Жалкое зрелище

      Зеркальце, зеркальце, каково тебе разбиваться? Жалобный хруст стекла отзывается в сердце сладким сиропом от кашля со вкусом мха. В нём разрушаются комната и против воли пленённый кусочек неба. Я давлю каблуком сапога, и зеркало продолжает заливаться в попытке кричать. Волки собираются у кромки леса, нескладно воют, будто бы тоже от боли.       Почти завалившись камнем за горизонт, солнце пытается сжечь мне пальцы, пока я поднимаю острый треугольник длиною с ладонь. Ветер вторит волкам, стучит по трубам. Звёзды собираются на дне реки, готовясь прыгнуть наверх, как задравшие юбки полные дамы. Тени лезут со всех углов, скрежещут по стенам, сдирают когтями обои, как хищник снимает с добычи слои.       Я сжимаю осколок до крови, как в признак нежности. В этот поникший вечер жизнь состоит из одних только воспоминаний, и я размышляю, медленно воскрешая личностей каждой масти.       Зеркальце, зеркальце, сколько ты видело лиц? Сколько из них хотелось тебе дублировать? В мире без света нет отражений. Когда стекло в руке застилает кровь, оно обретает намного больше смысла.       Дневное светило с натугой тянется к почве, пока совсем не исчезает. Волки стенают отчаянней, гремят цепями, наброшенными на шеи. Мотыльки бьются в окна, хотя нет манящих огней, — они давно уже внутренне мертвы. Втискиваясь в закрытую форточку, они только добавляют в комнату безразличия, скользят лескою лапок по стёклам. Я вращаю фрагмент, делаю вывод.       Видно, меня очень недолюбили в детстве, вот я и пытаюсь, как в колесе, заставить их затолкать меня прямо в зрачки — взгляните же, восхищайтесь! Немного внимания ещё никому не мешало, так ведь?       Зеркальце, зеркальце, разве можешь отразить меня целиком, с этой пугающей пустотой в груди, размером с вселенную? Я собиралась заполнить её теплом — касались лишь бёдер и плеч. Хотела любви — озябшее ничего. Я так стройна и красива, и это проклятье: никто не видит дальше лица.       Звёзды рассыпались в тёмно-синем, подобно перхоти. Одинокий столетний дом кряхтит в имитации шагов — мы чем-то похожи с ним. Волки уже устали и тихо поскуливают: они тоже знают, что всё теряет значение. Тени сливаются в одну бесформенную полночь, будто бы рваная старушечья шаль. Мотыльки ложатся на спины и засыпают. Что же им снится?       Зеркальце, зеркальце, ты лишь незначительный признак болезни по имени «человечество». Тебе так же не важен внутренний мир, как и тем, кто тебя сотворил, но больше ты не обманешь. Я становлюсь напротив высокой рамы и правлю лицо треугольником, и сразу становится так хорошо и легко. Короткие линии — это всего лишь абстракция на щеках и подбородке. Нужно давить достаточно глубоко, чтобы плоть запечатлела это, как следует. Руки дрожат, так что приходится стиснуть сильнее, и липко уже до локтей. Я веду снова, почти до уха. Порезы скрещиваются. Слёзы текут и текут, мешаясь с кровью. Волки молчат в тревоге. Я едва не рычу вместо них.       Зеркальце, зеркальце, ты бы осмелилось теперь отобразить меня? Ты бы взмолилось об уничтожении? Ты бы смеялось? Ты бы сказало, что я это заслужила? Кто-то же должен бы мне ответить, ты, дрянь!       На правой руке горит каждый палец. Я отнимаю кисти — осколок вываливается. Звон в ушах затмевает все звуки. Волки сталкиваются друг с другом, словно слепые, пытаясь скрыться в приветливой чаще. Я падаю на колени. Думаю снова о людях.       Пусть так гораздо лучше, они всё равно не увидят во мне больше тела.