Slightly Ugly

      Всё началось в Спа. Или в Катаре.       Или нет, это началось с его матери. Или отца. Или его дедушек или прадедушек.       А, может, еще в прошлом веке, когда появились первые гонки.       Возможно, началось это на другом конце континента, в дождливом зеленом городе Кингс-Линн. Или зародилось позже недалеко от этого места на треках картинга, где он встретил Йори. Макс тогда только учил английский, а Джордж был слишком добр, чтобы поправить его.       Йори и вправду был милым ребёнком, всеобщим любимцем. Макс ему в тайне завидовал, потому что вокруг Йори всегда было много людей и все они хотели с ним общаться. С ним, а не с Максом, который рвал всех на гоночной трассе и выигрывал почти все заезды.       Макс выиграл и в тот день, но отец не был доволен. Макс это знал потому, что тот не пришёл на награждение. Стоя на вершине подиума в тот день и видя, как семья Расселла радовалась за своего сына, обнимая и поздравляя его, Макс не чувствовал себя победителем совсем.       Позже, после всех фотосессий и церемонии закрытия, Макс, погруженный в свои мысли, сидел на обочине на парковке. Где-то отдалённо ещё слышались звуки веселья и празднования. Сверстники как-то сторонились его, оттолкнутые его нелюдимостью, может, или уже тогда проявлявшимся тяжёлым характером. Макс научился воспринимать это одиночество как должное и естественное. Он понимал, если он хочет взойти на вершину, он может там оказаться лишь один. На вершине нет места для двоих.       Но в отличие от других вечеров в тот раз на парковке появился Йори. Он долго осматривался, пока наконец-то не заметил Макса, и подбежал к нему, весь запыхавшийся и радостный, пытаясь перевести дух.       — Я искал тебя.       Расселл. Он единственный как будто не видел того, что видели другие. Йори как ни в чем не бывало разговаривал с ним, постоянно звал куда-то, отставая от своей компашки, состоявшей из Алекса, Шарля, Пьера и Норриса. Макс всегда отказывался, отнекиваясь делами. Но когда Рассел был один, отказывать уже становилось сложнее, да и не хотелось.       Расселла не волновала немногословность и порой угрюмость Макса, его вспыльчивый и скрытый характер, его нелюдимость. Джордж шутил рядом с ним, улыбался и не давил на него. Максу в кои-то веки не нужно было притворяться ни перед кем, он мог быть собой. В тот вечер Макс впервые не переживал из-за того, что отец не будет разговаривать с ним неделю.       Тогда он подумал, позволил себе допустить мысль, что дружить с Йори Расселлом было бы очень просто. *       Встретив его спустя долгие годы, он подумал, что дружить с Джорджем Расселлом будет невозможно.       — В чём твоя гребаная проблема, Расселл? Что с тобой, блять, не так?       — Это спорт, Макс, — Джордж пытается к нему подступиться, — ты же понимаешь..       — Нет, не понимаю, мать твою, – Макс спихивает со своего плеча ладонь Джорджа, повышая голос.       — ...существуют правила. Не я их придумал.       — Пошел нахрен, Джордж, — рычит он совершенно по-альфьи, даром лишь, что клыков нет, и толкает его в грудь. — Ещё раз скажешь "правила", клянусь, я врежу тебе. Правила эти блядские дружкам своим из ФИА будешь рассказывать.       Джордж, собиравшийся что-то сказать, внезапно осекается, рассеянно потирая место, где чужая ладонь коснулась его. Пронзительные голубые глаза как-то неверяще уставились на Макса, будто впервые увидев или осознав, что он все это время стоял здесь.       — Макс, в чём конкретно проблема?       В том, что ты двуличная мразь. Макс нехорошо ухмыляется, чувствуя, как новая волна гнева подбирается к нему.       — Смотри в оба, Расселл, потому что в следующий раз твоя тупая башка пробьёт барьер на полной скорости.       Тишина коридора внезапно становится оглушающей. Три секунды нужны Джорджу, чтобы услышать, и один взгляд глаза в глаза, чтобы осознать. Он не хочет верить, что Макс мог произнести такие слова. Но глаза напротив были убийственно серьёзны. Это была угроза. Обещание. И это знание ударяет с силой намного хуже 30G, сковывая тело, но на этот раз у него не было ни шлема, ни гало, способных взять на себя урон. Отвратительное мучительное чувство сдавливает грудь.       — Я думал, мы... приятели, Макс? — голос Джорджа ломается, Джордж ненавидит, как жалко и нескладно это прозвучало, и это ломает что-то внутри Макса тоже. Больше, чем он хотел бы. Но он не может больше ему верить, он не поведётся на это, на его грустные влажные глаза и ладно выстроенные слова. И я тоже, хочет ответить Макс, до того, как ты подставил меня, но говорит совершенно иное:       — А я не думал, что ты такой хуесос. Вали к Тото и своему обожаемому Сэру и скажи, что ты был хорошим мальчиком. Они обязательно похлопают тебя по головке и пригреют местечко, второй пилот.       Лицо Джорджа каменеет, но Макс видит с мрачным удовлетворением, он смог его задеть. И это всё, чего он хотел.       Джордж не отвечает. Ему и не нужно. Сказанного уже было достаточно.       Не смешивать личное и работу, это всегда было негласным правилом, которому их всех учили с детства и раз за разом напоминали на тренингах. Но, может, это личное существовало только для Джорджа. *       Наблюдать за Джорджем становится самым занятным и ненавистным занятием Макса.       Всё в Джордже кажется ему фальшивым. От вылизанной слащавой оболочки сводило зубы. Эту идеальность хотелось разрушить. Разорвать красивую, шуршащую упаковку и показать всем, что у него там внутри. Уродское. Слабое. Неприглядное.       Джордж на публике привычно светит своей идеальной улыбкой, хлопает его по плечу, но взгляд его холодный и абсолютно безразличный. Не задерживаются на Максе ни его глаза, ни ладонь. Он ни разу словом не обмолвился с ним наедине с тех пор.       Зато на Хэмилтоне он вис как на личной вешалке, хихикал с Албоном и слишком часто маячил около Пиастри.       Макс пытается убедить себя, что его это не волнует ни капли. Но всем вокруг очевидно, что ни черта Максу не плевать.       Ландо со своими многозначительными улыбками совсем ему не помогает. Он вообще получал какое-то странное удовольствие от происходящего. Чат инциденты и факты Ландо (15:05): @Джордж @Макс вы в новостях Макс (15:07): о, они даже вставили видео Джордж печатает... Макс (15:10): довольно мило Джордж печатает... Макс (15:12): simply lovely даже, я бы сказал ..... Джордж (15:16): У кого есть запасные перчатки? Льюис (15:16): возьми мои из сумки, брат Ландо (15:17): погодите, вы че реально посрались?ахаха       — Ландо, ради бога-       — Если тебе интересно, писал ли мне Джордж..       — Совершенно нет.       Пьер и Шарль отмалчивались как могли. Им Макс был благодарен хотя бы за это. Шарль только однажды сочувственно похлопал его по плечу, а потом шушукался весь день с Льюисом по углам, заставляя Макса подозрительно щуриться, но крыть монегаска пока было нечем.       Карлос, с типичным альфьим упрямством и уверенностью в своём праве во все влезать, пытался их ещё в самом начале помирить. Но в упрямости беты Макс и Джордж могли дать фору кому угодно. Все же несмотря на преобладание альф в паддоке, беты не просто так были на хорошем счету в мотоспорте.       В целом, наблюдать это всё что ему оставалось, поскольку Джордж активно его игнорировал. А Макс сам был тем, кто сказал, что не хочет с Джорджем теперь иметь ничего общего.       Макс выиграл чемпионство, но опять не чувствовал себя победителем. *       Они встречаются только в Лондоне.       Джордж сияет на красной дорожке, в дизайнерских модных шмотках, с Кармен по правую сторону и новым юным напарником по левую.       За зимний перерыв они так и ни разу не поговорили, а Макс не решился поздравить его с днем рождения.       Разумеется, об их инциденте никто не забыл, и в этот вечер они снова становятся центром шуток. К счастью или нет, они сидят за разными столиками.       Небольшое афтерпати должно было плавно перетечь в одинокий вечер в номере отеля и давно обещанный звонок Келли, но, зайдя в уборную перед уходом, Макс слышит подозрительный шум. В Нидерландах про это бы сказали ебучий случай.       В одной из кабинок Макс обнаруживает Джорджа, сидящего на полу, привалившись к стене:       — Хорошо проводишь время, Расселл? — интересуется Макс вполне буднично, но не получает ответа. Решив сначала, что Джордж продолжает игру в молчанку или слишком пьян, Макс почти оставляет его, но внезапно осекается. Джордж никогда не напивался до такого состояния. Он подкалывал часто Макса за это, но себя всегда контролировал. Где-то внутри один недовольный едкий голос вопрошает, почему он вообще помнит это и какое ему дело. Макс внезапно запинается обо что-то и видит под ногами разбитый телефон Джорджа, видимо, причину, привлекшего его сюда шума. Что-то здесь было не так.       — Ты в порядке? — Макс наклоняется к нему и чувствует, как в нос ударяет резкий запах алкоголя. Веки Джорджа были прикрыты, а лицо искажено тенью дискомфорта. Идеальная укладка распалась, щеки порозовели, и влажные короткие пряди прилипли ко лбу, делая его образ мягче, моложе. В этот момент он так был похож на Йори.       Макс тормошит его за плечо, но, не получив реакции, поворачивает его голову к себе, видит, что Джордж едва в сознании, и начинает шлепать его по щекам, несильно, но достаточно, чтобы привести того в чувство. — Джордж? Эй..       — Позвать кого-то? — спрашивает Макс, когда взгляд голубых глаз наконец-то проясняется. В них мелькает узнавание, Джордж едва заметно от него отшатывается, но было понятно, что себя он ещё не контролировал. Макс осознает глупость своего вопроса только когда вспоминает, что Тото уже уехал вместе с остальной командой Мерсов. — Может, тебя подвести?       Не дожидаясь ответа, Макс хватает пытающегося вяло сопротивляться Джорджа под мышками, а другую его руку закидывает себе на плечо и тащит к запасному выходу, откуда можно было дойти до парковки, не привлекая внимания.       — Будешь мне должен, понял? — под нос себе бормочет Макс скорее по привычке, чем со злобой, сгружая долговязое тело на заднее сиденье арендованной машины. К счастью Джорджа, Макс знал, что они остановились в одном отеле.       По дороге Макс краем глаза ловит каждое движение своего пассажира в зеркале заднего вида. Джордж, которому, видимо, становится лучше после морозного воздуха, принимает медленно сидячее положение, неловко стягивает пиджак и откидывает голову назад, нервно ерзая. Макс может видеть, как тяжело вздымается и опускается его грудь, как едва заметно дергается кадык на покрасневшей шее.       На повороте Джорджа слегка покачивает и он прижимается щекой к прохладному стеклу. С его губ срывается облегчённый стон. Макс снова бросает на него взгляд и внезапно замирает, настороженный.       От Джорджа несло нидерландским женевером, смолистым, пряным. Макс узнает его из тысячи. И не было ни единого шанса, что Джордж мог достать его откуда-то посередине Лондона. Ноздри Макса непроизвольно вздрагивают, улавливая теперь уже очевидную тягучую, густую сладость за алкоголем. Макс не сразу понимает, но его тело привычно реагирует раньше, и он давит на педаль газа, сжимая до скрежета зубы.       Чёртов Расселл на заднем сидении его машины. Вечная заноза в заднице Расселл, оказавшийся...       — Где ключ? — выпытывает Макс в лифте отеля и запускает руку в карман пиджака Джорджа; тот пытается отбиться, но слабо. Макс, не церемонясь, разворачивает его к себе спиной, заставляя упереться грудью в стену, и сверлит добрую минуту тяжёлым взглядом его бесконечно длинные ноги, обтянутые свободной, но тонкой тканью брюк, пытаясь осмыслить происходящее, прежде чем начать быстро обыскивать карманы.       Внутри номера Джордж сразу заваливается на кровать. Макс уверенным шагом подходит и точным движением фиксирует голову пытающегося вяло сопротивляться Джорджа, прижимая её к матрасу, и начинает щупать его шею. Конечно, Макс был прав. Как только его пальцы натыкаются на набухающую железу, Макс тут же отдергивает руки. Эта шпала, 185 см манерности, неприступности и совершенства, лежала сейчас перед Максом едва в сознании, свернувшись от боли.       — Это х-харассмент, — хрипит Джордж, видимо, приходящий в себя, и Максу невероятно хочется ему в этот момент врезать.       — Я звоню Тото, — Макс нервно потирает лицо и достает свой телефон, когда Джордж дрожащей рукой перехватывает его и, чуть морщась от нового болезненного спазма, говорит: — Нет! — Макс мгновенно замирает, настигнутый врасплох тем, насколько всегда уверенный и собранный Расселл звучал в данный момент взволнованно, почти моляще, уязвимо, и убирает телефон. — Не надо...       — А что надо? — пальцы Джорджа на нем прожигают кожу, и Макс отдергивает руку. Джордж падает обратно на кровать, отворачиваясь от него и подтягивая колени к груди. — Кого мне набрать.       — Джордж, не молчи, блять, — снова начинает закипать Макс, когда тишина затягивается. — Имя, Джордж. Быстро. Имя.       — Назови мне имя чертового альфы, которого ты хочешь, и я притащу его сюда, — Джордж, напрягшись, только скрипит зубами и прячет пылающее лицо в складках одеяла. — Он из наших? Кто это, Алекс? Сайнс? Хэмилтон?       Макс буравит взглядом скрючившуюся от очередного мучительного спазма фигуру, пока не доносится наконец-то голос Джорджа, тихий, дрожащий и отчего-то злой: — По твоему, член в жопе должен решить все мои проблемы?       — Как минимум то, что из тебя скоро начнёт лить как из ведра, — закатывает глаза Макс, упирая руки в бока, и чувствует себя полным идиотом, озвучивающим очевидные вещи, — а ты сам на стену будешь лезть без этого члена в жопе.       Сухие, жесткие факты били Джорджа хлестко по щекам. У Макса не было феромонов, он не мог чуять, но его присутствие все равно давило.       — Да пошёл ты, — с чувством выплевывает Джордж, отчаянно краснея от негодования, стыда и досады. Из всех возможных людей в этом огромном городе это должно было случиться рядом с Максом гребаным Ферстаппеном. Макс слышит, как звенят ненавистные слезы в его голосе, и усмехается, начиная мерить шагами комнату.       — Ты точно придурок, Джордж. В течку переться на такое мероприятие без супрессантов. Что мне, блять, с тобой сейчас...       — Я не знаю, ясно?! — прерывает его Джордж. Макс оборачивается на шорох, чтобы обнаружить Джорджа, пытающегося встать с кровати. — Я и сам.. — он останавливается на полуслове, чтобы судорожно сделать вдох, когда его качает на месте, — ..это не должно было... — Макс тут же оказывается возле него, хватает за предплечья и усаживает обратно на кровать, — ..никогда.       Последние слова Макс едва разбирает за хрипами. Джордж, все ещё не разжимая дрожащих пальцев с его водолазки, поднимает на него свои огромные осоловелые глаза, и Макс четко видит в них нарастающую панику.       — Джордж, мать твою. Соберись.       Но слова будто пролетели мимо него. Джордж задыхался, пытаясь отчаянно ртом захватить как можно больше воздуха и не зная куда деться от давящего чувства в груди. Макс ругается про себя, он не найдёт врача посреди ночи в чужом городе. Но эту бестолочь нельзя было оставлять одного.       Макс грубо прижимает ладонь ко рту Джорджа, а другой хватает его за голову, заставляя посмотреть на себя:       — Через нос, — командует Макс. — Медленно, — и видит, как напряжение начинает покидать его трясущиеся плечи. Горячее прерывистое дыхание, обжигающее ладонь, становится ровнее. Воспаленные веки смыкаются, смачивая дрожащие ресницы, и очерчивают залегшие тени под глазами. Джордж наконец-то выпускает чужую кофту из своих пальцев.       — Рецепт на супрессанты есть? — пробует снова Макс в слабой надежде, убрав ладонь от лица Джорджа, но Джордж только мотает головой и неловко заваливается назад на подушки.       — Раздевайся, — бросает Макс раздраженно, сдавшись, и собирается рыкнуть снова что-то, но видит, каким затравленным, несчастным и одновременно воинственным становится его взгляд. Сжатые пальцы Джорджа, впившиеся в одеяло, словно это единственное, что может его спасти, заставляет Макса внезапно умерить пыл.       — Тебе жарко, дурень, — уже тише и устало произносит Макс. — Я разберусь с кондиционером. И принесу воды. *       Первым открывает глаза Джордж. Пробуждение ощущается как наказание, сознание возвращается к нему медленно и мучительно, с неотвратимым осознанием произошедшего, когда он видит Макса Ферстаппена, заснувшего в кресле его номера.       Внезапно собственное тело чувствуется невероятно грязным и тяжёлым. В комнате все ещё жарко и душно и очень явно пахнет его позором. Позорнее только штаны, неприятно липнущие к ставшей слишком чувствительной коже. Джордж, путаясь в простынях и одеяле, поднимается с кровати, все ещё чувствуя слабость в ногах, и, не готовый встретиться лицом к лицу ни с Максом, ни с произошедшим, скрывается в ванной.       Макс просыпается от беспокойного сна, охватившего его только под утро, из-за трели телефона под ухом. Он смотрит на имя на дисплее и ставит на беззвучный. Каша из вчерашних воспоминаний снова обрушивается на голову, он оглядывает развороченный номер и не находит Джорджа. Что-то внутри неприятно и глупо сжимается, в голову закрадываются плохие мысли. Затем только Макс слышит шум из ванной комнаты.       Он тянется к ручке двери, но пальцы замирают, как и его сердце, дрогнув, когда он слышит сдавленные тяжёлые всхлипы, едва заглушаемые шумом воды, но так и не решается постучаться.       Только когда слышится щелчок двери, Джордж позволяет чувствам выйти наружу, в бессилии глотая беззвучные слезы и колотя отчаянно стену душевой. * Макс Ф. (23:45): ты в порядке? *       Казалось бы, все должно было встать на свои места. Омега.       Это объясняло всё. Эмоциональность, чувствительность, эксцентричность, внимательность и точность. Всё, за что медиа его осуждало, и всё, что на взгляд самого Макса когда-то делало его таким уникальным, выделяло среди всех остальных.       Пилот Формулы-1, конечно, был последним человеком, кого заподозрили бы в этом. Тем более Джорджа — с его ростом и с годами ставшей внушительной комплекцией. И Макс, конечно же, понимал, почему омегам в спорте приходилось скрываться. Максу лишь было интересно, почему это понадобилось Йори.       Сезон начался вполне успешно, напряжение прошлого года растворилось, лопнув как мыльный пузырь. Джордж казался больше погруженным в себя и почти все время проводил со своим новым напарником, Кими. На церемониях и конференциях их, как будто специально, сажали рядом, но то, что произошло в феврале, казалось, разделило их сильнее, чем та ссора.       После той ночи они пересеклись в аэропорту. Джордж быстро отвёл взгляд и сделал вид, что не заметил его. Освежившийся, снова одетый с иголочки Джордж, благоухающий уже своим привычным парфюмом, совсем не был похож на того Джорджа, которого Макс оставил тем утром. Он вежливо и радостно улыбался фанатам, раздавал автографы, остроумно шутил, но Макс видел покрасневшие усталые глаза, напряжение в плечах и небольшую заторможенность, которая обычно появлялась у их коллег-альф после приёма супрессантов. Бета Макс, далёкий от этого мира гормонов, всегда со снисхождением, даже с презрением, относился к этому, считая слабостью, но такого Джорджа Максу уже не хотелось ломать. Его идеальность теперь хотелось смаковать, стягивать по одному, обнажая раз за разом её новые грани.       Макс задумывается, была ли это всё же двуличность или цена, которую пришлось заплатить в своё время Джорджу? *       Джордж никогда не хотел ассоциироваться с этим словом. Красивый.       Но у судьбы есть чувство юмора, и юмор — английский. Его ясный, чёткий и расписанный на десять лет план GR63 — пилот Mercedes-AMG Petronas Formula One Team.pptx включал в себя всё, кроме того, что обычный поход на обследование выявит зачатки омега-репродуктивной системы.       — Хочешь ли ты такой жизни, Джордж Уильям Расселл? — отец, всегда строгий, но справедливый, был первым, к кому он обратился. У Джорджа в том году был сложный, но результативный сезон, ему ещё предстояло выступить на североевропейском кубке. Всё складывалось как никогда удачно, и Джордж чувствовал всем своим нутром, что желаемое близко, что ему нужно всего-то немного поднажать. Но терапия означала полное прекращение дальнейшей деятельности на неопределённый срок.       Джордж принимает это непростое решение в свои 16 лет и в конце сезона становится самым молодым обладателем награды Британского клуба автогонщиков. Без сомнений, без страха.       Отец готовил его к тому, что его путь не всегда будет гладким. Ты не всегда будешь стоять на подиуме, не то, что первым, поэтому нужно постоянно совершенствоваться. Но к некоторым вещам невозможно быть готовым.       В 20 лет его впервые называют красивым. Но это точно не был комплимент. Или комплимент крайне сомнительный.       Чужие руки гладят его по грудной клетке, хлопают по бедру, отдающее спиртом дыхание жжёт шею. Джордж привычно улыбается, несмотря на дискомфорт. Он не говорит ничего, потому что кажется, что голос задрожит просто от обиды или злости. Нечестно. Несправедливо. Джордж тренировался все эти годы и ещё усерднее работал последний. Но кто-то вроде Райкконена мог так легко поставить под сомнение его результаты. И никто ему ничего не скажет. Точно не Джордж. Кто он против него? Остаётся только проглотить этот горький ком и сжать зубы. Что взять с пьяного человека, правда?       Но тут встаёт Тото. Хлесткая унизительная пощёчина разносится эхом по узкому помещению закулисья. Джордж меньше всего хотел, чтобы из-за него начался конфликт, но, к его счастью, Райкконен не был настроен агрессивно и оставил их с Тото в покое.       — Послушай меня, Джордж, — они сидели на улице у ступенек какого-то чёрного входа. Джордж носком туфли цепляет талый рыхлый снег, а снежинки хлопьями падают и тают сразу в волосах. — Я знаю, ты очень воспитанный, вежливый молодой человек, за что я тебя очень уважаю. Но есть ситуации, когда нужно заступиться за себя. Поступить как мужчина. Я говорю это тебе не как твой начальник, а как твой товарищ.       Был уже поздний вечер, небольшой дворик, куда они вышли, освещался лишь одиноким высоким неказистым фонарём.       — Я требую, чтобы ты отстаивал себя и не боялся никому высказывать свое мнение, — кончики ушей Джорджа уже покраснели на морозе, а изо рта шёл пар. Происходящее казалось Джорджу таким сюрреалистичным. Они сидели с Тото плечом к плечу и обсуждали его личные границы. Джордж никогда за словом в карман не лез, но сегодня его как будто парализовало. Противоречивые действия, никак не вяжущиеся с грубыми словами вводили в диссонанс. Как будто он и его тело существовали отдельно.       — Я не считаю, что это нормально.. — заговаривает наконец-то Джордж тихо, — или допустимо. Я понимаю, они могут говорить что угодно, но ведь по факту будет важно лишь то, что я показываю на треке? На самом деле, не думаю, что Райкконен и вправду имел..       — Имел, не имел. Это неважно, — Тото был непреклонен, и его акцент, как обычно в такие моменты, был хорошо слышен. — Он оскорбил тебя вне трассы, и этому нет оправданий.       Джордж лишь несмело кивает, поджимая губы, а затем Тото притягивает его за плечо к себе, тормоша.       — Выше нос, Джордж. Ты всегда можешь на меня положиться, — а затем уже почти даже ласково добавляет: — На самом деле, не знаю, смогу ли я тебя ещё кому-то доверить.       — Тото... — в груди начинает отчаянно свербить, Джордж сглатывает горький ком в горле от волнения, чувствуя, как снова жжёт глаза, — я не подведу. Спасибо тебе, правда.       В ответ его лишь треплют по голове: — Мы команда и проигрываем или выигрываем только вместе. * Чат 46310 Ландо (13:15): мы с Максом сегодня в симе были Ландо (13:15): @Джордж Ландо (13:18): и то кафе, которое ты мне рекомендовал, ему тоже понравилось Джордж (13:21): Знаешь, тебе не обязательно отмечать меня каждый раз, когда вы с ним куда-то собираетесь Шарль (13:23): @Джордж ждём тебя сегодня, приходи обязательно Ландо (13:23): БЕЗ БАБ, мужская посиделка Джордж (13:24): Шарль, ты дружишь с полным кретином Ландо понравилось сообщение Алекс (15:00): В прошлый раз, когда Ландо так говорил, напоминаю, нам пришлось вызывать ментов. Ландо (15:05): ЭТОБ ЫЛО ДВА ГОДА НАЗАД Шарль (15:07): до сих пор неловко перед Адамом... Алексу понравилось сообщение Джорджу понравилось сообщение       Ландо намерен реабилитировать свою репутацию, но женщин все равно отказывается приглашать. Шарль сочувственно наблюдает за Оскаром, которого активно окучивает Норрис, и обменивается многозначительным взглядом с Пьером; тот только качает головой, полагая, что ещё рано вмешиваться. Как в этой компании оказался Макс Ферстаппен знает тоже только Ландо Норрис.       Макс же времени зря не теряет и становится свидетелем интересного разговора. Он просто хочет найти тихое место, чтобы наконец-то ответить на звонок Келли, но отвлекается, услышав голос Джорджа в коридоре.       Джордж никогда не хотел ассоциироваться с этим словом. Красивый.       Красивы пейзажи над ночным Монако, картины в музее, супермодели, цветы. Это не то слово, которым бы описали чемпиона Формулы-1. И это абсолютно не то слово, которым должны описывать друг друга соперники, враги.       — Почему бы тогда не сделать так, чтобы оно ассоциировалось? — он узнает голос Албона. Как долго и много он знает?       Джордж не отвечает, только тихий смешок падает в темноту. Алекс иногда поражал его. Альфы, одним словом. Джордж качает головой и отворачивается. Такой усталый, разбитый, встревоженный, но все такой же красивый.       Джордж возвращается ко всем спустя время и улыбается весь вечер. И, наверное, в этот момент Макс понимает, что ничего как раньше уже не будет. *       У судьбы точно есть чувство юмора, и она снова их сталкивает в Испании. Буквально.       — Какая разница? — кидает Макс журналисту резко и слишком поспешно, что всем становится очевидно, что он взбешен. Но он пока сам не понимает, на что или кого конкретно. На саму ситуацию, просьбу инженера, риск дисквалификации, на свое опрометчивое решение или Джорджа.       Странное чувство дежавю охватывает его. Снова куча вздохов и ахов, телеметрии и ненужного шума. Максу становится тошно от одной только мысли, что ему вновь придётся проходить через это.       Макс уходит от камер, мимо вопрошающих взглядов к моторхоуму и, конечно, натыкается на Джорджа.       Они впервые за долгое время оказываются настолько близко, и Макс не может не заметить залегшие под чужими глазами тени, сеть лопнувших сосудов и в целом несколько уставший, потрепанный вид, но при всём этом Джордж был какой-то нервный, дерганый. Внезапно понимание озаряет Макса.       — Ты не на супрессантах, — говорит он, прежде чем успевает подумать. Джордж тут же вскидывает на него немигающий холодный взгляд.       — Ты бредишь. Здесь все или беты, или сидят на подавителях.       Он смотрит на Макса с тем самым невыносимым и упрямым выражением лица, обозначающим полную уверенность в своей позиции и предвещающим для них двоих, как правило, очередную словесную потасовку. Шум паддока, суетящиеся вокруг люди, их голоса внезапно растворяются.       — Не пизди, Джордж. Хочешь сказать, твои рефлексы..       — Были всегда, — перебивают его, — начнём с этого.       — И на чем закончим? — Макс опасно сощуривает глаза и делает шаг ближе.       — Не знаю, — Джордж не отходит ни на миллиметр, демонстрирует, что не собирается ему уступать, и Максу было пора признать это. — Я всегда уважал тебя, Макс. За твою прямоту. Но есть разница между честностью и откровенным хамством.       — О, ради бога, ты хочешь поговорить об этом сейчас?       Но Максу нечего ответить. Не потому, что не хочет объяснять свои слова, бесспорно жесткие и неприемлемые, выкинутые в пылу момента. А потому, что Джордж выбесил его настолько, что Макс при возможности действительно мог дать этому произойти. Уже почти позволил произойти. И он совершенно точно не хотел признавать, что хоть в чем-то Расселл был прав.       — Главное в гонках – победа, — Макс вскидывает подбородок, испытующе глядя на Джорджа снизу вверх. Черт бы побрал эту разницу в росте.       — Какой ценой? — Джордж стойко выдерживает противостояние глазами, игнорируя вторжение в его личное пространство. — Ценой чужих жизней? Своей?       — Мы всегда ей рискуем.       — Рисковать самому и подвергать других опасности — это не одно и то же. Не всё в жизни про гонки. Есть вещи важнее.       — С таким отношением и думать забудь о чемпионстве.       — Возможно, так и есть, — Джордж поджимает губы, расправляя плечи. — Но и в том, чтобы стать чемпионом, идя по головам, используя грязные методы, нет для меня ничего желанного. И... — губы его теперь растягиваются в наглой улыбке, вот сучонок, — не я сейчас в шаге от дисквала, Макс.       — Ты мне угрожаешь? — Макс внезапно понимает, что не злится. В его венах начинает теплиться азарт, предвкушение. Смелость Джорджа была безумна и оттого вызывала невольное восхищение.       — Не нравится, когда тебе платят той же монетой?       Чертов Джордж Расселл. Макс не знал, кого он пытался надурить своими огромными глазами, складными речами и бесконечными ресницами. Взгляд, который за ними скрывался, Максу известен слишком хорошо. Встречал часто по утрам сам — в зеркале напротив. Это желание, голод побед Макс не мог ни с чем спутать.       Не смешивать личное и работу — всегда было негласным правилом. Но что-то определённо пошло не так. Зашло слишком далеко и стало чересчур личным. И Макс, наверное, даже знает точное место и дату, когда это произошло.