Странный

Сколько Бакуго Кацуки помнил, ботаник Деку всегда был каким-то странным. С разодранными в мясо коленями тот даже не плакал; улыбка дурацкая, как пришитая, тянулась на щеках мягкой линией, перекрывая веснушки, в то время как глаза, казалось бы, изнутри будто резали. Тогдашняя дворовая компашка детей на площадке вовсю шептала за спиной ядовитое «урод», а Кацуки только заинтересованно поглядывал в сторону, не совсем уж понимая собственные внутренние ощущения. Мальчишка-то ведь без причуды, говорили, всё-таки был, но кулаками в ответ махал резво, едва к тому решил прицепиться особо смелый. А долговязый статист с такими же длинными крючковатыми пальцами на руках быстро отделался в миг темнеющим синяком на скуле да вывихнутым мизинцем — Кацуки случайно подслушал, как Мидория, жутко склонив голову набок, что-то шептал про хрупкость костей и недостаток кальция, но в моменте просто не предал тому большого значения. (А зря.) Ботаник же вечно что-то бормотал вслух. В подобные мгновения тот чистейший нефрит в его больших глазах восхищённо сиял бликами, как если бы отражал искры взрывов из ладоней Бакуго, а пальцы странно дёргались в необъяснимом порыве то ли что-то схватить, то ли просто от взбудораженных нервов. Странный ведь, ну. Лохматая голова его всегда так забавно и резко вертелась в направлении, откуда слышался хлопок фейерверка, что Кацуки понял, что и сам невольно следил за обращённым в свою сторону взглядом. Мидория же таскался рядом с ними, не обращая внимания на абсолютный игнор; наблюдал больше издалека, что-то рисуя в блокноте. И он не помнил точно, в чём именно заключалась ссора, но просто однажды крылатый статист всё-таки схватил задрота за руку, поднимаясь в воздух, и резко потянул за собой. А Кацуки недалеко от них был. Кацуки искрами мазнул по лицу придурка, в миг подпрыгнув высоко на том же взрыве, и больно дёрнул за перепонку крыла — тот свалился, ударившись затылком о пластиковую горку, а Мидория лишь моргал как-то потерянно. Страницы блокнота только замялись; по краю обложки чернели подпалины. Кацуки, помнится, встряхнул слегка того за плечи да толкнул вбок, мол, пошли. А напротив глаза сверкнули в цепкой эмоции; изумруд светлел изнутри. Ботаник подбородок тогда привычно склонил да улыбнулся всё так же глупо. Бакуго и фыркнул. Как-то так и подружились.

xxx

Он имя «Изуку» по ошибке прочитал сначала как Деку — так ещё с малолетства говорящая кличка и прижилась, обоснованная вложенным в неё противоречивым смыслом. Кацуки ведь был уверен, что оно означало «бесполезный»; Мидория же наоборот утверждал, что слог был сокращением от части фразы в «anata wa dekiru» — буквально означало, мол, «ты сможешь». И то ли назло, то ли просто совпало: декувское «Каччан!» теперь звучало в ушах повторяющимся эхом, так что ни фейерверками то теперь было не заглушить, ни сажей на коже перекрыть — кандзи уже вытатуированы глубоко под венами. А ботаник улыбался только пакостно, подмечая покрасневшие щёки да уродливые багровые пятна смущения на шее; умело уворачивался от взмаха в свою сторону, играючи перекручиваясь вокруг Кацуки. А Бакуго и рычал, искр не сдерживая, и краснел уже от злости, но Деку-то никогда на самом-то деле его и не боялся, потому что знал — отойдёт скоро. И возможно, то сыграло какую-то свою определённую роль, возможно, искать смысл здесь просто было бесполезно, но в действительности Кацуки не мог сказать точно, что именно в Деку его на самом деле привлекло — слишком много перечислений, задолбаешься же. Однако во всякой удачной манге, насколько ему помнилось, было всегда по два главных героя. (Мидория просто выделялся куда лучше остальных.) Больше причин потому было и не нужно.

xxx

В началке ботаника сторонились, за Кацуки — шли гурьбой. Чудак ведь любил сидеть в конце ряда за последней партой, постоянно залипая в тетрадке да что-то своё жутко нашёптывая. На перемене с детьми в кучке не играл, знакомства сам не заводил, другие — игнорировал. Слух о беспричудности разошёлся по школе ещё в первый месяц учёбы (долговязый попал в один с ними класс). Шёпот в стороне, мелкие колкости — всё относительно тихо на самом-то деле. Деку не трогали по той лишь причине, что Бакуго Кацуки постоянно где-то рядом с ним находился. Сидел партой впереди, утром да после занятий и всех кружков шёл шагом только где-то в половину быстрее Мидории, но всегда — недалеко. Обедали они тоже вместе (Деку часто делился с ним приготовленным тётушкой Инко очень вкусным бэнто, а в ответ, однако, карри не брал; знал же — острое). На физкультуре их только делили на подгруппы. Кацуки часто наблюдал, как ботаник на другом конце стадиона бежал самым последним среди других ребят (даже девчонок) да с таким мученическим видом, словно вот-вот помрёт. Придурок, вот же ж. — Хорош прикидываться, ты ж бегать нормально можешь. Деку лениво поднял тогда взгляд, потягивая из трубочки банановое молоко, да перевёл на небо. — Жарко было, потеть не хотелось. — От тебя всё равно целый день воняло, а рожу такую кривил, будто сдохнуть собрался, — и цыкнул, выходя вперёд, — неженка. Деку громко сëрбал, допивая остатки холодного напитка. Сказал в перерыве монотонно и как-то небрежно: — От тебя тоже воняет. Бакуго и сорвался. Крупные искры отскочили на землю. — Чё сказал?! — Нитроглицерин, когда горит, пахнет карамелью, знаешь. От тебя всегда несёт чем-то сладким, словно тётушка Мицуки на тебя флакон духов случайно вылила. Движения — намеренно торможенные; глазами моргал так медленно, лениво. Бесит аж, потому что от выпада в свою сторону Деку увернулся как обычно без проблем.

xxx

В девять лет Бакуго записался на карате. Деку же по выходным ходил через улицу в одинокий компьютерный клуб играть в танцевальные автоматы и как-то однажды спустя пару лет поставил там новый рекорд, выиграв уникальную коллекционную карточку с героем Всемогущим. — Держи, мне больше нравится Сэр Ночноглаз. Он отдал её Бакуго, дожидаясь поздно вечером на площадке, когда тот закончит тренировку. А Кацуки поворчал, помнится, тогда сначала чисто ради приличия, мол, да сдались мне твои подачки, но карточку всё-таки забрал, не замечая довольной ухмылки ботаника. (Уже дома он припрятал ту в коробку, где лежали другие безделушки, подаренные ему когда-то от Деку: там и открытка на день рождения с нарисованным на той ядерным взрывом, и омамори — амулет из какого-то буддийского храма, который они собственными семьями когда-то на празднике посещали.) Деку внимательным же всё-таки очень был. Деку видел, как Кацуки тащился по Всемогущему (не особо, однако, скрывая) и мечтал превзойти того, в будущем став следующим Героем Номер Один. — Тогда я, — ботаник однажды задумчиво сказал, — твои мозги. Как Сэр Ночноглаз. Станем дуэтом, как они, и вместе войдём в топ. Кацуки и кивнул. — Только не смей со мной соперничать, слышь. Я единственный стану Героем Номер Один, так что не мешайся под ногами. Деку посмотрел на него скучающе. — Я реалист, Каччан, не забывай, что у меня нет причуды. Попасть в двадцатку лучших, конечно, в перспективе возможно, если поднажать с правильной стратегией, но вот на Первый номер... — он сделал паузу чисто показательно. Бакуго сбоку фыркнул. — Не, не тянет. — Не опозорься при поступлении, идиотина. В оранжевых лучах закатного солнца нефритовая радужка отдавала пожелтевшей травой. Скоро осень. Им исполнилось по двенадцать. — Окончим сначала шестой класс, Каччан. Деку улыбнулся насмешливо и жутко — как он умел, но Кацуки уже давно перестало от этого дёргать. Он заметил, что веснушки на лице задрота темнели к концу лета, словно брызги грязи на щеках. Кожа — всегда бледнее обычного. Совсем как вампир, думалось, забавно.

xxx

Недавно Бакуго вычитал из официальных новостей, что в UA ввели новые вступительные экзамены с этого года (те прошли ещё в феврале) и усложнили тестовую часть. Ботаник в моменте, помнится, вздохнул тогда тяжко и удручённо да пробурчал недовольно что-то про слишком жёсткий контроль и ненужную секретность. — В Интернете всё чистят, а информацию о прошлых вступительных публикуют только после следующих испытаний. Ну что за бред! — когда Деку раздражался, Кацуки замечал, как страшно кривились обкусанные в гримасе губы и насколько на самом деле острыми были его нижние клыки. Темнеющий агат; изнутри сгоревшая зелень. Но лишь мгновение — моргни, и оно исчезнет. Ботаник же в конце концов успокаивался всегда быстро. — Говорят, там вроде Незу директором работает... Ну, тот, о котором я рассказывал. — Крыса? Он промычал что-то невнятное. — Пишут, гибрид... Люди в прошлом эксперименты над ним ставили, так причуду и получил, — и затем задумчиво да в пол шёпота: — Насколько бы на человеке такое удачно сказалось? Кацуки и глаза закатил. Началось. Мидория — круглый отличник ещё с младшей школы; спокойный ребёнок с самого детского сада. «Жуткий тип», шептали на первом году обучения в средней школе какие-то статисты, пока Деку на перемене переписывал Девятую тетрадь Геройского анализа, мрачно бормоча заумные теории. Он же часто впадал в долгие размышления, отделяясь от реальности потоком льющихся слов. На ладонях краснели мозоли; пальцы — от письма кривые. Часто из него вылетало что-то тотально бредовое, до чего додуматься сам Кацуки и не смог бы в жизни. Не захотел бы так думать. А мурашки холодно скребли позвонки, когда случалось невольно идеи ботаника подслушать. Внутри эмоция странная — противоречивая — сворачивалась в тяжёлый комок. Насколько легко изъять причуды мутантного типа? Достаточно ли просто обрубить или вырезать мутирующую конечность? А если она восстановится... Теоретически, если бы существовала способность генерировать лёд, при резкой смене температуры способен ли обладатель заморозить самого себя, или другого человека, без вреда для его организма? В подобном случае прорыв в крионике был бы обеспечен. А кровь? Причуды, основанные на поглощении крови, влекут за собой передачу соответствующих болезней... Тогда те просто имеют «иммунитет»? Подстраиваются? Или возможен блокирующий фактор? Как идея... если бы меня однажды поставили сражаться с Каччаном не на жизнь, а насмерть, я бы целился в его руки и вышиб запястья, временно блокируя причуду. В крайнем случае — оторвал (так гораздо эффективнее). И он уже слышал что-то подобное. Кацуки же помнил день, когда узнал как-то — у Деку на него была целая книга. То ли Шестой, то ли Пятый записной блокнот, и Бакуго даже не представлял, что туда можно было в таком объёме записать (и это ведь не только потому, что он даже не пытался туда заглянуть — сам Мидория просто никому не позволял). — Однажды я дам тебе прочитать, — Деку улыбался, и глаза его сияли, — но не сегодня, Каччан. А Каччан и не лез. Больно гиблое дело.

xxx

Был момент, когда придурок всё-таки нарвался, а Бакуго не оказалось рядом. Директор вызвал тогда после уроков то ли по какому-то поручению, то ли из-за нового участия в недавно открывшейся олимпиаде на уровне целых префектур... но ботаник просто ушёл гораздо раньше, чем Кацуки смог бы полностью освободиться от всяких бестолковых речей других преподавателей, и с этим уже ничего было сделать. Он же тоже вообще-то был отличником. Золотой мальчик — Бакуго Кацуки — идеальная причуда, безупречные оценки. Самые высокие на потоке баллы. Учителя же считали обязательным хоть раз замолвить слово, но ни разу достойного — о Деку. — Мидория? Бакуго как-то подслушал, остановившись за стенкой на повороте в коридоре. — Да-а, его оценки, конечно, хороши, но потенциал нулевой, вы и сами понимаете, Орута-сенсей, — голос директора — сухой песок по наждачной бумаге; интонация сама по себе сплошь унылая. — Он же без причуды всё-таки родился, не забывайте. Ведь поэтому наше учреждение делает упор именно на Бакуго. Он же, в конце концов, наша восходящая звезда– Внутри в подобных моментах нередко что-то содрогалось в неясном и жгучем ощущении. Под кожей неистово кипело раздражение. Альдера ведь часто потому и бесила. Альдеру часто потому Кацуки был вынужден терпеть едва ли не в физическом плане. Всё ради UA, говорил, яростно выдыхая сквозь сжатые до мерзкого скрежета зубы, там лучше. Там Деку заметят. Вот только он видел — ботаника всё вполне себе устраивало. Ботаник на тестах чаще смотрел в окно, нежели в бланк, по той лишь причине, что напрягаться было элементарно впадлу. — Ты же дашь списать, Каччан? А Кацуки только бесился. — А ещё чё сделать?! Кацуки ногой пнул в отчего-то диком раздражении камень, проходя по тоннелю под железной дорогой, что находилась не так уж далеко от школы, да услышал вдруг болезненный вздох где-то сбоку. Вечерело, однако, всё-таки быстро. В темноте едва ли можно было теперь разобрать. — Деку? Он фонарик на телефоне включил, а ботаник и зашипел, прикрывая лицо ладонью. — Зачем в глаза-то, ну. На пальцах запеклось красное. — Не понял. Какого хрена, Деку!? А Деку вдруг хрипло, совершенно слабо и вовсе не весело засмеялся, выглядывая, но по-прежнему не видя лица Кацуки. — Привет, Качча-ан, — Мидория жмурился подбитым глазом, и Бакуго всё-таки опустил телефон вниз, — а я тебя вот жду. Отчего-то по-настоящему жутко стало, когда в темноте ярко отражались зелёные блики. — Прикинь, — он губу разбитую нервно облизнул, и Кацуки заметил кровь даже во рту, — я сегодня дрался аж с третьегодками. Тотальный ступор вдруг затупил сознание, а задрот улыбался до того резко и отчаянно, что внутри него, внутри Бакуго, всё в миг захолодело в чуждом для него до сих пор животном страхе. Ведь тот руку со спины тянул, а в ней тетрадь. Тетрадь Тринадцатая, вдруг понял. А края не то что мятые — напрочь выжжены хваткой в пять пальцев. Ботаник лишь едва слышимо проговорил, нервно дёргая уголком губ в кривом оскале: — Знаешь, у одного из них причуда же — плазма, оказывается. Секунды. Мгновения. Агат горел, и Кацуки вдруг подумал, что, должно быть, именно тот случай стал, своего рода, некой определённой отправной точкой. Кацуки предположил, что, должно быть, именно с того момента что-то в значительной степени изменилось — не только в Деку.

xxx

— Пошли на пляж, Каччан. Примерно что-то такое Мидория Изуку предложил на третьем году обучения в Альдере. В самом начале апреля, когда сакура ещё даже не отцвела. — Придурок, сейчас же не сезон. А ботаник только улыбнулся, но пояснять что-либо просто не стал. Сказал лишь, однако: — Я нашёл интересное место. Считай это свиданием. Но на Бакуго давно такие шутки перестали оказывать хоть какой-либо эффект. Кацуки лениво взмахнул рукой, а Деку даже не счёл важным увернуться от хлёсткой затрещины. Рассмеялся только — глупо, звонко — и вот как-то так с тех пор они вместе по воскресеньям чистили муниципальную свалку на захламлённых берегах Дагобы.

xxx

— Каччан, с тебя пар идёт. Хрип вырвался из горла на выдохе. Ладони всё ещё потрескивали редкими искрами. — Да ладно, умник, правда, что ли? Деку не улыбался. Сидел на бампере старой машины, подобрав под себя ноги, да смотрел как-то уж чересчур пристально, расчётливо; взгляд его пусто темнел на закате. А Кацуки дышал тяжело и шумно, через раз, пока в метрах пяти размеренно шумело море в приливах. Он вновь подал голос, грубо звуча в неловкой тишине, когда раздражение вдруг свело болью плечи: — И хули уставился, а?! Если есть чё сказать, так скажи! Деку моргнул. Голову медленно наклонил в сторону, не сводя с того внимательных глаз. — Ещё бы чуть-чуть и песок мог бы расплавиться в стекло. Простое примечание, в его же словах — идея. Внутри Кацуки что-то даже дрогнуло. — Как думаешь, — Деку ухмылялся, пока хризолитовая радужка при лучах сияла минералами. Деку бросал вызов, — ты сможешь это сделать? Кацуки и застыл; в груди нечто слабо колыхнулось, а затем яростно вспыхнуло. Взрыв на руках звучал конечным ответом.

xxx

Деку был странным, но он, Кацуки, вообще-то давно уже привык. Деку был странным, но мысли его — очевидно — куда гораздо хуже, ведь то стало понятно ещё с самого начала, когда глаза ребёнка сверкали осознанностью более ясной, чем у кого-либо другого из общего класса. Деку был странным, и им было всего по пятнадцать лет, когда тот впервые его, Кацуки, поцеловал. Мазнул обкусанными губами по уголку рта, кончиком носа задевая синяк после драки на чужой щеке. Пальцем сдавил кадык на горле, не заметил, как собственная футболка от пота прилипла, задравшись, выше к животу, очерчивая мальчишеский пресс. А Кацуки и застыл, будто бы даже не дыша. В ушах звенело после последнего удара ботаника (со временем же тот бился всё более яростно и настойчиво — грязно — словно от победы зависела не его, чужая жизнь). До экзамена в UA ведь оставалось всего пять дней. В сегодняшнюю ночь Деку полностью очистил пляж, а рассвет над берегом пылал гораздо ярче, чем когда-либо прежде. В сегодняшнее утро Кацуки сделал вид, словно ничего более не было. Это всех, однако, устраивало.

xxx

Двадцать шестое февраля помечено красным на календаре. Ранний подъём в шесть; ленивая пробежка. Сорок пять минут — на метро. Они сидели рядом перед практической частью, пока Сущий Мик надрывал глотку. Деку молчал. Резво крутил карандаш между пальцами и как-то странно смотрел исподлобья — в принципе, ничего необычного. По номерам их определили в разные полигоны. Перед тем, как разойтись, Мидория потянул его за плечо, и они встретились взглядами. — Преврати песок в стекло ради меня, Каччан. Руки изнутри фантомно загудели, как если бы перед действием его же причуды. — Это городской симулятор, придурок, — глаза сами раздражённо закатились кверху; в висках пульсировало. Кацуки чеканил слова чётко и звучно, развернувшись лицом к выходу: — Уж лучше не опозорься сам. И оборачиваться даже не нужно было — он и так знал, что задрот имел в виду. Деку ведь улыбался — жутко и самозабвенно — а глаза его горели ярко. Так просто было всегда. Реакция очевидна. В конце концов, они ведь всё равно оба поступили. По-другому быть и не могло.

xxx

Однажды Мидория забрался к нему в комнату через окно. Ладони пламенели в темноте. Кацуки шипел: — Какого хуя, блять, Деку– На губах — чужая рука; Кацуки со стуком сжал челюсти и прикусил солёную кожу. — Каччан, тихо. Деку вперёд странно заваливался — Бакуго упёрся ладонью в чужое тело, отталкивая, и нащупал вдруг мокрое, неаккуратно мазнув пальцами по липкой ткани ободранной футболки. Ботаник шипел. Кацуки застыл. Что-то произошло в тот момент — как если бы провода перерезали, а всякие искры тут же потухли. Холод забрался по голым плечам вверх, пересчитал позвонки на потной спине да проскочил куда-то под майку, наматывая кишки в его животе на кулак. От сковавшего вдруг всё его тело ужаса дыхание застряло где-то в глотке, пока прям у уха хрипло шептали: — Мне помощь твоя очень нужна. Бери нитку с иглой и промыть её не забудь. А то у меня руки сильно дрожат– Он, казалось, плохо расслышал. Тяжёлое дыхание грело шею. В висках странно стучало. Деку вцепился ногтями ему под челюстью и сильно надавил. — Каччан, быстрее. И вокруг как волны отхлынули; в ушах зазвенело, когда кислород вскружил туманную голову. Необъяснимая злость гнала бешено рвущееся из-под рёбер сердце наружу, и Кацуки едва ли оставался в своём уме. — Если ты, блять, мне потом всё не объяснишь– Деку отмахнулся от него, как от какой-то назойливой мухи. — Я понял, Каччан, я понял. Они, должно быть, весь час проторчали в ванной, пока Кацуки зашивал две ужасные полосы от громадных когтей на его, ботаника, груди, и ещё столько же потратили, чтобы элементарно навести порядок, смыть кровь и выбросить испорченные шмотки. Деку, однако, вдруг начал говорить, пусто вглядываясь куда-то за его, Бакуго, плечо — там нужна была моя помощь, Каччан, я не мог пройти мимо — но происходящее так и не перестало казаться столь сюрреалистичным, а бредовость действительности лишь только наоборот прогрессировала. Кацуки чувствовал себя сокрушительно уставшим. И злым — но больше всё-таки уставшим. Сегодняшним утром начинался их первый день в UA. До будильника оставалось ещё полтора часа. Ботаник вырубился прямо на его, Бакуго, кровати, но было уже как-то совсем плевать. Они и без того часто ночевали вместе, а Мидория — так уж получалось — влипал в неприятности. На этот раз, однако, последствия просто оказалось более проблематично скрыть. Но Кацуки — вообще-то — было абсолютно всё равно. Он даже не переживал, вовсе нет (тем более за такого глупого безрассудного никчёмного Деку–). Без всяких сомнений. Это только его, Мидории, проблемы, и Кацуки здесь был совершенно не при чём. (Правда же?) Чувствуя тяжелейшую усталость и пульсирующую головную боль, Кацуки не спал аж до самого рассвета.

xxx

Айзава был... странным (это ощущалось ещё с самого начала). Может, что-то во взгляде, что-то в неторопливых движениях, растрёпанном виде, жёлтом спальном мешке— Что-то шептало ему, Бакуго, на ухо, что здесь, в UA, дела, очевидно, обстояли на самом деле совершенно по-другому. И мысль, однако, приятно трезвила разум и разогревала конечности бурлящей в них кровью (точно такую же, тёмную, запёкшуюся, он соскребал с края керамической ванны вот уж совсем недавно, и, возможно, всё-таки дело было снова в Деку–). Кацуки чувствовал себя убийственно злым и отяжеляюще уставшим. Невыспавшимся (но на этот раз всё-таки больше злым). В моменте, когда матовые ленты в миг изогнулись в воздухе под резкостью отточенных движений, когда чужой тёмный взгляд запылал вдруг янтарём, а ботаник сбоку неверяще бормотал, что, о господи, это точно шутка, это не может быть Сотриголова, Кацуки даже допустил мысль, что теперь всё будет и правда иначе. Альдера более не шла ни в какое сравнение. По рукам растекался жар адреналина, а в ладонях трещало искрящееся нетерпение, мешаясь с хлопком от взрывов уже на следующем тесте.

xxx

— UA такая крутая, — ботаник разлёгся прямо на полу его, Бакуго, комнаты, не потрудившись сделать и двух шагов до кровати. И хотя в дом его вообще-то никто даже не приглашал, для Деку теперь было свойственно игнорировать элементарные нормы человеческого приличия, пока рядом находился он. Пока рядом находился Кацуки. — Скажи же, Каччан? Глаза слипались. На злость сил будто бы больше и не хватало, но что-то едкое по-прежнему вырывалось из его груди резкими словами, распаляя внутреннее пламя, казалось бы, всё только мощнее. — Тебя чуть не исключили в первый же день, тупица. — Это была логическая уловка– — Ты провалил каждый тест и занял, блять, последнее место, — яростный вздох с хрипом вырвался из груди. Зубы стучали друг о друга, с силой сжатые. — Невидимка оказалась выше тебя, а различий между вами ровно в один пункт. Деку в потолок смотрел. Кацуки устал. Кацуки на кровать завалился, поворачиваясь лицом к стене, и прикрыл глаза, скрещивая руки на груди. Рубашку моментом раньше снял. Швырнул ту куда-то в сторону. Сзади матрас тяжело прогнулся под чужим весом — вялое раздражение лишь слегка заворошилось под кожей, но двигаться было уже элементарно лень. Как-либо реагировать — тем более. — Знаешь, — ботаник заговорил, выдерживая паузу, и слова его пробивались пустым шелестом точно сквозь вату. Кацуки не думал — ощущал, что спать хотелось и в самом деле просто безумно. — Меня мама, наверное, прибьёт, если узнает. Я дома со вчерашнего вечера не появлялся. Он сквозь дрёму фыркнул. — Так тебе и надо, придурок. Руки Деку — холодные. Тот пальцем ткнул ему, Бакуго, прям меж лопаток, и тело как током пронзило. — Ты чё ваще творишь?! Он развернулся моментально, пихая ногами Мидорию в живот — не сильно, но с кровати тот упал под собственный же смех и тяжёлый грохот, на полу даже икая. Сонливость как рукой стёрло. Кацуки чувствовал, как пылала его шея. Подушка в руках едва ли не загорелась, а Деку не потрудился даже от неё увернуться. Сказал лишь только, широко-широко улыбаясь: — Я переночую у тебя ещё одну ночь, Каччан. И Кацуки понял, что его как обычно ни о чём не спрашивали.

xxx

UA была... другая. А люди в ней — тоже. — Ты такой мужественный, чува-ак! Дерьмоволосый парень был настоящим прилипалой (думалось в моменте, даже хуже Деку). Сколько бы Бакуго не рычал и не скалился, зубы свои — острые, акульи — тот (меня зовут Киришима Эйджиро) раскрывал в улыбке, казалось, лишь всё шире, по виду отчего-то слишком уж радостный. — Вот бы в одну команду на испытании попасть! Кацуки не сдержал сил глаза закатить в раздражении. Вздохнул. Руки в его новом геройском костюме приятно жгло, как будто бы в преддверии скорого взрыва. Но контроль он всегда держал стойко — то было лишь чисто будоражащее всё его нутро чувство обычного человеческого нетерпения, так что Кацуки во всём полностью отдавал себе отчёт. В одну команду они с тем статистом так и не попали, и ему честно было плевать. Бакуго же приписали вместе с четырёхглазым в злодеи, а Деку и щекастую девку в команду напротив — герои. Улыбка Всемогущего в решающем моменте словно бы пылала вызовом. Кацуки поймал взгляд его, Мидории, сверкающих глаз сквозь цветную толпу безликих силуэтов и не мог не оскалиться сам. Деку с поразительной точностью моментально отзеркалил выражение.

xxx

Драться с ним — всегда означало испытать собственные возможности. Понять, через сколько минут кисти рук начнут болеть, а ладони изнутри станет рвать собственной же причудой. Ощутить предел. Почувствовать каждую часть своего натренированного в реакции тела и сглотнуть кровь: свою да чужую. Деку ведь шустрый весь был, с ног до головы изворотливый да отчаянно резкий. Шёл напролом и, что самое важное, до самого конца. А Кацуки, что ж. Кацуки был такой же. — Каччан, — ботаник дышал тяжело, глупо раскрыв глаза, — ты не говорил, что эта штука настолько мощная. Пыль взметнулась плотным облаком, секундой ранее попадая даже в рот. Всемогущий, казалось, что-то кричал им в наушнике, однако сейчас тишина взбодрила и моментально успокоила забитый адреналином разум, так что голову аж вскружило. Внутри было абсолютно пусто. Городской симулятор виднелся сквозь дыру в стене. Кацуки пробил её, сорвав чеку с перчатки. Деку успел отскочить в сторону, в моменте ранее весело ухмыляясь. Он прохрипел на выдохе пусто, рассеянно: — Мне тоже не говорили. И повернул голову к Мидории. А Мидория глазами хлопал непонимающе да вдруг засмеялся, и от всей этой картины внутри него, внутри Бакуго, что-то в странном ощущении вдруг перевернулось. Они оба вздрогнули, когда зазвучал сигнал таймера. Голос Всемогущего в наушниках был впредь не столь уж бодрым — мнительным, сплошь неуверенным. — Время истекло, и, э-э, победу одержали злодеи, — связь шумела помехами, кажется, даже поврежденная после взрыва. — Внимание, прошу обе команды немедленно выйти из здания– Кацуки не слушал. В ушах звенело. Деку тяжело опустился на пол, что-то пробурчав про то, как же сильно он всё-таки устал.

xxx

Это не произошло единожды. Кацуки стал замечать закономерность, и именно с той ночи, казалось, его режим окончательно сбился. — Блять, да что тебе надо?! На той стороне телефона молчали. Он только мельком глянул номер, а заодно и время на электронных часах. Злость моментально вскипела в груди, шипением просачиваясь сквозь зубы, потому что усталость и тяжёлая сонливость после полноценного учебного дня и их первой тренировки на полигоне так никуда и не делись. — Слышь, Деку, двенадцать ночи, какого вообще хрена– — Я влип, Каччан, — секунда, мгновение, — э, буквально. В голове опустело. — Что. Динамик шумел. — У неё паутина была, представляешь, — сквозь резкое шуршание, бьющее по взволнованным нервам, ботаник бормотал бессвязно и как-то уж предельно болезненно, — я правда не хотел вмешиваться, мне не нужны проблемы — клянусь, Айзава-сенсей убьёт, если узнает, а он узнает — но я подслушал, а они разговаривали о чём-то очень плохом, и, кажется, я пошевелить рукой теперь даже не могу– В голове застучало. — Возьми с собой нож, я пришлю тебе гео. И Деку отключился.

xxx

— Каччан, ты бежал? Лёгкие резало словно бы изнутри — он никак не мог надышаться. — Я не думал, что ты так скоро- — Какой же ты всё-таки, — горло натужно саднило, и слова из его груди вылетали с хрипами, — придурок, блять. Он замахнулся так резко, что плечо аж заболело. Деку поморщился, когда рядом с его головой взрыв опалил бетонную стену. — Ай, — у него на скуле темнела страшная гематома, — не шумел бы ты так. И у Кацуки дёрнулся глаз. Сердце стучало прямо в глотке. Он правой рукой схватился за горло чужой кофты с такой силой, что ткань аж затрещала. Расстояние между ними — едва ли в пять сантиметров. — Какого чёрта ты, Деку, в последнее время творишь?! Голос его — шипение фитиля. Слова жгучие, яростные, и, казалось, только глянь — кровь польётся, скапливаясь под языком, пока яд будет разъедать слизистую. Что-то неприятное, дрожащее и нервное — что-то, что обычно ощущалось страхом, тошнотворным, ему совершенно не свойственным — вязало клубок в груди всё тяжелее. В темноте закрытого переулка глаза Деку, казалось, темнели лишь мрачнее, как бы внимательно Бакуго не пытался вглядываться и прочесть, о чём вообще ты, блять, думаешь. — Моя рука затекла. Он шептал пусто. — Ты принёс нож? Это было больнее удара в солнечное сплетение, чувствовалось — как жжение в глазах после дыма. Рука Деку выше плеча замурована в кокон; паутина липла к стене застывшей жвачкой, и даже от лезвия был едва ли хоть какой-либо толк. — Скоро случится что-то очень плохое, Каччан, но я не уверен что. Бакуго молчал, упорно разрезая эластичные волокна. — В последнее время ночью очень беспокойно, а я не могу спать. Челюсти были сжаты настолько сильно, что зубы аж заныли. — Героев вечером так мало, и это так странно. Я просто не могу игнорировать, когда кому-то нужна помощь, понимаешь? Он не отвечал. В грудной клетке что-то по-прежнему пугливо дёргалось, и Кацуки стало невыносимо противно от самого же себя.

xxx

У него синяки под глазами темнели с каждым днём, казалось бы, лишь глубже. Ботаник спал на уроках английского, беспокойно подскакивая каждый раз, когда Сущий Мик повышал голос, не то чтобы даже используя причуду. — WAKE UP, маленькие слушатели! Занятие только начинается! Ботаник бормотал сквозь дрёму, невнятно, не поспевая за собственными мыслями, но Бакуго слышал каждое слово. Интересно... А если бы у нас в классе учился мутант насекомого, Мик-сенсей пугался бы-? Справа от него, от Кацуки, девка с ушными разъёмами странный взгляд назад бросила, а следом нечитаемо посмотрела на Бакуго, словно бы даже не зная, что и думать. Что ж. Он тоже не знал, но уже привык. Кацуки просто глаза закатил, прищёлкивая языком, да в очередной раз вздохнул, пальцами растирая закрытые веки. Облегчение было призрачным, и как только дневной свет вновь попал на радужку, раздражение мгновенно разрезало слизистую. Спать хотелось безумно. Режим и правда полетел просто к чёрту, а у Кацуки, казалось, началась и вовсе бессонница.

xxx

Это произошло, когда случилась экскурсия на полигон в USJ — зону фальшивых бедствий и катастроф. Айзава тихо переговаривался о чём-то с Тринадцатой (очевидно, из-за непредвиденного отсутствия Всемогущего), а остальные статисты восхищённо вздыхали и особенно громко восклицали о том, как же здесь всё-таки круто, что на мгновение подняли такой шум, что у Бакуго аж ухо на одну сторону заложило от одного особенно визгливого крика. Рык вырвался из горла с раздражением, не поспевая за словами. Розовая девка рядом с ним извиняюще захлопала абсолютно чёрными склерами собственных глаз да криво ему улыбнулась. Ботаник толкнул Кацуки плечом, очевидно, специально, едва тот вообще успел открыть в грубом возгласе рот. За челюсть рукой потянул, щеки сжал. — Смотри, Каччан, — шептал рядом, — там что-то есть. Раздражение стлело так быстро, словно даже и не вспыхивало. Бакуго застыл на месте, не удосужившись скинуть ладонь придурка — в голове опустело и совершенно неверяще замерло. Деку завис лишь на секунду, но затем пальцы медленно разжал, и холод от его, Мидории, кожи ещё мгновение оставался на лице Кацуки, дрожью опускаясь прямо к шее. Голос Деку — срывающиеся интонации и нечто не иначе как одержимое. — Они об этом говорили. У фонтана закручивалась воронка. — Я их слышал. Из портала выглядывала рука.

xxx

Громкий слоган «низвергнуть Символ мира и убить Всемогущего» являлся сплошной показухой и не более — лишь обычный понт — как и та массовка бестолковых придурков, кем наполнила свои ряды так называемая Лига. В руках Кацуки концентрировалась чистая в своём проявлении ярость, мощными взрывами разрывая воздух рядом с лицами каких-то уродов — мысль о том, что тупые злодеи вдруг решили, что этого представления будет достаточно, чтобы сломить его, Бакуго, дух (а то и вовсе победить), приводила в натуральное бешенство. — Чёртовы слабаки. — Это было та-ак мужество, Баку-бро! По нескромному мнению Кацуки, причуда дерьмоволосого — дебильная (потому что весь урон от хлёстких затрещин поглощала), но, признаться, оттого и полезная. Одного особенно крепкого мужика тот вырубил резком ударом каменного кулака в челюсть, и некоторое уважение, коим поневоле проникся Бакуго, сгладило углы всей той довольно раздражающей обстановки. — Пошли искать туманного. Я с ним ещё не закончил. Сердце только все равно стучало как-то тяжело. Происходящее крайне бесило. В зоне городских руин Деку нигде не было видно.

xxx

Он заметил его только под самый конец, когда туманный мудак всё-таки вырвался, уродливая тварь пробила собственным телом купол USJ, а подмога наконец прибыла. В облаке вдруг поднявшегося плотного дыма, где стоял Всемогущий, выросла бетонная стена, а фигура, мелькнувшая в поле периферического зрения, застыла тенью его же черного костюма. Деку смотрел, словно поймал смерть. Деку повернул голову в его, Кацуки, сторону, и что-то во взгляде его в ужасающем осознании словно бы остекленело.

xxx

UA временно закрылась на три дня. На вторую ночь Деку вытянул Кацуки на улицу, вдруг прислав геолокацию, но ни о чём так и не проинформировав, и странное чувство комом встало в глотке. Проигнорировать просто не хватило сил. На часах было «1:36». Очередной переулок. Металлические баки. Ботаник зарылся в мусорные мешки точно в подушки. — Всегда нужно уметь правильно приземляться, — сказал, безразлично закинув лицо кверху. Бакуго взгляд скептически задержал, не моргая. — Ты с крыши, что ли, сиганул? — Поскользнулся. Бровь дёрнулась вверх — свежеобнаруженный нервный тик, очевидно (недосып и стресс делают ведь абсолютно страшные вещи с людьми). Кацуки не хватило эмоций звучать насмешливо: — Паркуром балуешься. — В геройской жизни всякое пригодится, — и словно сказанное раньше было лишь подогревом к главному аргументу; в полутьме чужие плечи слабо пихнули мусор. — Тем более я без причуд. Раздражение вспыхнуло в груди подобно очередному взрыву. — Опять старая шарманка, — Кацуки по лицу рукой устало провёл, — бесишь ты меня. — Но ведь в этом моё преимущество. И не поспоришь, подумал. Он помог ему выбраться из мусора. Деку выглядел как-то слабо. — При обычных обстоятельствах люди перестают меня замечать, как только взгляд бросают на обувь, — ботаник спиной хрустнул, резко разгибаясь. Тянул задумчиво, но Бакуго уже конкретно так выбесили разговоры вокруг да около. — В определенных кругах это играет особенно на руку. — Во что ты влез, Деку? Голос его — холодная сталь без намёка на шутку. Мидория смотрел куда-то мимо. — У героев всегда есть враги, а у врагов всегда есть цель. В темноте чужого лица не разглядеть. Какое-то жуткое чувство вдруг свернулось в его желудке. — Я спрашивал всех, кого смог встретить там. Кто-то сказал, что они пришли убить Всемогущего, а кто-то даже не знал, почему их собрали, потому что в принципе не были заинтересованы в каких-либо планах. Желание творить бесчинство и нападать на людей было выше всякой логики. Где-то вдали послышался вой полицейской сирены. Кацуки скривился, чувствуя, что теряет терпение. — Как ты думаешь, Каччан, откуда у какой-то разношёрстной банды мелких преступников появилось столь сильное существо, да ещё и с множеством причуд? Что-то в чужом голосе как будто дрогнуло. Не задумчивая — одержимая мысль звучала тонкой интонацией, и Деку поднял взгляд, подходя слишком близко к нему, к Кацуки, и нагло вторгаясь в личное пространство. На губах ощущалось дыхание. — Есть кто-то выше, — говорил, нет, шептал, — тот, кто способен давать причуды и создавать монстров. И он не был тогда с нами в USJ. Время застыло. Внутри свернулось гадкое чувство. — И что ты хочешь от меня? Паузы не было. Голос отскочил от бетонных стен. — Помощь.

xxx

Он чаще взглядом мазать стал куда-то вбок, ловя такой же пронзительный — направленный в его, Кацуки, сторону — взор хищного сияния агата. На классном часу Айзава сообщил о предстоящем спортивном фестивале, и что-то в его груди вдруг расцвело, наполнившись пламенным азартом. На обеденном перерыве телефон прожужжал единственным сообщением. В животе вновь всколыхнулось. пошли на пляж как в прошлом году ✓✓ [12:37] Он лишь на мгновение задержал палец над печатной строкой. Долго не думал.

Ок ✓✓

[12:38]

Берег Дагобы был чист и свеж и поддерживал свой порядок до сих пор. Поздним вечером вода отражала закат, шелестела в приливах, прохладу нагоняя с моря, и часто казалось, словно остального мира вне этого места просто не существовало. В последний раз они дрались здесь перед экзаменом, чтобы разогреть скованные в нервном мандраже мышцы. Сегодня они дрались на песке так, что аж выбились из сил. Пиджаки лежали где-то вдали на брошенных сумках. Рукава рубашки Бакуго высоко подвернул ещё в самом начале. Галстук Деку развязался, в один из моментов задрав вверх воротник. Его он подобрал, в два оборота намотав на кулак, и нырнул в сторону, пересчитав костяшками чужие рёбра. А ещё по челюсти сильно прописал — да так что Кацуки зубами громко щёлкнул. А ещё Деку целовал — резво, неумело, мазнул языком по губе и навалился, грубо толкнув собственным телом назад. На песок. Челюсть снизу сжал, к горлу рукой спустился — с нажимом, ногтями царапая. Ощущений становилось так много, что быстро стало аж дурно. Только мгновением после он всё-таки понял, что дело было в горящих изнутри лёгких, недостатке кислорода и запахе чужого пота, когда Кацуки шумно вдохнул воздух через нос и раскрыл рот. Чужой язык настойчиво прошёлся по его собственному, задел верхние зубы — а Бакуго рукой зарылся в кудрявые волосы, у корней сжал и оттянул, с гневным удовольствием слушая болезненное шипение, стон, и наблюдая скорченную рожу. Сердце лишь колотилось как бешеное. Кацуки не был уверен, что виной тому бесконечные взмахи руками, рывки, как перед использованием причуды, уклонения, или же это резвые атаки напротив. Они долго лежали, запачканные в песке, и ни о чём не разговаривали. Кацуки начал задрёмывать, как только солнце полностью зашло за горизонт, чувствовал ленивую сонливость и не хотел шевелиться. Пришлось, потому что холодно стало. И он хотел отшвырнуть пиджак прям на лохматую голову, пока забирал вещи, но замер, только развернувшись. Время текло патокой; окружение недвижимо. Мидория ведь выглядел так, словно находился в стазисе. Нетронутый, совершенно вечный. Разбивать столь хрупкое мгновение ощущалось сплошным обречением и, верно, не обратимыми вспять последствиями. Руки сковало тяжёлым. Странное же ощущение. Но к странному Кацуки привык.