как насчет этим летом? — Его бы купить для начала.  — Купим-купим. — Война может набрать обороты уже завтра.  — Я тут пророк, Падс. Верь мне, а не газетам. И Сириус верил. Конечно же верил. Он ткнулся носом другу в висок, зачем-то вдохнул запах его волос, пробудивший в теле щемящий приступ тоски, и спросил полушепотом: — Боишься? Того что будет. Джеймс поморщился, пальцы рук дрогнули прежде чем сжать плечо Сириуса покрепче.  “Сейчас соврет”. — Нет. Сириус осмотрел его с мрачной задумчивостью. — Пронгс… бояться умереть нормально.  — Я не боюсь смерти, Падс.  “Ложь”. Глаза Джеймса подернулись белым и только тогда Сириус заметил, что на улице пошел снег. Мелкие хлопья быстро стягивали землю. — А чего тогда? — Да так. Фигня стандартная. Потерять близких. Пережить тебя, — неохотно признался друг, и Сириус не знал, что хотел сделать больше: рассмеяться или зацеловать его до смерти. Так чтобы имя свое позабыл.  — Потому мы и договорились подохнуть одновременно, Пронгс.  Джеймс кивнул, улыбнулся и замер, рассматривая его мягким взглядом.  — Хочу одно надгробие на двоих. И чтоб на нем написали: “Такого-то числа Падфут и Пронгс совершили свою последнюю шалость”. — И она удалась. — Да. Как все-таки странно работают чары: морозный ветер дул прямо в лицо, снег таял на коже, а все, что чувствовал Сириус, — тепло обнимавшей его ладони и несвежий аромат изо рта, который так хотелось целовать, целовать, целовать. Ночь. Снег. Темнота.  Будущее такое же холодное и мрачное. В этом Сириус не сомневался. Их мир рушится на части — об этом он знал еще будучи ребенком, но что за слепая, глупая вера еще теплилась в нем не смотря ни на что? Оптимизм? Воля к жизни?  “Джеймс?” Джеймс боится. И не выдаст своего страха никогда. Особенно перед самой смертью. Но глядя на него сейчас — припорошенного снегом, скрытого темнотой — Сириус думал только о двух вещах:  “Как можно быть таким красивым?” и “Как можно быть им и проиграть?” Джеймс — главный герой. А главные герои, как известно, не умирают. Особенно в самом начале. А если вдруг что, то Сириус его защитит. Непременно. Ценой собственной жизни, если потребуется. — Ты так смотришь… — Как? — Задумчиво. О чем думаешь? “О том, как люблю тебя”. — О том, что мне уже семнадцать.  — Старик… Зато теперь совершеннолетний. — И никаких родаков. Официально сам по себе. Наконец-то.  Джеймс погладил его по спине. — Но не забывай, что у тебя есть семья, ок? В моем доме тебе всегда рады.  Сириус сглотнул и хрипло сказал: — Спасибо. Джеймс погладил его по волосам, ласково убрал за ухо прядку, и Сириус прикрыл глаза, не в силах бороться с собой, не в силах скрывать, как действует на него эта близость.  Друг шепнул:  — Не надо благодарностей. Ты моя семья. Для семьи все что угодно.  И Сириус почувствовал, как захлебывается и тонет, почувствовал, как нежная, но мощная волна накрывает его с головой и тащит на самое дно.  — Поцелуй меня, — не выдержав, потребовал он.  И Джеймс поцеловал, шумно выдохнув, словно только и ждал, что команды. Аккуратные короткие касания — слишком целомудренные — это давно перестало насыщать. Но, Мерлин, как же было приятно. Как же было приятно зарыться пальцами в непослушные, торчащие волосы, задев ненароком дужки очков, прижаться кончиком носа к щеке и наконец-то закрыть глаза, словно устав от тусклого света волшебных фонарей. Он не желал видеть ничего, кроме Джеймса. Весь мир был враждебен и чужд этой секунде, так зачем на него смотреть, раз он не желал смотреть на них, раз он настойчиво задвигал их в тень?  Джеймс обращался с Сириусом, как с фарфоровым: легкие, осторожные мазки губами, как по тончайшему полотну. Он словно хотел что-то сказать, что-то ласковое, успокаивающее, но Сириус не нуждался в утешении. Он был так счастлив, что хотел сжечь дотла эту чертову улицу. Он был так рад, что хотел оберегать во что бы ни стало, защищать до последней капли крови этого теплого человека напротив, подставлявшего свое тело и губы, позволявшего залезать под футболку голой рукой и касаться обнаженной спины, выводить на ней круги холодными пальцами и желать большего — больше, чем человек может дать.  Лучший на свете. Единственный, на чье мнение не было все равно.  “Мало, мало, мало”. Сириус не сдержался, с губ сорвался стон, стоило Джеймсу зарыться пальцами в волосы, притянуть за шею к себе и углубить поцелуй. Сириус обнял его, стиснул, прижимаясь всем телом, усаживаясь у него между ног. Движения становились отчаяннее — он предчувствовал скорый конец, он не желал останавливаться, отстраняться, он потянулся к пряжке ремня… “Мало, мало, мало”. …но сильная рука обхватила запястье.  — Позволь, Пронгс, — умолял Сириус, превозмогая мощный приступ отвращения к себе: просить не в его стиле.  Джеймс нервно сглотнул.  — И что будет дальше? “Ты станешь моим, и я буду любить тебя сильно, как любят собственную плоть”. Он продерется в его сердце сквозь грудную клетку, он вырвет себе право на жизнь там, внутри кровеносных сосудов, он собственноручно будет отбивать стремительный ритм сердца, зачем-то сумевшего полюбить.  — Удовольствие… Позволь доставить тебе удовольствие, — соблазнял Сириус, целуя шею, щеку, мочку уха, чувствуя его возбуждение, вызывая волны мурашек на коже.  — И все? — выдохнул Джеймс, почти что сдаваясь.  Сириус спросил: — Разве этого мало? И Джеймс, ничего не ответив, с тяжелым вздохом отвернулся.  Будь Сириус чуть менее гордым, он бы взмолился снова, как жалкий, как нуждающийся дурак. Будь Сириус отчаяннее, он бы потребовал объяснений, не страшась ничего потерять.  Всю свою жизнь он мечтал ни от кого не зависеть. Ему наконец-то исполнилось семнадцать, и вместо свободы он получил собачий ошейник без поводка — им никто не управлял, и все-таки кто-то душил. — Прости, — выдавил Джеймс спустя пару долгих минут.  — Забей, Пронгс. Подумаешь, — махнул рукой Сириус, прикуривая слегка трясущимися от сдерживаемых чувств руками.    — Поделишься? — Да. Держи. Они молча докуривали последнюю сигарету.  — А снег так и валит. — Что, идем обратно?  — Нет. Не сейчас. Давай посидим еще немного? — Зачем? — Просто… “Я представлю, как ты уступаешь, сдаешься и неуклюже расстегиваешь пряжку ремня”.

***

Помнишь, как мы презирали трусливых дураков? Говорили, что их жизнь тем более не стоит и копейки, раз они так ей дорожат, что готовы продать собственную свободу.   Да. Их жизнь действительно мало стоит. И они живы. А как же ты? Как же твоя жизнь, Джеймс?! Твоя по сравнению с ними… да стоит ли говорить? Тогда я понял. Первыми уходят лучшие. Как ты всегда и твердил…  “Мы поведем за собой остальных!”  Мы вдохновим их на подвиги… К черту подвиги, Джеймс. Рыцарские идеалы у всех давным-давно стерлись из памяти. Все, чего я хотел — чтобы ты выжил.  Теперь я ничего не хочу.

***

Декабрь. 1976.

Заметив Джеймса, Сириус замер. Он чуть не выронил сигареты, за которыми возвращался в их комнату. Бессмысленная, чарующая картина: капли крови на снегу; капли крови на губах, подбородке, пальцах; содранная кожа на сгибах суставов, рассеченная бровь и неглубокие, но длинные царапины на щеках, — притягательное и отталкивающее зрелище, одинаково взывавшее как к кипящей злобе, так и к тихому, нежному состраданию.  Сириус глубоко вздохнул, усилием подавляя волну беспокойства, и широким размашистым шагом приблизился к другу.  — Какого хуя, Пронгс?!  Джеймс поднял голову, и лицо его прояснилось. Сосредоточенное, рассерженное выражение подернулось радостным блеском, расслабившим угловатость и сухость фигуры. Он кисло улыбнулся, поправляя разбитые очки.  — Здарова, Падс. Давно не виделись.  — Я отошел всего-то минут на пятнадцать, — возмутился Сириус, придержав Джеймса за подбородок, чтобы оценить тяжесть повреждений. — Твоя? — указал он на красные пятна, перепачкавшие школьную рубашку.  — Нет.  — А чья? — Да так. Пары ублюдков.  — Чья именно, Пронгс? Джеймс дернул плечом, как обычно делал, когда сильно злился, убрал руку Сириуса со своего лица и неохотно выдавил: — Эванс, Мальцибер… Заминка. Сириус помрачнел, посмотрев на друга исподлобья, закончив предложение вместо него. — И Регулус. Джеймс кивнул, поморщившись.  — Ты подрался с ними. — Как видишь. — Голыми руками. — Не мог отказать себе в удовольствии. — С тремя сразу. — Угу. Кулаки инстинктивно сжались.  — Совсем больной?  Джеймс ухмыльнулся.  — А ты еще не понял? Сириус неосознанно скопировал ухмылку. “Как уж тут не понять”. Джеймс выглядел так, словно сошел прямиком со старинного полотна, где ранения изображались с той же степенью героизма и пафоса, с какой сейчас отражались у Сириуса в зрачках. Смесь храбрости и тупости, грань между которыми у друга неизбежно стиралась до едва различимой.  “В нем слишком много энергии, слишком острая жажда мстить”.   Жажда, знакомая Сириусу не понаслышке.  — Прикурить есть? Сириус протянул ему сигарету, завороженно рассматривая любимое разбитое лицо. Его раздирало от интенсивности и от двойственности этого безымянного, загадочного ощущения — от несовместимого соседства восхищения и ярости. — Зачем ты их?.. Джеймс сделал затяжку, поджигая кончик сигареты трясущимися окровавленными руками, нахмурился, сурово выдохнул, глядя вниз: — Просто ты не слышал, что они про тебя говорили.   Сириус пожал плечами. — Поверь мне, слышал.  Джеймс посмотрел на него строго, и взгляд пригвоздил к месту.  — Поверь мне, такого не слышал даже ты.  Сириус растянул губы в улыбке, не отличимой от звериного оскала. Его глаза сверкали как раскаленные угли. — Да плевать я хотел, Пронгс.  Джеймс посмотрел на него — быстро и как-то странно — и слегка сжав челюсть проскрежетал: — Такое нельзя просто стерпеть, — его руки задрожали сильнее, хаотично рассыпая пепел по коленям и снегу. — Особенно от брата. — Он мне не брат, — прорычал Сириус. —  Ты мой брат.  “Ты и друг, и дом… и любовь, и звук, и слово”. Джеймс мягко вздохнул, выпустив в морозный воздух облако дыма. “Ты больше, чем одно сердце может вместить, больше, чем одно значение может объяснить…” Дурак, которого нужно защищать от себя же самого. Простая, наивная душа, открытая всем ветрам, не способная, не желающая примиряться с проявлениями подлости и лжи, которыми до краев наполнен земной шар.  “Нетерпимый, упрямый”. Таким он нравился Сириусу больше всего. Для такого Джеймса не существовало преград, и море было ему по колено. Такой Джеймс мчался только вперед, прямиком к неосуществимой цели, как мотылек летит навстречу огню — бездумно, бесстрашно, без тени сомнений, влекомый призывным барабанным боем, блеском далекой неизвестной звезды. — Сильно болит? Дай залечу.  Сириус осторожно коснулся щеки, провел палочкой, произнося заклинание. Джеймс не сопротивлялся, лишь прикрыл глаза, вминая в стенку мусорки окурок.   — Только урода из меня случайно не сделай.  — Не переживай. Если и сделаю, то точно не случайно.  Джеймс вслепую пихнул его в бок.  —Ха-ха! Не дергайся, а то и правда криво сошью. Джеймс замер, подавляя ухмылку, временами чуть корчась от боли. Тогда Сириус шептал: “потерпи”.  Раны затягивались, оставляя полупрозрачные, еле заметные рубцы. Сириус мягко проводил по ним пальцами, запоминал уникальный узор и предавался жутким, чудовищным фантазиям. Фантазиям, которым сопротивлялся все хуже и хуже, словно исчерпав свой запас. Он воображал поцелуй: губы, касанием растекающиеся по израненному лицу, затем по разбитым рукам. Он воображал ответ: мягкие звуки, нежные слова, мурашками путешествующие по его телу. Он воображал продолжение: в комнате, за закрытыми шторами, где только они и мягкий лунный свет на кровати, только они и шорох ткани, шелест кожи, шепот сбивчивого дыхания. В комнате, где можно не сдерживаться, быть и грубым, и ласковым, говорить тошнотворную правду и ничего не утаивать — ни сна, ни мечты, ни признания, — и все равно оставаться самими собой — не грешниками и не преступниками, а Сириусом и Джеймсом, далекой звездой и палящим Солнцем, похожими и разными, вместе и порознь.  “Заодно, заодно, заодно”. — Что-то ты долго возишься… перекраиваешь черты лица?! — шутливо спросил Джеймс, с хитрым прищуром приоткрыв один глаз. Сириус вздрогнул, вырвавшись из пелены мыслей. Реальность выплывала как очертания корабля сквозь туман: сначала корма, потом вражеский флаг, сначала лицо, затем унылый пейзаж. — Почти закончил. Теперь давай сюда руки.  — Не хочу.  Сириус вопросительно вскинул брови.  — Пусть поболят чуть-чуть. Как знак, что ли… Ну и в школе чтоб все увидели. Сириус хмыкнул.  — Ждешь аплодисментов? Джеймс небрежно махнул рукой. — Да пошли б они. Я больше для статуса. Мол, не связывайтесь, гниды. А то мы и кулаками можем врезать и все такое.  Сириус задумчиво посмотрел на разодранные в кровь суставы и прикусил внутреннюю сторону щеки. Кого он хочет этим напугать? Врагов, что маловероятно, или же собственных друзей? — Пронгс… — М? — Не защищай меня. Глаза Джеймса, внимательные и умные, расширились от удивления. — Это еще почему?  — Они того не стоят.  Джеймс фыркнул. — У тебя всегда одно и то же объяснение.  — Просто послушай… — Нет, это ты меня послушай, Падс! — разгорячился друг, отбивая ногой невротический ритм. — Я буду защищать тебя. Точка. Буду защищать один против всех, если придется. И особенно яростно я буду защищать тебя тогда, когда ты сам не захочешь, — торжественно заключил он, прожигая глазами.  Сириус сглотнул, засунул руки поглубже в карманы, стесненно покачался с пятки на носок и с каждым брошенным на ветер словом чувствовал себя так, словно Джеймс смыкал руку вокруг его пересохшего горла.  — И ради чего, Пронгс? — грустно усмехнулся Сириус, — Ради чего получать столько побоев? Ради моей репутации? Честного имени? — презрительно фыркнул он, обнажая передние зубы, — Или ради себя самого? Чтобы знали, что в твоей банде не бывает предателей? Было жестоко говорить такие слова в таком тоне. Лицо Джеймса дернулось, как от пощечины.  — Так вот что ты на самом деле думаешь? Обо мне и… как ты очень метко выразился, моей банде. Что мы кучка позеров? Отстаиваем территорию, меряемся крутостью, вершим самосуд?! — Сириус сморщился. — Скажи, что я просто неправильно понял. — Ты неправильно понял.  — Угу… А что тогда?  — Проехали. Забей.  — Нет, Падс. Это важно. Я спрашиваю: а что тогда? В чем проблема?  —  Они все равно не заткнутся. Сколько их не лупи.  — И?  — Что “и”? — начинал раздражаться Сириус. — И-и-и… — он замахал рукой в поисках ответа, —  …не надо за меня вступаться. Сам разберусь.  — Не обязательно разбираться со всяким говном одному.  — Есть говно, с котором вообще не стоит разбираться, — категорично отрезал Сириус. Джеймс сделал глубокий вздох, встряхнул волосы, блуждая по мертвой заснеженной улице взглядом. — Послушай, Падс… Просто послушай… — устало попросил он, преодолевая бурлящее на языке раздражение. — Я… я не собираюсь передавать, что они говорили… потому что не могу. Даже думать противно. Но, пойми, это хуже клеветы там или неправды, хуже ударов по “репутации” и “честному имени”, хуже угроз или оскорблений… Это нечто большее. Это  убежденность. Вера. Сириус сжал руки в кулаки, больно впиваясь в ладони ногтями. Выражение его лица огрубело, замкнулось, став непроницаемым, черствым. Слушать, что последует дальше хотелось все меньше. Он завертел головой в поисках спасения, но Джеймс, как назло, продолжал. — Не смей им верить, — ударил он словами, — Никогда.  Сириус замахал головой, сжимая челюсть и кулаки все сильнее. Руки потряхивало от напряжения. — Я и так не верю.  Но Джеймс будто не понял намека заткнуться.  — Придурки понятия не имеют какой ты.  “А ты, значит, имеешь?” — подумал Сириус с нежностью, от которой сделалось только хуже. — Им никогда не понять, насколько ты лучше их всех. Всех нас. Понимаешь?  Сириус не был к такому готов. Глаза защипало, и он напрягся, отвернулся, часто-часто заморгав, усилием воли стараясь стряхнуть наваждение, слабость. Он и так слишком мягкий рядом с ним — чувствительный и хрупкий, желающий растаять, поддаться, принять утешение, как какой-то трус, придурок и плакса.  — Не смей верить им, — просто повторил Джеймс, нисколько не помогая успокоиться. — Ты заслуживаешь защиты, ясно? И всего остального, чего только не пожелаешь. Им не за что тебя наказывать.  Слезы все-таки скатились. Одна за одной.  — И тебе не за что наказывать себя, Падс. Сириус застонал от омерзения и яростно протер кулаками глаза.  — Падс? Падс? — Джеймс аккуратно, мягко дотронулся до плеча в попытке развернуть, и Сириус стряхнул его ладонь, отодвинулся чуть дальше, докрасна растирая лицо, пытаясь вспомнить, как правильно дышать. — Пожалуйста, не прячься от меня, — в голосе Джеймса слышалось что-то напряженное, сбивчивое, — Подойди. Пожалуйста, подойди.   “Чтобы ты обнимал меня? Болтал всякие глупости?” Ну уж нет. Лучше удавиться.  — Посмотри на меня, — на этот раз вместо просьбы раздался приказ.  Сириус усмехнулся.  — Нет. — Падс. Посмотри.  — Не хочу.  Джеймс снова вздохнул.  — Ты ни в чем не виноват.  — Знаю, — буркнул Сириус в надежде, что Джеймс прекратит разглагольствовать. — Посмотри на меня.  Сириус набрал побольше воздуха в грудь, медленно развернулся. Глаза покраснели от сдерживаемых слез, казались куда более грозными, упрямыми чем обычно, но Джеймс и бровью не повел.  — А теперь посмотри на меня.  И Сириус посмотрел. Джеймс плакал тоже. Точнее не так: Джеймс плакал, в отличие от него. Он видел влажные застывшие дорожки на щеках. Они очерчивали рубцы, скапливались на ресницах, носу. Это было глупо. И честно. По-настоящему честно. Настолько, что перехватило дыхание.  — Я выбью из них саму мысль, — шептал Джеймс, срываясь на всхлипы. — И ты больше никогда, никогда не посмеешь с ними согласиться.   Он так напоминал себя одиннадцатилетнего в эту минуту, когда малейшая несправедливость оскорбляла его лично, когда избалованный, капризный ребенок не получал того, чего хотел прямо сейчас, и плакал в компании друзей, ожидая заслуженных выстраданных утешений.   — Я защищу тебя.  — Пф-ф, — Сириус замотал головой, невесело усмехнувшись, смахивая капли, съехавшие вниз по щекам. — Защищу и заткну их поганые рты.  — Пускай говорят сколько влезет. Пошли бы все нахер. Джеймс словно не слышал. — Защищу, чтобы они не имели к тебе никакого отношения, чтобы не держали над тобой никакой власти, чтобы не смели произносить твое имя! — У них и так нет никакой власти надо мной.  — Тогда почему же ты плачешь?  — Я не плачу. — Плачешь. Почему? В этом весь Джеймс. Он будет донимать, и донимать, и донимать и так пока не расколет: не вытянет мысли из черепа и не сорвет слова с языка.  — Я не плачу, просто… — прерывистый вздох, сжатый кулак и взгляд в пол, — просто каждый из них, ублюдков с татушкой, так или иначе оказывается моим блядским родственником, Пронгс. Вот и все.  — Они тебе не родственники.  — Только ты так считаешь, — тихо ответил Сириус. — Но правда в том, что я вырос с ними, что я знал их детьми…. и что я сам был таким же ребенком.  Джеймс яростно замотал головой. — Нет, Пронгс. Это правда. Я точно так же верил в превосходство крови, в чистоту происхождения, в право возвышаться над магглорожденными. Я такой же как они, Пронгс. Ничем не лучше.  “Две стороны одной медали”. — Но ты выбрал иначе. Выбрал не верить. — твердо сказал Джеймс. — И поэтому ты не такой. Ты лучше. Бесконечно лучше. Лучше в дохуеллиард тысяч раз, Падс.  Сириус пожал плечами, собирая остатки самообладания в кулак.  — Знаю, — ответил он лишь бы что-то ответить. — Тогда почему же ты плачешь? — Потому что… — он забегал глазами в поисках убедительной лжи, но не нашел ничего, кроме правды. — …потому что ты готов умереть за меня, когда моя собственная семья выжигает пятно на портрете, — усмехнулся он, протирая глаза.  Джеймс сжал кулаки, затем разжал, шумно втягивая в грудь воздух.  — Я твоя семья, Падс. Запомни. А ты моя. Я не отвернусь от тебя. Никогда. Веришь? Он подошел к нему, прислонился лбом к его лбу и слегка толкнул. Сириус улыбнулся, и друг скопировал его широкую улыбку. По растрескавшейся губе потекла струйка крови и Сириус, заметив, не смог вовремя отвести взгляд.  Наверное, можно бы было ограничиться одной лишь фантазией. Но раз начнешь говорить правду, то не заметишь, как она вывалится наружу вся — неконтролируемая, разрушительная словно оползень. Сириус обхватил лицо Джеймса ладонями и жадно впился в губы, собирая каплю крови языком. Металлический вкус — сочетание приятного и болезненного — дыхание, стон, торопливость и резкость движений. Он опаздывал, время кончалось, но столько всего нужно было успеть передать, поэтому Сириус цеплялся за школьную робу, затылок и волосы, убеждая оставаться близко и отвечать, отвечать.  Огрубевшие руки с содранной кожей коснулись щек, стекли к шее вниз, зарываясь в длинные черные волосы. Они предпочли болеть и саднить. Они выбрали драться. И Сириус, казалось, сходил с ума от их безжалостной сухости и шершавой ласки, поднимавшей вдоль позвоночника марш нежеланных мурашек.  Вот бы это никогда не заканчивалось. И тем не менее это закончится. И еще пару раз предстоит пережить знакомую муку, когда губы наконец размыкаются, отступают, улыбаются и шепчут: — Пойдем. И ты идешь, хотя не хочешь идти, а хочешь, как помешанный, лишь одного — продолжать, продолжать целовать, набрав новую порцию воздуха в грудь. 

***

Ночное небо, полная луна… Сейчас она значит для меня даже больше, чем в детстве, представляешь? Я радуюсь жидкому лучу, просачивающемуся сквозь прутья, радуюсь, что темнота ненадолго отступит и даст мне рассмотреть свои истощенные пальцы или огрубевшую босую ступню.   Помнишь, Джеймс, как мы точь-в-точь в таком же слабом свете гнались друг за другом в телах анимагов? Продирались сквозь заросли, спотыкались о коренья деревьев, развлекали всевозможными дурачествами маленького безобидного оборотня?   Я помню, но помню с трудом, как посторонний. Если что я и в состоянии представить четко, так это могучее тело оленя, рассекающее пространство в грациозном прыжке. И неуклюже задевающее рогами низкие ветви.

***

Май. 1977.

Рассвет раскрашивал горизонт тонкой розоватой полоской, выталкивая полную луну прочь за границы светлеющего неба. Джеймс, перевоплотившись обратно, сидел чуть поодаль от спящего оборотня, что уже через пару минут превратится в подростка, и от мыши, дремлющей у него на морде, и смотрел куда-то прямо, вперед, а может, наоборот, внутрь, вглубь, сидя на камне в не по годам мудрой позе. Сириус подошел и сел рядом, лениво закидывая ногу на ногу.  — Как настроение?  Джеймс устало усмехнулся и протер глаза. — Поспать бы.  — Понимаю, — кинул, зевая, Сириус, — А еще что?  — Да вот думаю…  Продолжения не последовало. — И о чем же?  — Да так. Ерунда всякая…  Что пора сдаться, наверное, — ответил он как можно легкомысленнее, но что-то в его голосе (может, легкая дрожь, а может, неестественная натуга) выдавало всю тяжесть глодавшей его мысли. — В смысле? — Я про Лили. Пора сдаться, потому что… она никогда не заинтересуется, вот и все.  — Это еще почему?  Джеймс пожал плечами.  — Не знаю.  — А ты спроси у нее. Еще раз, — предложил Сириус, старательно не чувствуя ничего и  крепко сжимая пальцы — единственную точку напряжения в его расслабленном теле. Напрасно он надеялся, что глупый краш позади — нет, он словно только набрал силу, пока отлеживался в тени, и замучил своей не отступной беспощадностью. — И что? Думаешь, сработает? Что если она снова… что если она никогда… — тяжелый вздох, — Что если она не передумала и до сих пор считает меня уродом? Сириус пристально посмотрел на профиль Джеймса — безупречно неидеальные черты на фоне истекающего кровью неба — и пообещал, несмотря на боль в груди, настырно пробивавшуюся сквозь все запреты: — Я с ней поговорю, Пронгс. Хочешь? “Для тебя все что угодно, ты же знаешь”. Джеймс обернулся. Его лицо исказилось в странной гримасе, значения которой Сириус не смог разгадать. В ней смешались упрямство, страдание и решимость, сожаление и… страх.  “Чего ты можешь бояться, глупый?” — с щемящей тоской, навеки запечатанной в нем и навеки обреченной не находить выхода, думал Сириус, сильнее и сильнее сжимая подрагивавшие руки. — “Клянусь, в твоей жизни все будет хорошо. Я прослежу за этим лично”. Какое-то время они глупо таращились друг на друга, словно в попытке высказать мысль без слов, но сдались, отвернулись и Джеймс глухо уточнил: — Ты сделаешь это для меня? — Да, — твердо пообещал Сириус, несмотря на необъяснимое подозрительное чувство, будто он что-то упускает, или, более того, позволяет чему-то уйти.  — Тогда поговори, — тихо ответил Джеймс, рассматривая собственные ногти. Сириус наконец оторвал взгляд от его лица (усилие физически отдавало легким недомоганием в затылок) и обернулся посмотреть на спящего оборотня.  Рассветный луч, пробившийся сквозь густую крону, щекотал щуплому волку-подростку нос. Казалось, он вот-вот проснется, и благоразумному волшебнику следовало бы спасаться бегством, но Сириус знал, что Ремуса сейчас ничто не способно разбудить, кроме целенаправленных грубых толчков и настойчивых криков: “подъем!”. — Я тоже когда-то и не надеялся, что Ремус меня простит, — начал он в неожиданном приливе вдохновения, — Считал, его прощение мне и даром не нужно, раз он настолько глуп, чтоб обижаться. Но сейчас, спустя год, кажется, что ничего и не случилось, — Сириус усмехнулся своим мыслям и снова посмотрел на Джеймса, который оказывается все это время пристально в него вглядывался, — Я это к тому, Пронгс, что Лили тоже могла позабыть все плохое. Потому что случилось и много хорошего… понимаешь? Джеймс хмыкнул, поправляя очки.  — Но достаточно ли позабыть все плохое, чтобы полюбить? “Чтобы полюбить, не нужно и забывать”. Ты либо любишь, либо нет — вот так просто. Сириус помнил все плохое, и тем не менее любил Джеймса за неоправданную, мальчишескую жестокость. Сириус помнил все хорошее, и тем более любил Джеймса за заботу и доброту, смелость и справедливость. Но еще сильнее Сириус любил его за сочетание этих несовместимых качеств — греха и добродетели, щенячьей уверенности в своей правоте, и глубоком, укоренившемся благодаря Лили чувстве, что и он не меньший, а может быть даже и больший, подлец. — Я так старался ей понравиться, Падс. Весь год ее слова крутились у меня в голове как… не знаю, неужели я настолько плохой?  — Ты просто слишком стараешься заслужить чужое одобрение, — философски заметил Сириус. — А оно чаще всего нахер не нужно.  Джеймс уязвлено фыркнул. — То есть как?  — Понимаешь… осуждение, одобрение — Сириус небрежно помахал в воздухе ладонью, — удел большинства, только и умеющего, что наблюдать за чужими поступками. А то что именно они делают — осуждают или одобряют, что в их случае равноценно, то есть не стоит нихера, — внушает меньшинство, способное, в отличие от них, хоть к какому-то самостоятельному действию. Джеймс покачал головой.  — Каждый имеет значение, Падс. Даже самый ничтожный ничтожен только на взгляд.   — Если тебя утешает эта мысль, то пожалуйста. Но поверь мне, Пронгс, в ничтожных нет глубины. — И как понять, кто ничтожен?  — Пф-ф, Пронгс! А кто нет? Ничтожные считывают только самоуверенность, а правота самоуверенного от них ускользает. Ничтожные ценят комфорт и безопасность, а не честность и принципиальность. Ничтожные доверчивы, верят в мир во всем мире и озвучивают только те истины, которые общеприняты. А теперь скажи, кто не ничтожен? Единицы.  “Такие как я и ты”. — Я не чувствую в себе никакой особенной силы, — ответил Джеймс несколько скорбно, хотя и не сомневаясь, что он-то уж точно не из числа покорных конформистов . — И тем не менее она в тебе есть.  “Ты уже ведешь за собой остальных”. Изгоев, отщепенцев и фриков, грязнокровок, полукровок и предателей крови. Всех, кому не досталось от рождения никаких привилегий, и всех, кому необходимо сражаться за право на жизнь. Джеймс, богатый аристократ Джеймс, без лишних сомнений встал на их сторону, без долгих раздумий принял их вот такими — поломанными и проклятыми —  понятия не имея, что совершает геройство, что одним этим решением уже победил. “Очарование в простоте”. Сильнее нравятся те, кто и не догадывается о своей исключительности.  Джеймс наигранно вздохнул. — Как же тяжело быть первым. — Ой! Тоже мне жертва истории, — Сириус шутливо пихнул его в бок и Джеймс чуть не свалился с камня. — Не этого ли ты добивался? Быть во главе толпы? Джеймс пожал плечами. — Оно как-то само собой вышло. — Так воспользуйся этим.  — Знать бы как. — Разберемся, — махнул рукой Сириус, — Не так уж это и сложно, как другие привыкли считать. — Мне нравится твоя беспечность, — сказал Джеймс улыбаясь и придвигаясь поближе. — Окажешь мне честь быть моим первым последователем?  — А разве я не уже твой… последователь? — Сириус намеренно выдержал легкую паузу, просто чтобы посмотреть, что будет. — Это ты мне скажи… мой ли ты?  Сириус приблизился еще сильнее, так что свободного пространства между ними оставалось совсем немного и соблазнительно заскользил кончиком носа по его лицу, растягивая момент (“возможно, последний”), и самодовольно усмехался, наблюдая за тем, как Джеймс приоткрыл в ожидании рот. “Так кого же ты хочешь: меня или ее?” — думал Сириус, оттягивая большим пальцем его нижнюю губу. — “Какая тебе разница твой ли я, если ты никогда не будешь моим?” — думал он, наклоняясь, останавливаясь в миллиметре от прикосновения и ожидая, когда хваленая выдержка Джеймса даст трещину и он первым поцелует его.  — Ребята… — раздался неуверенный голос.  Они быстро отстранились. Джеймс неловко потирал шею, но в остальном ничем не выдавал смущения. Сириус же раздраженно стрельнул глазами и грубо спросил: — Чего тебе?   — Пора, наверное, идти… — сказал Питер, переминаясь с ноги на ногу и указывая на Ремуса, спящего на земле уже в своем человеческом теле.  Джеймс прокашлялся и встал с камня, хлопая себя по коленям: — ПОДЪЕМ! — крикнул он звучным голосом, и Ремус недовольно зашевелился.  Сириус поднялся следом, но спиной чувствовал вопросительный, возмущенный взгляд Питера, который, может, и увидел слишком много, но, разумеется, не понял ни черта.

*** 

Есть моменты, которые меняют ход твоей жизни навсегда. Жаль, что понимаешь это слишком поздно. Если бы я, Джеймс, понял в тот день, что на самом деле означали твои слова, ответил бы я на них по-другому?  Пойми, я мечтал, но боялся своей мечты; любил, но презирал свою любовь, и что самое ужасное: позволил презирать ее еще одному человеку, не способному любить ничего, кроме себя самого. Сможешь ли ты простить? Мне за многое стоит раскаиваться: за то, что я не был честен; за то, что тебя не спас; за то, что доверил твою жизнь тому, кому ни за что нельзя было доверять. Сможешь ли ты простить… любимый? Даже теперь, когда уже нечего терять и ничьи уши не достигают стен моей проклятой темницы я стесняюсь сказать так как есть… назвать тебя так, как хотел бы назвать.  Любимый — (слово так и царапает обезвоженный иссохший язык) — любимый, скажи, где ты сейчас? чем ты занят? Я буду вечно скучать по тебе.

***

Май. 1976.

Джеймс очень устал. Сириус понял это по неровному движению плеч, впалому взгляду и походке, что замедлилась и потеряла свойственную только ей непринужденность. И Джеймс зол. Сириус слишком хорошо знал, когда Джеймс зол: его кулаки всегда сжаты, брови нахмурены, а краешек рта непроизвольно подергивается, словно он сдерживается, чтобы не заорать.  — Этот идиот, — пробурчал Джеймс, с шумом падая в кресло школьной гостиной, — На кой черт его дернуло туда залезть?!  “Я. Все из-за меня. Это я его подтолкнул”, — хотел было ответить Сириус, но язык его больше не слушался, да и не особенно-то он и верил, что действительно виноват. В конце концов, не Сириус принял решение забраться прямо в логово оборотня вооруженным одной лишь волшебной палочкой, дрожащей в трусливой руке. — Я прибежал, а он стоит там, весь взмыленный и до усрачки напуганный, и пятится в стену, выкрикивая проклятия.  Типичный Нюниус. На словах всегда смелее, чем на деле.   — Он еще и сопротивлялся, ублюдок. Наверное, хотел, чтобы я оставил его там умирать. И позволил Ремусу угодить за решетку.  — Так ты… ты спас их? — выдавил Сириус, отрывая приклеенные к полу глаза, и увидел, как Джеймс улыбался — устало, самодовольно, облегченно… — Ты спас их, — заключил в утвердительной интонации и невольно улыбнулся сам. — Да, но черт, — Джеймс вздохнул, приподнимая очки и потирая глаза, — как же он мне мешал, Падс, ты не представляешь. Кидался в меня проклятьями! В меня! Я не знал от кого защищаться! Времени оставалось так мало, что Ремуса пришлось обездвижить… Обездвижить… В этом заклинании приятного для оборотня, конечно, мало. Все тело будет болеть даже после превращения в человека, и какое-то время Ремусу придется лежать под надзором мадам Помфри, потому что он не сможет ходить, не хромая на обе ноги разом. — Знаю, о чем ты думаешь, но иначе было никак. Иначе мы бы оба подохли. Ну или обратились.  Сириус молча кивнул, выражая понимание.  — Единственное, чего я никак не могу понять… — осторожно начал Джеймс, но Сириус заранее знал, что он спросит, — так это зачем ты ему рассказал. Как добраться до ивы. Думал, ему хватит ума не пойти проверять?  — Да, — коротко признал он. Да, у него нет и не было никаких других причин, кроме сумасбродной хотелки припугнуть надоевшего преследователя и, может, подсознательного желания хорошенько ему отомстить.  — Он пришел с фотоаппаратом, Падс. Можешь в это поверить? Снимал на тот случай, если слов окажется недостаточно… Это насколько же сильно нужно хотеть отправить на виселицу своего же сокурсника?  — Не сокурсника, а монстра, — поправил Сириус, — Снейп не видит в Ремусе человека, Пронгс. Особенно теперь. “Теперь он видит только злобную волчью морду”. Джеймс снова вздохнул.  — Н-да-а, изрядно же ты усложнил мой сегодняшний вечер, — усмехнулся он, и глазах не было ничего кроме насмешливости, а словах лишь усталость и ни тени укора, но Сириус все равно виновато опустил плечи и процедил почти искреннее: — Я облажался. Прости. — Да. Ты облажался, — подтвердил лучший друг, и у Сириуса не хватило сил поднять глаза и посмотреть на него. Он сжался, сцепил руки в замок и мысленно приготовился к жестоким (и, что уж скрывать, заслуженным) упрекам, но Джеймс сказал совершенно не то, что он ожидал. Джеймс спросил, подергивая плечом: — Ну и что? — и Сириус поднял на него удивленный, настороженный взгляд. — Я все равно тебя не брошу, Падс. Сириус кивнул, но потом, решив, что кивка недостаточно, прохрипел:  — Спасибо. И вот Джеймс в мгновение оказался рядом, стоял перед ним на коленях и заглядывал в его опущенное лицо, приподнимая за подбородок руками так осторожно, словно Сириус был чем-то драгоценным и хрупким.  — Я прощу тебе любое преступление, — прошептал он. — Ты можешь убить меня, а я все равно прощу.  Сириус невесело усмехнулся. — Ну зачем мне убивать тебя, Пронгс? Да и как я могу… — голос дрогнул. Он попытался улыбнуться. — А если бы ты погиб, спасая их? Как бы я жил, зная, что из-за меня… — но недоговорил. Губы Джеймса накрыли его в поцелуе, как бы в знак обещания:  — И даже тогда я бы тебя простил.