Hydrangea

      Имя профессора Мин Юнги в университете Корё произносилось с трепетной смесью восхищения и страха. Он был не просто одним из самых строгих преподавателей, но и красавчиком. Вместе со своим другом, харизматичным профессором литературы Ким Сокджином, они составляли ту самую «сладкую парочку», вокруг которой клубился настоящий фандом обожателей.       Сокджину студентки оставляли на кафедре домашнюю выпечку, подсовывали любовные послания и, заливаясь румянцем, признавались в симпатии прямо в коридорах.       Границы Юнги были возведены в первый же рабочий день. Любой намек на личный интерес, любое заигрывание, любой подарок, выходящий за рамки уважения к преподавателю, он пресекал на корню. Холодным взглядом и лаконичной фразой. Слухи о «ледяном принце» разлетелись мгновенно и тщательно пересказывались старшекурсниками новым поколениям студентов как суровая истина. Даже верить слухам было необязательно — достаточно было прийти на его лекцию.       Он входил в аудиторию неспешно. Его взгляд, скользящий по рядам, был пронизывающим насквозь, заставляющим невольно выпрямиться даже самого отъявленного лентяя. Голос – низкий, бархатистый в своей глубине, но строгий, отчеканивающий каждое слово. Этот голос и этот взгляд были идеальным обрамлением его внешности. Изящные, острые скулы подчеркивали худобу лица. Прямые черные брови лежали над раскосыми глазами. Идеальная осанка и кожа – бледная, аристократическая. Он был воплощением сдержанной, отстраненной и недоступной красоты.       Профессор Мин не тратил время на пустые разговоры, не позволял себе лишних слов или улыбок. Его предмет – история – был священен, и он требовал к нему такого же почтительного отношения. Оценки ставились по заслугам, без скидок на симпатию или слезы.       И все же... нашелся смельчак. Поклонник, чьи подарки он не выкидывал. Потому что цветы, появлявшиеся по понедельникам на его столе в пустой аудитории до лекции, были невероятно красивы. Не банальные розы, не кричащие букеты. Это были гортензии. Пышные шапки соцветий, будто из тысяч нежных лепестков. Они были элегантны и дороги на вид.       Для этих букетов он даже купил вазу, ведь дома у него не было ни одной. За всю жизнь ни один из его прошлых партнеров не дарил ему цветы. Он находил этот знак внимания... ненавязчивым. В этом была прелесть. Никаких записок с признаниями. Никаких подношений еды. Только чистая, молчаливая красота. В отличие от тех детских признаний, коими регулярно осыпали Сокджина, эти букеты были утонченными. Они ничего не требовали. Они просто... очень нравились Юнги. Он ощущал легкое покалывание в кончиках пальцев, когда находил взглядом новый букет на столе. А закончив лекцию, стоило аудитории опустеть, он забирал его с собой в кабинет. Ставил на видное место, где цветы наполняли строгое пространство каким-то неожиданным, чуть меланхоличным изяществом. Это стал его маленький, тайный ритуал. Единственный пробел в его броне, который Юнги сам себе позволял. Красота, которую не мог отвергнуть, потому что она не вторгалась, а просто была.

• • •

      История на первом курсе была пыткой. Ее преподавал старик Чон, бубнил себе под нос, сухо и скучно зачитывая материал. Его голос едва доносился до третьего ряда.       Для Чимина предмет был не профильным, чистой формальностью. Потому Пак прогуливал с чистой совестью, появляясь лишь к концу семестра, чтобы отработать пропуски и получить свой удовлетворительный балл – галочку в ведомости и не больше.       Но на третьем курсе... на третьем курсе в аудиторию вошел он. Воплощение самого влажного, самого горячего сна Чимина. Профессор Мин Юнги.       Все изменилось в одно мгновение. Воздух словно наэлектризовался. Чимин, привычно забившийся на задний ряд, замер. Профессор Мин шел к кафедре неспешно, с особой грацией. Тонкий, хрупкий, невероятный. Его взгляд скользил по аудитории. Он смотрел на всех и не замечал никого. Казалось, взгляд проходил сквозь студентов, видя лишь абстрактные единицы, обязанные воспринимать информацию. Чимин почувствовал, как под этим взглядом холодеют кончики пальцев.       А потом... профессор встретился с ним глазами. Не специально – просто скольжение взгляда пересеклось с прикованным к нему взором Чимина. Секунда. Но для Чимина этого хватило. В груди что-то ёкнуло, замерло, а потом рванулось бешеным галопом. Он был готов запищать, что в его сердце попала стрела Амура, что солнце и луна сошлись в благословении, что сама судьба толкнула его в объятия безумных, нежданных чувств, и всякое такое, от чего обычно коробило. Прогуливать сразу перехотелось. Более того – он ощутил жгучее желание быть замеченным. По-настоящему.       На следующей лекции Чимин пересел ближе – с дальних рядов на первые. И попал прямиком в царство томно вздыхающих от безответной влюблённости девушек. Краем уха он ловил обрывки разговоров о холодности и строгости профессора и о том, как тот не приемлет и пресекает все знаки внимания от студентов. Чимин слушал и ни на что не рассчитывал. Разве есть шанс, что неприступный Мин Юнги окажется по мальчикам? Что он посмотрит в сторону Чимина не безразличным взглядом, а с нежностью? Правильно, нет.       Не было ни единого шанса для Чимина забыть о безответных чувствах... Когда он увидел, как объект его влюблённости и профессор Ким вошли в бар. В бар его старшего брата. Тот самый гей-бар, где Чимин подрабатывал барменом. Сердце ушло в пятки, а потом забилось где-то в горле. Юнги здесь. В его пространстве, его мире. Расслабленный и очаровательно улыбающийся Сокджину. Такой настоящий и как будто доступный. Только руку протяни. И это поменяло всё.       После того вечера в голове Чимина созрел план. Отчаянный, наивный, единственно возможный. Он решился. Тщательно выбирал цветы – не розы, слишком банально и кричаще. Синие гортензии. Рано утром, пока аудитория была пуста, он оставил букет на профессорском столе. Ожидая, что он окажется выкинутым в ту же секунду, как только Юнги его увидит. Чимин ерзал, краем глаза следя за столом и не обращая внимания на шепот однокурсников. Цветы остались незамеченными профессором во время лекции. Но он и... не выбросил их. А после лекции, стоя возле аудитории, Чимин увидел, как Мин Юнги унес букет в свой кабинет. Не в мусорку. В кабинет. У Чимина перехватило дыхание.       На следующей неделе на столе появились новые свежие цветы. Он не хотел быть настойчивым, навязчивым и уж тем более очевидным. Страх спугнуть, вызвать раздражение, получить отказ был сильнее желания раскрыться. Красивые цветы для прекрасного мужчины казались ему самым невинным, самым безопасным проявлением внимания. Молчаливым языком обожания, который не требует ответа.       На третью неделю Чимин, затаив дыхание, наблюдал, как Юнги подошел к столу, где лежал новый букет. Нежная тень улыбки скользнула по его губам на долю секунды. А потом... мужчина, видимо задумавшись, наклонился к соцветиям. Чимин видел, как прямая линия его спины смягчилась, как он приблизил лицо к пышным шапкам цветов, чтобы вдохнуть их едва уловимый аромат. Это длилось лишь мгновение, но сердце Чимина готово было выпрыгнуть из груди... Юнги быстро одернул себя, резко выпрямляясь, маска бесстрастия вернулась на место.       Однако этих пары секунд хватило Паку. Он успел заметить легкий румянец, вспыхнувший на точеных скулах профессора. Этого мгновения хватило, чтобы влюбиться еще сильнее, безнадежнее, глубже.       В следующий понедельник на столе профессора появился букет нежно-розовых гортензий.

• • •

      — Ммм... Новый букет. — Сокджин присел на стул перед столом друга, перебирая тонкими пальцами по нежно-розовым соцветиям гортензий. — Разве тебе не интересно, кто их тебе подкидывает? — Он наклонился ближе, вдыхая едва уловимый аромат.       — Не подкидывает, а приносит. — Юнги, не отрываясь от документа, лишь слегка поднял взгляд над очками. — И нет, не настолько интересно, чтобы искать целенаправленно.       — Это не самые дешевые цветы... — Он устремил на Юнги проницательный взгляд. — Как же они называются...       — Гортензии.       — Да-да. У того, кто их тебе приносит, явно деньги водятся. — Сокджин игриво подмигнул другу.       — А точнее, у его родителей. — парировал Юнги, возвращая внимание к бумагам, но уголок его рта приподнялся в полуулыбке.       — Все возможно... эх, жуть как любопытно! — протянул Сокджин, мечтательно глядя в потолок. — Мне вот таких не дарят.       — Не прибедняйся, принцесса. — проговорил Юнги. Его голос звучал сухо, но беззлобно. — Намджун тебе розы скупает фурами.       — То розы... Банально. — Махнул рукой. — А эти — милые такие. И цвет необычный.       Да, цвет действительно необычный. Получив первый такой букет месяц назад, Юнги сначала удивился, потом ощутил легкое раздражение. Кому пришло в голову? Потом ему стало любопытно. Вечером, за чашкой кофе, он не удержался и почитал в интернете про этот необычного цвета цветок.

«Синие гортензии — устойчивость, спокойствие и гармония. Могут передать чувство мира, показать надёжность и верность. В романтическом контексте синие цветки могут означать постоянство и уверенность в чувствах.»

      Тот, кто их приносил, явно выбрал эти цветы неспроста. Мысль засела в голове Юнги глубже, чем он хотел бы признаться. Каждый понедельник появлялся новый букет из пышных синих соцветий. Сначала это был жест неизвестного. Потом – начало странного, безмолвного ритуала. И если появление первых вызвало непонимание, растерянность, то третий букет он уже... ждал. Как привычный приятный ритуал начала недели. А через неделю появился розовый.       Его пальцы сами потянулись к вазе, коснулись прохладного розового лепестка. Он быстро отдернул руку. Сокджин не заметил – он был увлечен созерцанием цветов.

«Розовые — романтика, любовь и забота. Соцветия гортензии напоминают форму сердца, поэтому цветок олицетворяет любовь и сердечные переживания.»

      Молчаливые, прекрасные и немного тревожные в своей настойчивой нежности. Он принял их. Как и все предыдущие.

• • •

      Очередная лекция у третьего курса должна была быть одной из многих. Конец недели, усталость копилась тяжелым грузом за спиной. До промежуточных экзаменов еще много времени, материал был сложным, но рутинным. Юнги монотонно читал конспект, его голос, обычно такой четкий, звучал чуть глуше от утомления, борясь с тихим гулом невнимания в аудитории.       Дверь кабинета резко открылась с грохотом, от которого вздрогнули даже самые сонные. Все головы повернулись к входу.       — Здравствуйте, студенты, господин Мин. — На пороге на мгновение замерла невысокая, худощавая женщина — заместитель декана Ким. Ее тон был слащаво-ядовитым. Она сделала несколько шагов вперед, поворачиваясь в пол-оборота к аудитории, явно ставя себя в центр внимания.       Юнги по нарастающему напряжению в воздухе – внезапной тишине и вытянутым шеям студентов – почувствовал неладное. Ее приветствие уже говорило само за себя. Заместитель намеренно проигнорировала его статус, его звание профессора, унижая перед курсом. Ледяная волна покатилась по его спине.       — Добрый день, заместитель декана Ким. — Интонация голоса не поменялась, оставаясь ровной и холодной, но раздражение медленно ползло к горлу, сжимая его.       — Господин Мин, — женщина выпятила подбородок, ее глаза сверкнули злорадством. — я только что просмотрела результаты анонимного опроса студентов о ваших... «методах» преподавания. — Тон ее голоса повысился до противно визгливого. — Выводы не самые приятные! — Она кривила накрашенные красные губы в гримасе пренебрежения. — Слишком много теории, недостаточно интерактива, чрезмерная сложность материала и неоправданно жесткая система оценивания! — Она почти выкрикивала каждое обвинение, намеренно привлекая внимание студентов, превращая лекцию в представление. — Студенты жалуются на стресс и непонятные требования!       Юнги пытался держать лицо непроницаемым. Не смотрел в сторону аудитории, его взгляд был прикован к фигуре замдекана. Предательский жар гнева и жгучего стыда краской пробежал по его щекам, пятнами выступив на бледной коже. Студенты замерли. В натянутой тишине слышались шепотки, сдавленный смешок с задних рядов – очевидно, кто-то злорадствовал. Эта показательная порка «строгого преподавателя» станет отличной сплетней для всего университета. Юнги намерен был прекратить это шоу. Но сделать это надо было деликатно. Любое проявление эмоций сыграло бы ей на руку.       — История – не развлекательное шоу, а дисциплина... — начал он, пытаясь вернуть контроль, вложить в голос всю силу своего убеждения и авторитета.       — Ваша «дисциплина» доводит студентов до нервных срывов! — женщина грубо перебила его, визгливый голос заглушил его баритон. Она сделала шаг вперед, тыча в его сторону костлявым пальцем. — Пересмотрите программу и критерии к следующей неделе! Иначе будем обсуждать ваше соответствие позиции на кафедре! — Не дав ему и секунды на ответ, заместитель Ким резко развернулась на каблуках и, гордо задрав нос, покинула кабинет, даже не закрыв за собой дверь.       Юнги стоял какое-то время боком к студентам. Он видел их лица краем глаза – смесь страха, любопытства и едва скрываемого торжества. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, он медленно повернулся лицом к аудитории. Его взгляд, тяжелый и холодный, окинул притихших студентов. В помещении повисла тишина.       — Я не собираюсь срываться на вас. — Его голос вновь обрел гладкость, но под ней клокотала лава. — Искать тех самых «анонимных» заявителей. Это все не важно и не поменяет моего мнения и стиля преподавания. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но считаю нужным донести до вашего сведения. — Взгляд пробежал по лицам, ни на ком не останавливаясь. — Экзаменационные тесты разрабатываю не я. Утвержденные бланки присылает министерство. Моя задача состоит лишь в том, чтобы подготовить вас к сдаче хотя бы на удовлетворительный балл. — Юнги опустил голову, резко начал собирать свои вещи в портфель, движения были резкими, порывистыми. — У меня все. Лекция на сегодня закончена. Отдыхайте.       Юнги молча вышел, не глядя на студентов, прошел по коридору, не видя ничего вокруг. В кабинете он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза, пытаясь заглушить гул собственной крови в ушах и трясущиеся руки. Унижение горело в груди раскалённым железом.       После большой перемены, когда он с трудом заставил себя вернуться за документами, на его столе появился новый букет. Фиолетовые гортензии. Глубокого, бархатистого оттенка. А рядом – маленькая шоколадка. Простая, темная, без изысков. И вновь не было записки или открытки. Он подошел к столу, осторожно, как будто боясь спугнуть, взял в руки шоколадку, потом коснулся бархатистых лепестков.

«Фиолетовые и лиловые — понимание, забота и искренность. Фиолетовые гортензии часто дарят для выражения понимания и поддержки.»

      Кто-то понял, что он чувствовал. Поддержка. Кто-то поддержал его в этот унизительный момент. Не словами, не лицемерными утешениями – молчаливой красотой и простым жестом. Настроение поднималось. Не резко, не до радости, но ком в груди начал исчезать. Гнев и стыд отступили на шаг, уступив место... странной, теплой волне благодарности.       В этот момент он убедился – даритель кто-то из студенток. Только они могли видеть его унижение в аудитории так ясно. Только одна из этих томно вздыхающих девушек могла проявить такую трогательную, романтическую заботу. Он отнёс цветы в кабинет, поставил фиолетовые гортензии в свободную вазу, рядом с розовыми.

• • •

      Кабинет окутывали вечерние сумерки. Юнги сидел за столом, склонившись над последними ведомостями. Свет настольной лампы рисовал резкие тени под глазами, подчеркивая усталость. Ручка в его руке двигалась почти механически, заполняя строчки. Гнев после утреннего унижения осел тяжелым осадком, смешавшись с горечью и отвращением.       Дверь кабинета распахнулась без стука. Сокджин влетел, как ураган, нарушая тишину. Его лицо было озабоченным, без привычной игривости.       — Я слышал, что стерва собиралась к тебе сегодня? — Сокджин сразу подошел к столу, оперся руками о столешницу, впиваясь взглядом в Юнги. — С этими... результатами опроса.       Юнги не сразу поднял голову. Он дописал слово, поставил точку. Только потом медленно отложил ручку и встретился взглядом с другом.       — Да. Заходила. — ответил он низким, слегка хриплым голосом. — Прямо во время лекции.       Сокджин шумно выдохнул, грузно осел на стул и откинулся назад.       — Вот же ж, мразь! — бархатистый голос зазвенел от возмущения. — Отчитывала? Прямо при студентах? — Он уже знал ответ, но ему нужно было услышать подтверждение, а не слухи.       Уголок губ Юнги дернулся в подобии горькой усмешки.       — И угрожала увольнением. — Он произнес это спокойно, но Сокджин услышал раздражение в его тоне.       — Охренеть... — Сокджин провел рукой по лицу. — Значит, так. Нам однозначно надо расслабиться сегодня. Точка. — Он выпрямился, приняв решительный вид. — Пойдем опять в тот клуб. Выпьем.       Юнги закрыл глаза на секунду. Мысль о тихой музыке и сладких напитках вызывала приятное тепло в груди.       — Намджун не будет против? — спросил он скорее автоматически, оттягивая решение.       — Я предупрежу его, — махнул рукой Сокджин, уже доставая телефон. — Он заберёт нас после. Не волнуйся. Ты за руль не сядешь.       — Хорошо. — кивнул он, глядя в окно, где зажигались первые огни города.       Сокджин, убрав телефон, наконец позволил себе осмотреться. Его взгляд упал на стол. Рядом с вазой с чуть поникшими розовыми гортензиями стояла другая ваза – с пышными фиолетовыми цветами.       — О... — его брови удивленно поползли вверх. — Что-то новенькое. — Он приблизился, любуясь глубоким оттенком. — Интересный выбор. — Его пальцы потянулись к цветам, он осторожно коснулся воздушного соцветия.       Юнги проследил за его взглядом. Вид фиолетовых гортензий, как и утром, вызывал покой и умиротворение.       — Да. — Он откинулся на спинку кресла, смотря на цветы. — Появился сразу после выходки госпожи Ким. Букет. И шоколадка. — Нежная улыбка сама собой появилась на лице.       — Черт... — Друг покачал головой, глядя то на цветы, то на Юнги. — И тебе действительно не интересно?       — Интересно, конечно, — признался он тише обычного, его пальцы бессознательно потянулись к ближайшему фиолетовому лепестку и остановились в сантиметре. — Но опрашивать студенток я не собираюсь. — Его голос снова стал твердым. Это было бы унизительно. И бесполезно. Тайна была частью очарования этого жеста.       Сокджин задумчиво потер подбородок. Вдруг он наклонился к Юнги через стол, понизив голос до шепота:       — А почему ты так уверен, что это кто-то из девушек дарит? — Его лицо озарила хитрая, почти озорная улыбка. Он выдержал паузу для драматизма, глядя прямо в глаза другу. — Может, твой тайный поклонник... парень?       Юнги замер. Его бесстрастное выражение лица дрогнуло. Глаза, только что смотревшие на цветы с отстраненной благодарностью, резко сфокусировались на Сокджине. В них мелькнуло нечто — недоумение. Брови почти незаметно сдвинулись. Мысль о том, что все эти недели нежной, ненавязчивой заботы исходили не от одной из обожающих его студенток, а от... мужчины, никогда не посещала его. Эта мысль была настолько новой, настолько выбивающей из колеи, что его разум на мгновение отказался ее обрабатывать. Он просто смотрел на Сокджина, молча, а в голове гудело только одно слово, эхом повторяющее вопрос друга:       «Парень?»       Молодой студент третьего курса? Он никогда не имел отношений с кем-то младше даже на год. А тут... Юнги резко оборвал себя, хмурясь еще больше. Как бы ему ни нравились эти знаки внимания, он не смеет допустить отношения ни с парнем, ни с девушкой. Ни с кем из подопечных. Тем более когда его карьера в престижном вузе висит на волоске из-за капризной женщины, желающей его сместить с должности.

• • •

      Вечер в клубе «Mirage» только начинал набирать обороты. Свет приглушился, заиграли первые ритмы — фоновые, ненавязчивые. Воздух пах свежевымытым полом, цитрусовым чистящим средством и едва уловимым намеком на грядущие коктейли. Чимин пришел после занятий, наскоро перекусив. Его форма бармена – черная рубашка и серые брюки – сидела идеально. Он начинал работу в баре: протер стойку, расставил бокалы, проверил наличие ингредиентов. Неспешно, монотонно, как и все предыдущие дни, но его взгляд постоянно скользил к входу, выжидающе.       Он не заметил, как к нему подсел старший брат. Хосок опустился на высокий барный стул, положив локти на стойку. Его наблюдательный взгляд сразу заметил рассеянность Чимина. Младший брат замер с тряпкой в руке, уставившись на тяжелую дверь, будто пытаясь прожечь ее взглядом. Каждый раз, когда дверь открывалась, впуская новых посетителей, Чимин чуть вздрагивал, а потом его плечи опускались в разочаровании.       Покашляв, чтобы привлечь внимание, Хосок наклонился чуть к брату.       — Ждёшь его? — спросил он прямо, без предисловий.       Чимин вздрогнул, резко повернулся к брату, широко раскрыв глаза.       — Что? — выдавил он, пытаясь изобразить непонимание. Щеки предательски залились румянцем.       Хосок усмехнулся, коротко и беззлобно. Он потянулся за стойку, приподнявшись, выловил оливку из миски и бросил ее в рот.       — Я видел, как ты пялился на одного мужчину в прошлую пятницу и еще раз до этого, — отчеканил он, глядя брату прямо в глаза. — Прям слюной капал. Почему не пригласишь его?       Чимин опустил взгляд, снова начал тереть стойку с удвоенной силой, будто хотел стереть и свое смущение.       — Я не... — голос его дрогнул. Он сжал тряпку так, что пальцы побелели. — Черт, хён. — Он вздохнул, звук получился надломленным. — Не могу.       — Почему? — настаивал брат, его тон был спокойным.       Чимин не отвечал. Казалось, он собирался с мыслями, глотая ком в горле. Когда он заговорил снова, голос стал тихим, почти шепотом, заглушаемым музыкой:       — Он профессор истории... в моем универе. — Произнес это так, будто признавался в тяжком преступлении.       Хосок замер на секунду, переваривая информацию. Потом его брови поползли вверх. Но в его глазах не было осуждения, только удивление и... азарт?       — И что это меняет? — спросил он просто.       — Я не думаю... — Чимин сжал губы. Слова брата били в самое больное место. — Не думаю, что ему будет интересен кто-то вроде меня, — прошептал он.       Старший положил руку поверх руки брата, заставляя того прекратить бессмысленно натирать поверхность.       — А ты спрашивал? — Вопрос прозвучал прямо, безжалостно. Чимин в ответ отрицательно покачал головой. — Советую перестать лить попусту слюни на него и рискнуть. — Он сжал руку Чимина. — Ты либо получишь отказ и остынешь. Окончательно. И сможешь жить дальше, не маяча тут как привидение каждую пятницу. Либо получишь шанс построить отношения. — Хосок откинулся назад, выпуская руку брата.       Чимин смотрел на него огромными глазами, полными страха, но и... зарождающейся надежды. Слова хёна, грубые и прямые, как всегда, попали в цель. Они сняли часть тяжести, заменив ее адреналином.       — Я... — он сглотнул. — Спасибо, хён. — Голос был чуть крепче. — Я подумаю...       — Вот и славно. А теперь налей мне чего-нибудь крепкого. И перестань драить эту стойку, ты ее уже до дыр протёр.

• • •

      Теплый, обволакивающий запах дерева, кожи и дорогих напитков встретил их как всегда дружелюбно. А легкий джаз погрузил в свою атмосферу, отрешая от внешнего враждебного мира.       Юнги и Сокджин устроились у дальнего угла барной стойки, на уютных высоких креслах. Сокджин сиял и медленно покачивался в такт мелодии, уже подхватив ритм вечера. Юнги вел себя более сдержанно, заказал им выпить и попытался расслабиться, удобно устроившись.       Они выпивали. Сокджин что-то оживленно рассказывал, жестикулируя. Юнги кивал, изредка вставляя лаконичные реплики. Внезапно друг наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Юнги, обжигая кожу горячим дыханием.       — Смотри... — прошептал он, голос пропитанный смесью веселья и любопытства. — Тот бармен, вон... — едва заметно кивнул в сторону замершего Чимина. — ...не отводит глаз от тебя.       Юнги медленно повернул голову. Его взгляд, острый и методичный, нашел того, о ком говорил Сокджин. Парнишка стоял за стойкой, смешивая коктейль. И да – его большие, выразительные глаза были прикованы к их углу. К нему. Но как только взгляды встретились, бармен резко дернулся и тут же отвёл взгляд, уткнувшись в шейкер, который вдруг потребовал невероятно пристального внимания. Уши парня залились ярким румянцем, заметным даже в приглушенном свете. Он засуетился, отдал готовый коктейль официанту и стал протирать уже чистую стойку, явно пытаясь собраться. Юнги хмыкнул, коротко и беззвучно. Он еще пару секунд присматривался к нервно суетящейся фигуре. Заметил ловкие движения сильных рук, несмотря на смущение, аккуратную стрижку, какую-то внутреннюю энергию, пытающуюся пробиться сквозь робость. Но главное, что было не скрыть ни стильной формой заведения, ни прической — возраст. Бармен выглядел немногим старше его студентов. В груди кольнуло от сравнения. Потом он развернулся обратно к Сокджину.       — Парень слишком молод, — констатировал Юнги ровным тоном, делая глоток коктейля. Он произнес это как непреложный факт, отсекая любые домыслы.       — О боги, дайте мне сил! — Сокджин драматично схватился за лоб. — Юнги, милый, мы в гей-баре. Молодость здесь – не порок, а часто – стандарт! — Он ткнул пальцем в сторону Юнги, но беззлобно. — Он явно заинтересован. И симпатичный чертовски. А ты... Фух. — Сокджин отхлебнул свой коктейль, качая головой. — Иногда я думаю, ты специально ищешь причины сказать «нет», еще до того, как кто-то успел спросить.       Юнги не ответил. Он поднес бокал к губам, но его взгляд, против его воли, снова скользнул вдоль барной стойки. К тому месту, где парнишка все еще старательно избегал смотреть в их сторону. Слова друга смешались в обжигающий крепкий коктейль из мыслей о тайном поклоннике-студенте, о молодом бармене и... Да. Юнги боялся начать отношения, боялся за репутацию, боялся... испытать боль расставания. Ведь он привяжется однозначно. А младший возраст партнёра явно не гарант долгосрочности и надёжности.

• • •

      После выходных букет на его столе был снова розовый. Нежные пышные шары гортензий. И Юнги, вспомнив слова Сокджина, решил присмотреться к парням. Не к студенткам, томно вздыхающим в первом ряду, а к тем, кто сидел сзади, в тени.       Во время лекции он вел речь о Византии, но его взгляд уверенно сканировал аудиторию. И вот он наткнулся на парня с четвёртого ряда. Он сидел ровно, расслабленно и писал конспект, но в момент пересечения взглядов тот сразу стушевался, в глазах мелькнула паника, он резко натянул капюшон на голову. Юнги нахмурился.       После окончания занятия Юнги не спешил собирать вещи. Он наблюдал, как тот самый парень лихорадочно пихает тетрадь и канцелярию в рюкзак, явно стремясь выскочить из аудитории первым. Когда тот рванул к двери, Юнги длинным шагом нагнал и перехватил его под локоть – твердо, но не грубо.       — Подожди минутку.       Парень замер, не поворачиваясь. Юнги мягко развернул его к себе. И узнал. Большие испуганные глаза. Тот самый бармен из клуба. Пак Чимин.       — Ты? — спросил Юнги тише, чем планировал. Воздух между ними наэлектризовался. — Ты даришь мне эти букеты?       Парень молчал какое-то время, глотая воздух, его взгляд метался по лицу профессора. Потом, почти незаметно, он кивнул головой. Один короткий, сдавленный кивок. Тишина в опустевшей аудитории давила. Юнги отпустил его локоть.       — Зачем? — спросил он, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — Зачем ты приносишь цветы?       Чимин поднял на него взгляд. Страх в его глазах сменился внезапной решимостью.       — Это же очевидно! — вырвалось у него, голос дрогнул. — Вы мне нравитесь! Очень.       Юнги вздохнул. Он видел эту искренность, она обжигала.       — Тогда тебе должно быть очевидно, — сказал он с усилием, стараясь говорить максимально мягко, но не оставляя места двусмысленности, — я не могу принять твои чувства. Это недопустимо.       — Тогда не принимайте букеты. — Чимин сделал шаг назад, выпрямляясь. — Вы принимаете их. Иногда... улыбаетесь им. Вы не выкидываете их сразу. И этим... даете мне надежду. — Он посмотрел Юнги прямо в глаза. — Простите, что побеспокоил.       Пак Чимин развернулся и ушел. Быстро, не оглядываясь. А букеты больше не появлялись. Ни на следующей неделе, ни через неделю. Стол профессора казался пустым и унылым.       Юнги начал присматриваться к мальчишке. Теперь он знал имя тайного поклонника: Пак Чимин. Он посмотрел его личное дело – хорошая успеваемость по основным предметам, активная внеучебная деятельность. Нашел профиль в соцсетях – фотографии с друзьями, с братом в баре, природа и кошки. Много милых фото и коротких видео с уличными котами. Улыбчивый и энергичный. Как и полагается молодому парню. Совсем не похоже на того, кто дарит дорогие изысканные гортензии.       Все это время Чимин исправно ходил на лекции, не пропускал. Он сидел, не прячась. И смотрел в упор. Но взгляд был не вызывающим, а... изучающим. Твердым. А Юнги... Юнги смущался, когда их взгляды встречались. Он первым отводил глаза, делая вид, что ищет что-то в конспекте, или резче поворачивался к доске. Эта тихая уверенность Чимина сбивала его с толку. Он ловил себя на мысли, что ждет этого взгляда. И скучал по цветам.       Прошло еще две недели, и для Юнги они были решающими. Он написал заявление об увольнении, которое приняли и подписали в ответ без вопросов. Значит, гниющие корни замдекана Ким были пущены глубже, чем казалось. За ним последовал и Сокджин. Тот не собирался оставаться во враждебной среде в одиночестве       Юнги много думал о себе, работе, отношениях и о Чимине. Потому в пятницу пошел в бар. Не с Сокджином. Один. И сел не в дальний угол у стойки, а в центре. Чимин, увидев его, замер на долю секунды, затем кивнул – профессионально, без лишних эмоций. Они долго смотрели друг на друга через стойку. Никакого прежнего смущения в глазах Чимина, только тихий вопрос и ожидание. Юнги не отводил взгляд.       Чимин молча смешал его любимый напиток, поставил бокал перед ним. Юнги молча сделал первый глоток. Жар распространился по груди. Все это время они не заводили разговор, но смотрели друг на друга. Звучала музыка, тихий смех из зала, звенели бокалы, но между ними висел плотный кокон молчания, наполненный всем, что было сказано и не сказано в аудитории. Юнги поставил бокал.       — Почему гортензии? — спросил наконец. — Из всех цветов...       Он облокотился на стойку, сократив дистанцию.       — Потому что они похожи на вас, — Чимин перестал протирать бокал. — Кажутся холодными. Строгими. Почти ледяными. Но если присмотреться... они нежные. Сложные. И невероятно красивые. Каждый цвет – это... целая история.       Юнги почувствовал, как тепло приливает к щекам. Он посмотрел в свой бокал, вспоминая все дни, когда размышлял над значением цветов. Значит, действительно, Чимин не наугад выбирал их цвет и значение.       — Но ты же не знаешь обо мне ничего, — возразил он, больше себе, чем парню.       — Как и вы ничего не знаете обо мне, — Чимин улыбнулся. Тепло и трепетно. — Кроме того, что я студент, бармен и... приносил вам цветы, которые вы больше не хотите.       В его голосе не было упрека, только констатация. И вызов. Юнги поднял взгляд. Он видел перед собой парня с достоинством, пережившего отказ, с упорством, ходившего на лекции, с умением видеть красоту в необычном и с смелостью дарить ее.       — Тогда пригласи меня на свидание, — сказал Юнги ровно, глядя Чимину прямо в глаза. Собственный голос удивил твердостью и решительностью. — Если хочешь что-то узнать. И рассказать о себе.       Чимин улыбнулся. Широко, по-настоящему. Быстро прикусив нижнюю губу, будто стесняясь этой внезапной радости, достал из кармана телефон.       — Хорошо, — голос звенел от сдерживаемых эмоций. — Завтра. В девятнадцать часов. Я заеду за вами. — Он протянул телефон Юнги, чтобы тот вбил свой номер. — Если, конечно, вы не передумаете до завтра.       — Не передумаю, — сказал он. И впервые за долгое время уголки его губ дрогнули в ответной искренней улыбке.