(Не)привычно

Такое ведь у всех бывает, верно? Чувство, когда привычное вдруг кажется незнакомым. На самом деле, это пугает. Потому что привычная рутина не приносит ничего, кроме опустошенности. Это странно, ведь столько лет заниматься одними и теми же вещами — репетиции, съёмки, написание песен, тренировки — казалось успокаивающим. Это привычно, а значит — комфортно. Нет ничего, что могло бы выбить из колеи, за исключением мелких изменений в расписании и редких неожиданных встреч. Вот только теперь вдруг привычное ощущается слишком далёким. Когда Чан возвращается домой, на часах почти двенадцать ночи, а общежитие встречает тишиной. Этот день тоже привычный: с утра общая практика, потом несколько часов в студии, обед с Чанбином, после спортзал. Если быть честным, Бан чувствует себя опустошённым. Будто всё, что радовало до этого вдруг стало лишь огорчать. Потому что раньше обеды с мемберами были отдушиной, помогающей отвлечься от тяжёлых мыслей и дел. Сегодня же это ощущалось как ещё одно дело, задача, почти обязанность, хотя Крис прекрасно знал, что может отказаться. Чонин наверняка уже спит, но Бан несколько минут тупо стоит в прихожей, будто ожидая чего-то. Едва видные в темноте стрелки на часах наконец переваливают за двенадцать, заканчивая очередной «привычный» день.Чан снимает кроссовки, оставляя их на специальной полочке, кладёт бини в шкаф, идёт в свою комнату, а потом в душ уже с чистой стопкой вещей. «Привычный» день закончился, а все действия Бана всё равно такие же привычные. После душа спать хочется ужасно и парень даже не лазит в телефоне — лишь ставит его на зарядку, проверяет будильник и наконец выключает, погружая комнату во мрак. Под стрекотание насекомых за окном засыпается ещё лучше и где-то, уже на грани сна и реальности Чан чувствует, как рядом пристраивается чужое тело. Знакомый запах шампуня и крепкие руки, что обнимают поперек живота, кажутся непривычными. Потому что Чонин приходит очень редко, предпочитая спать в одиночку. Ему в объятиях старшего то жарко слишком, то тесно, то всё и сразу, и он только ворчит, когда тот пытается пристроиться рядом на кровати, чтобы сгладить собственное одиночество. Бан обычно сам к нему заглядывает, когда идёт спать, чтоб поцеловать любовно в лоб или щёки, а если тот не спит, то и в губы более глубоко и долго. А сегодня вот не заглянул почему-то. Непривычно. — Йени, ты чего?.. — Спи, хён. Я тебя держу. И Чан правда засыпает. Спит непривычно спокойно и без снов, чего уже давно не случалось. На утро Ян всё ещё рядом — сопит тихо в голую грудь, прижимаясь так же крепко, будто с кровати упасть боится, хотя за его спиной можно без проблем ещё одного человека положить. Бан рассматривает его расслабленное спящее лицо несколько долгих минут, а потом снова проваливается в сон, укутанный объятиями и родным запахом. Это всё ещё непривычно. А ещё не вызывает того прилива тепла и нежности, который должен бы быть. Странно. В последнее время Чан улыбается всё реже. Это либо дежурная улыбка, показанная перед камерой на пару с наигранным, слишком фальшивым смехом, либо усталая, выдавленная улыбка уголком губ, больше похожая на невесёлую усмешку. Это тоже расстраивает, больше злит даже, потому что всё ведь вокруг хорошо: мемберы в порядке и счастливы, в семье всё спокойно, в компании тоже, работа идёт гладко. Вот только Чан сам не в порядке, но это уже его личные проблемы. Улыбка Бана неестественная и это видят все. Не спрашивают, хотя видно, что волнуются. А если б спросили, услышали бы привычное: «всё в порядке». Поэтому вечером, когда в студии, кажется, во всей компании даже, остаётся только Чан, Чанбин и Хан приносят ему пакет с едой. Это тоже привычно, они часто так делают, это их обычная забота, но… — Карамельный фраппе? — Бан выгибает бровь вопросительно, тщетно пытаясь в углах пакета отыскать свой любимый ананасовый сок. Ну, или холодный американо хотя бы — хотите, чтоб я от передоза сахара сдох? — Не ной, хён… — тянет Джисон, дуя губы обиженно, отчего становится понятно за кем был выбор напитка — надо же что-то новое пробовать. — Поэтому вы купили мне… Что это вообще? — Крис пытается прочитать на закрытой коробке мелкий текст, но уставшие глаза напрочь отказываются работать. — Карри с ананасом — подсказывает Чанбин, наблюдая, как искажается лицо старшего — не хмурься так, состаришься быстрее. — С вашими экспериментами над моим желудком я умру гораздо раньше, чем успею дожить до старости — фыркает Чан, отставляя пакет в сторону — валите домой, поздно уже. — А ты? — Хан подходит ближе, замирая за спинкой кресла, на котором сидит Бан, и наклоняется, утыкаясь носом в его шею — когда ты пойдешь домой? — Ещё пару часов — отзывается Чан, едва заметно вздрагивая, когда Джисон касается губами кожи за ухом. Оба понимают, что старший врёт, но ничего не говорят — отдыхайте сегодня. — Хорошо поработать, хён — Чанбин касается губами макушки в мягком поцелуе, а потом отстраняется, уводя зевающего младшего за собой. Чан открывает пакет через десять минут после ухода парней. Запах правда манит, и непривычно сладкий вкус расплывается на языке, стоит сделать глоток кофе. Карамель оттеняет горечь, молоко сглаживает терпкость, и в целом, это ощущается даже приятно. Ново, непривычно, но не воротяще. Это что-то вроде другой стороны его привычной жизни, вроде отдушины, на самом деле такой нужной сейчас, однако разве это может помочь надолго? Еда тоже вкусная. Пряная, в меру острая, из-за ананаса сладковатая, но всё равно приятная. Если запивать сладким кофе, то немного сводит зубы, но это не кажется неприятно. Это сладко до мурашек по коже и слипающихся из-за сиропа губ, но не кажется чем-то действительно приторным. Это вкусно. Непривычно, отчего немного странно, но в хорошем смысле. Завтра Чан обязательно благодарно поцелует парней. Мало кто знает, что Сынмин любит мягкие игрушки. Когда Чан впервые пришел в его комнату в новом общежитии, то был немного удивлён: на постели парня было минимум три плюшевых уродца, каждый размером почти с него самого. Бан подумал о том, как младший вообще туда вмещается. На некоторых полках тоже лежали игрушки, самые разные — от маленьких брелоков до настолько поживших жизнью, что только на помойку. С того момента Бан начал дарить младшему мягкие игрушки. Просто так, или на праздники, как часть подарка. Чаще это были какие-то коллекционные игрушки, возможно брелоки, или игрушка-подушка в виде щенка, с которой Ким до сих пор спит. А ещё Сынмин очень любит автоматы-хваталки, но об этом в группе знают все. — Чани-хён, Чани-хён! Крис оборачивается слегка взволнованно, вопросительно выгнув бровь, и смотрит на младшего в ожидании, пока в голове слишком громким звуком отдается его радостный крик. Мемберы кругом продолжают растягиваться, смеются, разговаривают о чём-то, кажется, даже не замечая Сынмина и Хёнджина, которые наконец приходят, но с опозданием на десять минут. Хван выглядит устало, даже замученно немного, пока Ким улыбается ему широко так, счастливо, аж слепит, и шустро достает из рюкзака что-то небольшое и пушистое, буквально выпихивая в руки. — Это… — Я для тебя вытащил — чуть смущённо улыбается Сынмин, но Чан видит, как блестят его глаза — из автомата в магазине напротив. — Так вы поэтому опоздали? — спрашивает Бан, а губы сами, будто против воли, растягиваются в усталой улыбке. — Он оставил в этом автомате половину своей зарплаты, клянусь — Хван заваливается рядом, стонет беспомощно, смотря на младшего с раздражением — как можно быть настолько азартным, серьёзно… — Просто игрушка на Чана похожа, как я мог оставить её? — фыркает Сынмин, и отворачивается от скривившегося лица Хёнджина, начиная разминаться. А Крис рассматривает плюшевого уродца в руках и не может понять, чем они с ним похожи. Игрушка мягкая, а Чан в последнее время грубоват, будто шипами покрылся. Она с радостной, даже счастливой мордой, а Чан из себя улыбку еле выдавливает. Да и та какая-то болезненная получается. Возможно, они похожи своей никчемностью и бесполезным лежанием среди других — таких же как они — пока кто-то другой, более сильный и способный не вытащит их наружу, чтобы наконец приобщить к чему-нибудь. — Знаешь, чем вы похожи? — вдруг спрашивает Ким, вновь оборачиваясь и сверкая счастьем в глазах. Чан правда не знает, поэтому лишь качает головой. Ким вдруг двигается чуть ближе, настолько, что это уже похоже на нечто интимное, и его лицо — светлое и чистое — замирает прямо напротив лица старшего, так близко, что при желании можно чмокнуть в нос. Собственно, Сынмин это и делает. — Твои щеки сейчас такие же красные как у него — хихикает парень, а Бан дар речи на секунду теряет от такой наглости — а ещё вы оба мне очень нужны, чтобы быть счастливым. У старшего на лице снова против воли расплывается слабая, но действительно искренняя улыбка. На самом деле, в жизни Чана в последнее время горечи намного больше, чем сладости. Это связанно с состоянием, от которого идёт и всё остальное. Всё то, что раньше приносило счастье, сейчас не приносит ничего. Совсем. Будто бесконечная пустота. Всё кажется серым, кажется чужим, будто Чан никогда не писал песни или никогда не слышал шутки мемберов. Бана не на шутку пугает то, что объятия парней сейчас не вызывают эмоций. Пустота. Чан не знает, что происходит. Когда Феликс, такой родной, улыбчивый Феликс приносит контейнер с печеньем — это кажется привычным. То, что за ним семенит Хёнджин, смущённо бормоча о том, что помогал их печь — непривычно. Хван улыбается уголками губ, когда Бан пробует, после тихого: «Спасибо, но не стоило…». Это ожидаемая реакция, ведь: «у вас же своих дел полно, не стоило так заморачиваться. Могли просто сказать, я бы к вам пришел в общагу, зачем сюда притащились в такой час…». Хёнджин на это лишь усмехается тихо и смотрит, смотрит, смотрит, будто впитывает, как лидер глаза от удовольствия чуть закатывает и мычит довольно, откусывая кусок побольше. — С чем они? — спрашивает с набитым ртом Бан, откидываясь расслабленно на спинку кресла — ни разу не пробовал такие раньше. — Нравится? — улыбается Феликс, сжимая ладонь Хвана чуть сильнее. — Безумно вкусно — с придыханием отзывается Чан, и смотрит в ответ совсем немного нежнее, светлее, чем в последние дни — надеюсь, это всё мне, иначе я требую добавки. — Это твой контейнер — смеётся Хёнджин, обнимая младшего за талию — смотри не подавись. — От такого не жалко умереть, серьёзно… Бан про смерть шутит очень редко. За последнее, слишком короткое время — уже несколько раз. Парни уходят, по очереди поцеловав старшего в лоб и губы, что отдают приятной сладостью. Феликс поцелуй затягивает особенно надолго, будто оторваться не может, а Чан и позволяет, сам ближе его притягивая, устроив между своих ног с ладонями на талии. Хван наблюдает с улыбкой, а потом просит долго не засиживаться тут, и под ручку уходит вместе с Ли, оставляя после себя тишину. В этот вечер Чан и правда идёт домой пораньше. Но больше из-за того, что работа не клеится, а молока к печенью в студии нет. Когда Минхо собирается приготовить мясо по фирменному рецепту, мемберы оживают, радуясь. Когда он говорит, что собирается сделать это сегодня — все поникают, потому что действительно заняты. — Я приду — тихо, как-то неуверенно говорит Чан, хотя сам изначально хотел поработать в студии — что-нибудь купить? — Просто приди — уголком губ улыбается Ли, похлопывая по плечу. Но Чан всё равно покупает: берет любимый кимпаб младшего, химозный напиток со вкусом арбуза и несколько протеиновых батончиков. Просто он не может в гости с пустыми руками. Квартира Минхо и Джисона сегодня непривычно тихая, потому что младшего всё ещё нет. По кухне запахи специй и мяса кружат, кружат, забираясь в нос бесстыдно, а живот урчит всё громче, будто еды не видел три дня. Ли расслаблен, колдует у гриля настольного, пока Бан молча рассматривает то его спину, то всё вокруг, то принесённые покупки, на которые младший лишь фыркнул снисходительно, но всё же благодарно чмокнул. Мясо действительно очень вкусное. Безумно просто, оно тает во рту быстрее, чем Чан успевает его прожевать, и умело подобранные специи приятно щекочут язык на пару с не слишком острым кимчи, которое младший тоже готовил сам. Ли всё ещё у гриля — жарит и жарит, будто мясо не кончается, а Крис просто ест и ест, потому что действительно очень вкусно. А ещё он вдруг осознает, насколько голоден. Они не разговаривают, но тишина не напряжённая совсем, а за окном темнеет всё сильнее, зажигаются фонари. На кухне свет теплый и странно согревает сердце, и хочется просто сидеть так, пока есть возможность. Из-за долго работающего гриля становится немного душно и длинные волосы неприятно липнут к затылку и лбу, даже если их откидывать назад. Минхо не жалуется, даже не говорит ничего, а Чан хочет сказать так много, но не находит на это сил. Он устал. Очень сильно устал, и это больше, чем усталость, которую можно снять восьмичасовым сном. Это нечто, что копилось долгое время, что сворачивалось где-то внутри, бесконечно сдерживаемое, а потом в один момент вырвалось наружу, но не в слезах или крике. Это вырвалось в апатии, в слабой эмоциональности и невосприимчивости. Это превратило Чана в нечто холодное и отстраненное не только от себя, но и от мемберов. Это — нечто, то что сложно контролировать, а на кону так много: группа, работа, мечты. Выгорание. Чан наконец понял, что с ним происходит. На самом деле, всё знают, что для лидера привычно плакать где-то в углу своей комнаты, под одеялом, чтоб никто не слышал. Может, в студии под покровом ночи или в ванной, пока капли воды смешиваются со слезами. Для него непривычно плакать посреди кухни чужого общежития, над тарелкой вкуснейшего мяса, пока рядом другой мембер. Но сейчас Чану правда плевать на то, что для него привычно. Потому что он плачет. Он чувствует. Наконец чувствует хоть что-то, кроме пустоты. Он чувствует боль, но в ней столько облегчения, что плакать ещё сильнее хочется. Вдруг становится плевать на всё: проблемы, мысли, загоны. Плевать на песню, которую он не успеет сделать вовремя, потому что сейчас сидит у Минхо, а не в студии. Плевать на холод, что окружал в последнии дни, на чувство отрешённости, на то, что сейчас заливает слезами идеально приготовленное мясо. Ему плевать на то, что Минхо увидит его таким. Но Ли не оборачивается, хотя наверняка слышит. Бан уверен, что слышит, потому что даже сквозь пелену слёз видит, как тот напрягся. Младший просто продолжает своё монотонное занятие: переворачивает кусочки, снимает готовые и кладёт на их место новые, пока за его спиной заливается слезами родной человек. Иногда Чан правда поражается выдержке Минхо — сам бы в такой ситуации уже давно бросился утешать. Но сейчас правда благодарен, что тот молчит. Слёзы заканчиваться не планируют, будто бесконечные. Всё текут, текут по щекам, собираясь в одну каплю на подбородке, и падая прямо на сцепленные на коленях руки. Чан всхлипывает совсем тихо, облизывая дрожащие губы, и смотрит неотрывно в одну точку, будто завис совсем. Мыслей нет абсолютно, в голове только одинокое перекати-поле туда-сюда катается, а нос почти не чувствует уже запах мяса, настолько забит. Но даже с заложенным носом Чан вздыхает гораздо легче, чем за все эти дни. Боль отступает медленно, будто цепляясь всеми конечностями за сердце и не желая отпускать. Это странно, неприятно, а ещё вдруг становится очень холодно, хотя в кухне всё ещё душно до липкости на коже. Хочется открыть окно, но тело не слушается, отказываясь подниматься со стула, и Бан просто тихо, болезненно так стонет, после срываясь на новый всхлип. Он дрожит мелко, едва заметно, но по ощущениям будто в лихорадке. А потом вдруг приходит понимание, что холодно вовсе не физически. — Х-хо… П-пожалуйста, обними меня… Чан слышит, как с тихим щелчком выключается гриль. Как в два едва слышных шага Минхо подходит ближе. Как тихо, будто болезненно выдыхает, а потом гладит по слегка влажным волосам, наконец заключая в объятия. Бан испускает такой стон облегчения, за который в другой ситуации было бы стыдно. Но не сейчас, когда он мокрым лицом утыкается в чужой живот, сразу марая футболку, и обнимает крепко за бёдра, пока Ли утешающе гладит по плечам, перебирает волосы и просто находится рядом. Чан только сейчас понимает, как ему не хватало мемберов рядом. — П-прости… Прости, меня… — шепчет старший приглушённо и неразборчиво, будто в бреду, стискивая Минхо так, что тот рвано выдыхает от напора — я… я просто… — Т-ш-ш, не надо — мягко обрывает Ли, поглаживая парня по макушке — не говори ничего. Просто расслабься, Чан-и. Я рядом. Крис не уверен, сколько проходит времени прежде, чем он наконец успокаивается. Кажется, он бесконечно долго рыдает в футболку младшего, срываясь иногда на невнятные бессвязные слова, что теряются где-то между всхлипами. Боль уходит окончательно, а вместе с ней и пустота, утягивая вслед чувство вины, что стало настолько маленькими под нежными прикосновениями, что без лупы не разглядеть. Чувство собственного ничтожества тоже свернулось калачиком и забилось глубоко-глубоко, хотя и не ушло совсем. Стоит больших усилий найти силы на то, чтобы оторваться от мокрой насквозь футболки Ли и поднять на него заплаканные глаза. Чан смотрит побито и устало, и Минхо он напоминает брошенного щенка, который впервые после предательства за долгое время смог кому-то довериться. Младший молчит, гладит по мокрым щекам большими пальцами, стирая остатки горьких, но таких нужных слёз, а потом наклоняется, оставляя первый поцелуй на лбу. Потом ведёт ниже, ниже выцеловывая каждый сантиметр опухшего лица, и Чану остаётся только принимать всё это, потому что на сопротивление сил нет совсем. — Т-ш-ш, эй, не реви больше… — уголком губ усмехается Минхо, наблюдая, как от ласки глаза напротив снова наполняются слезами — и так океан наплакал. — Я не реву… — хрипло отвечает Бан, улыбаясь вымученно, но искренне — твое мясо потрясающее, кстати. — Думаю, теперь на нем слишком много соли, хён. Если уж хотел мне помогать с готовкой, то нужно было сказать сразу. — Скажу в следующий раз, обещаю. Минхо кивает еле заметно, целует в кончик носа игриво, а потом снова выпрямляется, притягивая в объятия. Мокрая одежда липнет к раздражённой коже лица неприятно, но Чан жаловаться не смеет — жмётся ещё ближе, чтоб вообще ничего не разделяло, и ластится под прикосновения, словно большой пёс. Ли любовно гладит плечи и руки, касается щекотно ушей, слегка дёргая за мочки, перебирает пряди на затылке, отчего старшего совсем разморяет, клоня в сон. — Ты как, Чан-и? — тихо спрашивает парень, и Бан правда пытается найти подходящий ответ, пока тот не добавляет — горишь? Впрочем, для старшего это и не удивление вовсе. Конечно они знали. Видели, чувствовали. Столько лет всё же вместе, ничего удивительного, что заметили изменения. Там не обнял, тут ни улыбнулся — сразу в глаза бросается. Даже раньше самого Чана заметили, паршивцы. Впрочем, Бан и этому не удивлён. — Тлею… — честно отвечает Крис, ладонями несильно сжимая крепкие бёдра Ли. Так будто спокойнее, если тепло прям под ладонями — ещё недавно хотел погаснуть. — Мы не позволим — отвечает Минхо просто и уверенно, будто над этим даже думать не нужно — нашего огня и для тебя хватит. Поделимся. На самом деле, так и есть. — Обещаешь? — Обещаю, Чан-и. Ты будешь гореть ярче всех.