Отражение греха

6 курс

Шестой курс стал для Гарри Поттера временем навязчивой идеи. «Драко Малфой что-то замышляет» — эта мысль жужжала в его голове назойливее любого шмеля. Он следил за ним с помощью Карты Мародеров и мантии-невидимки не просто с подозрением — с одержимостью, которую сам себе объяснял долгом бдительности. Однажды вечером, выслеживая движущуюся точку с именем «Драко Малфой», он застал сцену у кабинета Снейпа. Он рванул туда под мантией, чтобы увидеть самому. Он видел, как Драко, выйдя, прислонился к стене, будто у него подкосились ноги. Как его длинные, обычно столь уверенные пальцы, сжались у висков. Как его плечи содрогнулись от беззвучных, подавленных спазмов. Он видел, как подошла Пэнси, как коснулась его плеча — и как Драко резко, почти грубо отстранился, его лицо, мелькнувшее в свете факелов, было искажено не горем, а чистым, животным страхом. И Гарри не почувствовал торжества. Вместо этого в груди заныла странная, непонятная тревога. Почему он отталкивает её? Что его так пугает? Его одержимость из «что он делает» незаметно переросла в «что с ним происходит». Он ловил себя на том, что ищет в толпе не врага, а человека — испуганного, потерянного, того, чьё состояние почему-то стало для него важно. А потом случилась ванная. Запах влажного воздуха и плесени. Звук капель и сдавленных рыданий. Голос Плаксы Миртл. И он, Драко, сидящий на полу у раковины, с лицом, распухшим от слёз, смотрящий на себя в зеркало с таким отчаянием, что Гарри, даже не слыша слов, понял всё. Это был не злодей. Это был мальчик на краю пропасти. Тогда из Гарри вырвалось то, что он так долго держал в себе. Не вопрос. Не требование объясниться. А обвинение. Проклятие. Сектусемпра. Он не целился. Он не думал. Он просто выплеснул наружу всю свою накопившуюся ярость, страх, недоумение и эту новую, мучительную тревогу за него. И увидел результат. Алые режущие полосы крови, появившиеся на груди Драко, ударили по Гарри с такой силой, что у него перехватило дыхание. Зрелище было настолько ужасающим, настолько неправильным, что мир на мгновение остановился. Крики, вода, заклинания Снейпа — всё это превратилось в оглушительный, бессмысленный гул. В его голове, поверх шума, пронеслись обрывки мыслей, быстрые и ослепительные, как вспышки света: «Нет. Нет. Нет. Нет. НЕТ». «Я не это хотел». «Я не хотел его ранить. Я хотел… я хотел остановить его. Заставить его говорить. Заставить его посмотреть на меня». И самое страшное, самое шокирующее: «Если он умрёт…» Мысль оборвалась, невыносимая. Но в ней не было торжества победы над врагом. В ней была бездонная, всепоглощающая пустота. Панический, животный ужас от одной лишь возможности мира, в котором не будет этого платинового задиры, этой язвительной ухмылки, этого взгляда, полного ненависти и… и чего-то ещё, чего Гарри не мог понять, но что стало частью его самого. Он смотрел, как алая краска растекается по воде, как белая рубашка Драко превращается в багровое месиво, как его тело бьётся в конвульсиях, и его собственное сердце рвалось на части. Это не был ужас перед наказанием. Это был ужас от содеянного. От того, что он причинил эту боль. Он стал источником этих страданий. В тот миг все его оправдания, вся его одержимость «разоблачением» рассыпались в прах. Он понял всё с пугающей, беспощадной ясностью. Он не преследовал Драко Малфоя, потому что тот был Пожирателем Смерти. Он преследовал его, потому что тот был Драко. Потому что его мысли были полны им. Потому что каждый их взгляд был важнее, чем любая дуэль. Потому что его ярость была лишь обратной стороной какого-то другого, запретного чувства, которое он не смел назвать. И вот теперь он убивал его. Убивал то, что стало для него важнее, чем он сам осмеливался признать. Осознание нахлынуло волной леденящего, абсолютного ужаса. Не перед последствиями. Не перед Волдемортом. Не перед смертью. Перед тем, что он только что мог уничтожить единственного человека, чьё существование, чьё внимание, чья ненависть — да, даже ненависть! — значила для него больше, чем чьё-либо другое. Он стоял над ним, над его окровавленным, умирающим телом, и мир сузился до этой алой лужи на мокром кафеле. И в этой тишине, среди хаоса, в его душе наконец прорвалась наружу страшная, шокирующая, единственно возможная правда: «Мерлин… Что я наделал… Я… я люблю его». Это было уродливо, больно и по-настоящему страшно. Это было осознание, купленное ценой крови и почти что смерти. Но это была правда. Самая чистая и самая ужасная правда в его жизни. С того дня его охота закончилась. Она трансформировалась во что-то иное — в тихое, болезненное, всепоглощающее наблюдение, полное вины, тоски и безнадёжного, немого обожания. Он больше не хотел его поймать. Он хотел его спасти. Потому что понял: если Драко Малфой падёт, то и он сам падёт вместе с ним.

***