Отражение греха

Включаем Hammock - Tape Recorder .

***

Воздух с громким хлопком вытолкнул их из утробы Лондона, и их сразу же охватила оглушительная, величественная тишина. Они стояли на пороге низкого, приземистого коттеджа из серого камня, поросшего мхом, который словно вырастал из самого склона холма. Перед ними, подернутое легкой утренней дымкой, расстилалось огромное озеро, такое спокойное и гладкое, что оно отражало каждую тучку на свинцовом небе и каждую веточку вереска на противоположном берегу. Пахло хвоей, влажной землей и свободой. Гарри замер на секунду, закинув голову, и сделал такой глубокий вдох, что, казалось, вбирал в себя всю эту первозданную чистоту. Он повернулся к Драко, и на его лице расцвела улыбка — не та редкая, уставшая ухмылка, а широкая, беззаботная, почти мальчишеская. — Ну, вот мы и сбежали, — сказал он, его голос звучал громче в этой тишине. — Никаких мантий, совещаний и... зеркал. Только мы. Обещание исполнено. Драко молча кивнул, его взгляд жадно скользил по пейзажу, словно пытаясь запечатлеть каждую деталь, впитать каждую секунду этого затишья. Его сердце сжималось в груди от восторга и от щемящей, физической боли — боли от осознания, что всё это лишь временная передышка, сладкая иллюзия. — Интересно, — произнес он наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — какой день недели сегодня? Гарри нахмурился, вытаскивая из кармана телефон. — Вторник. — Гарри улыбнулся снова, понимая, куда он клонит. — Просто... ирония судьбы, — горькая усмешка тронула губы Драко. — Даже здесь, на краю света, он нас настигает. Этот проклятый день. Гарри рассмеялся — громко, искренне, и этот звук был таким непривычным и диким в этой тишине, что заставил Драко вздрогнуть. — Значит, так и быть. Отныне вторники — наши навсегда. Вне зависимости от обстоятельств. День, когда мир остаётся за порогом. Договорились? — Договорились, — выдохнул Драко, и в его голосе прозвучала такая беззащитная нежность, что Гарри на мгновение замолк, внимательно на него взглянув. Но затем просто обнял за плечи, крепко и по-дружески, и повёл к двери коттеджа. — Идём, осматривать наши владения. Первые несколько часов они потратили на изучение дома. Он был маленьким, уютным, пахнущим старым деревом и воском. Книжные полки, забитые потрёпанными романами, камин с набором дров, старая, но чистая кухня с видом на озеро. Они бродили по комнатам, их плечи то и дело касались друг друга — случайно, но ни один из них не отстранялся. Именно на кухне, пока Гарри пытался разжечь плиту, а Драко с подозрением изучал содержимое шкафов, начался их первый настоящий разговор. — Знаешь, я тут подумал, — начал Гарри, прислонившись к столешнице. — О начале шестого курса. Помнишь, в поезде? Драко закатил глаза, но углы его губ дрогнули. — Не напоминай. Ужасный год в целом. И поезд этот ужасный. Сначала не пригласили к Слизнорту, потом белые кроссовки замелькали на багажной полке. Не знаю, чего я хотел больше, убить тебя или трахнуть прямо там, обездвиженного. А твоё тупое самодовольное лицо... — И вовсе оно не было тупым, — Гарри засмеялся, — и самодовольным. Ребята говорили, что я стал одержимым тобой... Может так оно и было... — Гарри уставился прямо на него. —Малфой, ты был говнюком. — Я был в ярости, — поправил его Драко, но без злости. — И да, я БЫЛ говнюком всю школу. И заплатил за это достаточно. — Зато теперь я могу этим козырять, — пошутил Гарри. — буду всем говорить, что наказываю Драко Малфоя за то, что он был говнюком. — Только попробуй, Поттер, — пригрозил Драко пальцем, но в его глазах светилась лёгкость, которой не было очень давно. Этот разговор словно открыл шлюзы. Весь тот день и весь следующий они говорили. Говорили без умолку, перебивая друг друга, смеясь, споря, вспоминая. Сидели на причале, болтая ногами над холодной водой, и Гарри рассказывал о том, как на третьем курсе Сириус подарил ему карту Мародеров. — ...и я первый раз увидел твоё имя на ней. Маленькая точка, которая металась по замку. «Драко Малфой». И я думал: «Вот же засранец. Даже ночью не сидит на месте, наверное, пакости какие-то замышляет». — А я в это время хотел заняться спортом, — мрачно буркнул Драко. — Просто бегал. Гарри фыркнул, а потом разразился таким хохотом, что чуть не свалился в воду. — Вот это да! Значит, так оно и было! Я тебя подозревал во всём, от отравления гиппогриффа до кражи носков Дамблдора, а ты просто бегал! Вот это поворот! Они много гуляли. Поднимались на холмы, с которых открывался вид на бескрайние, покрытые вереском долины. Гарри, выросший в каменных джунглях, жадно вдыхал свободу, его глаза сияли. Драко шёл рядом, и его собственная тяжесть понемногу таяла под этим напором чистой, дикой радости. Потом Гарри утащил его на озеро с удочками, найденными в сарае. — Это медитативно, — уверял он, ловко насаживая на крючок какую-то жутковатую приманку. — Просто сидишь и ждёшь. Успокаивает нервы. Реальность оказалась иной. Драко, никогда в жизни не державший удочку, зацепил крючком сначала за свой свитер, потом за штанину, уронил удочку в воду, пытаясь её отцепить, и в итоге оказался по пояс в ледяной воде озера, с лицом, выражавшим крайнее недоумение и глухую ярость на всё мироздание. Гарри хохотал так, что схватился за живот, и в конце концов Драко, отчаявшись, тоже рассмеялся — сдавленно, а потом всё громче и искреннее. Они сидели на скрипучих досках причала — один мокрый и злой, другой — красный от смеха, и их смех нёсся над водой, такой настоящий и такой хрупкий, что Драко почувствовал внезапный укол в груди. Вечером они готовили вместе на маленькой кухне. Получалось у них ужасно. Гарри поджег омлет, Драко пересолил суп до невозможности. Они ели это всё, смеясь над своими неудачами, запивая ужасным вином, найденным в погребе. И всегда, постоянно, они касались друг друга. Это стало их новым языком. Гарри мог рассеянно проводить пальцами по его запястью, пока тот читал. Драко мог прикоснуться коленом к его колену под столом. Они засыпали в большой кровати под тяжёлым стеганым одеялом, сплетясь ногами, и просыпались так же — в тесном, тёплом клубке. Это была не страсть, а жажда подтверждения: ты здесь, ты реален, ты с ним.

***

К вечеру второго дня, когда они сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за холмы, окрашивая озеро в огненные, багровые и золотые тона, силы стали покидать Драко. Идеальная картина стала давить на него невыносимой тяжестью. Он видел, как Гарри улыбается, глядя на закат, как его лицо расслаблено и беззаботно, и знал, что это — последний мирный миг. Комок подкатил к горлу, горячий и колючий. Дыхание перехватило. Слёзы, которые он сдерживал все эти два дня, хлынули ручьём — тихие, беззвучные, отчаянные. — Эй... Эй, что ты? — немедленно встревожился Гарри, его улыбка исчезла. Он притянул его к себе, заботливо, почти по-матерински. — Драко? Что случилось? Что-то не так? — Всё так, — голос Драко сорвался на сдавленный, надтреснутый шёпот. Он уткнулся лицом в его плечо, прячась от этого прекрасного, предательского заката. — Всё слишком правильно. Слишком... идеально. Я... я так боюсь, что это закончится. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. — Это была чистая правда, вырвавшаяся из самой глубины души. Гарри не стал спрашивать больше. Он просто крепче обнял его, позволив тому выплакаться, и гладил его по спине, по волосам, тихо нашёптывая утешения. — Тихо, всё хорошо. Я здесь. Я из того мира, где всё всегда заканчивается хорошим. Таких дней будет ещё много. Обещаю. — Он говорил это с такой слепой, безрассудной верой в счастливое будущее, что каждое слово обжигало Драко, как раскалённое железо. Они просидели так до тех пор, пока последний луч солнца не скрылся за горизонтом, и на озеро спустились синие, бархатные сумерки, нарушаемые лишь криками ночных птиц. В доме было прохладно. Они молча разожгли камин, и теперь огненные тени плясали на стенах, оживляя лица старых портретов. Драко стоял у камина, наблюдая за игрой пламени. Он чувствовал взгляд Гарри на своей спине. Затем шаги. Гарри подошёл сзади, не говоря ни слова, и просто обнял его, прижавшись грудью к его спине, а щекой — к его виску. Его дыхание было тёплым и ровным. — Я здесь, — снова прошептал он, и это было уже не просто утешение, а обещание. Клятва. Драко обернулся в его объятиях. Их взгляды встретились в полумраке — во влажных, ещё опухших от слёз глазах Драко и в тёмных, серьёзных глазах Гарри. Никто не произнёс ни звука. Гарри медленно, давая тому время отстраниться, наклонился и прикоснулся губами к его влажным ресницам, к уголкам глаз, смывая следы слёз. Это было нежно, почти благоговейно. Потом его губы нашли губы Драко. Поцелуй был медленным, глубоким, исследующим. В нём — бездонная жалость, нежность и какое-то новое, щемящее понимание. Это был поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ одновременно. Они не торопились. Одежда слетала с них медленно, с помощью неторопливых, почти ритуальных движений. Каждое прикосновение было осознанным, каждое касание кожи — словно заклинание, призванное запомнить, запечатлеть, сохранить. Гарри водил ладонями по его спине, как бы составляя карту каждого позвонка, каждого мускула. Драко, в свою очередь, впивался пальцами в его плечи, в волосы, не желая отпускать ни на миллиметр, боясь, что тот исчезнет, растворится, как дым. Они опустились на ковёр перед камином, на грубую шерсть, которая колола нежную кожу. Но никто не замечал неудобств. Гарри покрывал его тело поцелуями — не похотливыми, а почти что целительными. Он целовал шрамы на его груди, оставшиеся от его же заклинания, как будто мог исцелить их силой одного прикосновения. Целовал внутреннюю сторону запястья, где пульсировала живая кровь. Его дыхание было горячим на коже Драко, и каждый его выдох казался словом из неведомой молитвы. Когда они наконец соединились, это было медленное, неотвратимое погружение. Гарри входил в него с бесконечным терпением, глядя ему в глаза, ловя каждый вздох, каждое изменение в выражении его лица. Он двигался плавно, почти лениво, растягивая момент, делая его бесконечным. Это не было утверждением власти или обладания. Это было слиянием. Попыткой в буквальном смысле стать одним целым, найти в плоти другого спасение от надвигающегося кошмара. Драко закинул голову назад, и по его горлу прокатился низкий, сдавленный стон — от непереносимой остроты чувств, переполнявших его. Он обнимал Гарри, впивался в него, пытался вобрать в себя его тепло, его силу, его самоуверенность — украсть частичку его света про запас. Каждое движение, каждый толчок были словно просьбой: «Останься. Запомни меня таким. Запомни нас такими». Они не спешили к кульминации. Она накатила на них сама, как медленная, мощная волна, вымывая всё лишнее — страх, боль, сомнения. На несколько мгновений осталось только чистое, ослепительное чувство единения. Драко кричал, зажмурившись, и в его крике было отчаяние и благодарность. Гарри, прижавшись лбом к его плечу, просто тяжело, прерывисто дышал, его тело обмякло на нём, тяжёлое и доверчивое. Они так и лежали потом, не двигаясь, сплетённые в клубок конечностей перед потрескивающим огнём. Никто не говорил. Гарри водил пальцами по его мокрой спине, а Драко слушал, как бьётся его сердце — ровно, уверенно, обманчиво-спокойно. Молчаливая клятва верности, данная на пороге бездны. Иллюзия вечности, созданная на два дня. И чем прекраснее и глубже она была, тем страшнее было осознание, что ей суждено рассыпаться в прах.

***

Утром они молча собрали свои нехитрые пожитки. Стоя на том же месте, где и появились два дня назад, Драко на мгновение зажмурился, пытаясь удержать в памяти всё: запах дыма и его кожи, ощущение его тяжести на себе, тишину, нарушаемую только треском поленьев и их общим дыханием. Воздух с громким хлопком сжался вокруг них — и вытолкнул обратно в знакомую, давящую тесноту гостиной на площади Гриммо 12. Давление вернулось мгновенно, как удар. Пахло пылью и старыми заклинаниями. Гарри потянулся, с удовлетворением выдохнув, его глаза уже искали папки с делами. — Что ж, было что надо. Теперь я готов хоть горы свернуть. Спасибо, что вытащил меня, — он улыбнулся Драко — тот самый, обновлённый, полный сил Гарри, готовый сражаться и побеждать. Драко попытался улыбнуться в ответ, но получилась лишь жалкая, болезненная гримаса. — Да, — прошептал он, глядя, как Гарри уверенной походкой направляется к своему кабинету, уже мысленно составляя планы по уничтожению самого себя. — Теперь ты готов. И повернулся к пыльному окну, глядя на серый лондонский пейзаж. Возвращение в ад состоялось. Он привёз с собой не отдых и силы. Он привёз с собой память о рае. О том, что он должен был уничтожить.

***