Ep. 2 — Психологический садизм

      Она закрывала глаза и представляла Марселя. Чаще всего. Пока он не разгадал ее маленький секрет и не начал заставлять держать его взгляд. Ему не нравились физические пытки, это варварство. Но вот психологическое превосходство — это… сладко. С ней — особенно.       Он знал, что она не любит на своей территории — ни в кино, ни дома, — поэтому подыскивал места сам. В этот раз совсем сошел с ума и привез ее ночью в штаб-квартиру. Снаружи — только охрана, внутри — никого. Надо бы тише, но она уже знает, что он заставит ее иначе.       — Раздевайтесь и садитесь на стол, — без лишних предисловий, как врач, принимающий пациента.       Она оторопела. Какие-то новшества. Обычно он всегда был последовательным — наверное, чисто немецкое стремление к порядку, даже по отношению к женщинам, — абсурд.       — Что?       — Раздевайтесь и садитесь на стол, — повторил почти что с доброжелательной улыбкой, как будто предлагал ей место в ресторане.       Она старалась закрыть себя руками, как только могла. Одежду аккуратно сложила на стул — то ли чтобы растянуть время, то ли чтобы он не раздражался. Кажется, он слишком щепетилен. Она забралась на стол.       Он поставил кресло напротив и сел.       — Начинайте.       — Что начинать?       — Ласкать себя. Как вы это делаете по ночам, представляя своего негра, — он выдохнул сигаретный дым. — Вы ведь уже давно не спите с ним, не так ли?       Он усмехнулся — одним только краешком губ, но она заметила его победоносный взгляд. Она не ответила — слишком переполошилась.       — Я не буду этого делать.       «Потому что это грязно», — хотелось добавить.       А что теперь не грязно?       — Мне вас заставить?       «Заставить» — значит уложить ее животом на стол и взять грубо, до крови и синяков, до криков и слез, как это обычно делают люди его пошиба и как никогда не делал он — но мог. К его чести стоит сказать, он никогда не был с ней жесток. И дело было не в ней, — она знала, — а в этой самой его щепетильности. Что же, приходилось признаваться себе: ей повезло. Тот же Хельштром и тот же Цоллер (упаси Господь) не церемонились бы.       Она сразу усвоила правило: раздвигай ноги и терпи. И тогда я, может быть, подумаю, что с тобой делать.       Она зажмурилась. Плечи напряглись еще сильнее.       — Нет, — его ледяной тон.       Опять. Она открыла глаза и затравленно посмотрела на него.       — Вот так, — теперь уже довольно.       «Быстрее начнешь — быстрее закончишь».       Прежде чем коснуться себя, она спросила:       — Скажите хотя бы зачем.       Он улыбнулся.       — Подсмотрю, как вам больше нравится. Нельзя же каждый раз оставлять мадемуазель без удовольствия.       Фу.       Ее рука скользнула вниз, она сжала колени — еще одна уловка, чтобы спрятаться.       — Ну-ну, — он поцокал языком так, будто ругал нерадивого ребенка или щенка, непонявшего команды, — позвольте же полюбоваться!       Глаза заслезились. «Держи себя в руках». И она совсем чуть-чуть раздвинула ноги.       Коснулась осторожно и тут же вздрогнула — от самой себя, но потому, что он коснулся взглядом. Она заметила: он не смотрит вниз, он смотрит на ее лицо. Разглядывает, довольствуется.       — Расслабьтесь же, наконец, право слово. Не знай я вас, подумал бы, что вы скромница.       А вот это уже пощечина, предупреждающий удар. Сейчас ему не нравится ее медлительность. Она раздвинула половые губы и коснулась средним пальцем клитора. Опустила ладонь чуть пониже, пробуя, — тело не отзывается, не горячеет. Вот, чего он хочет, — ее самонасилия.       Свои точки она знала хорошо, поэтому долгим движением провела рукой вдоль промежности — стало чуть легче. Немного отвлеклась, чтобы подставить стул под ноги — держать их навесу неудобно.       Чтобы не смотреть ему в глаза, можно запрокинуть голову вверх. Ей не нравилось, когда Марсель — или он — играл с ее сосками, это не приносило ровным счетом ничего. Сама с собой она предпочитала просто положить другую руку на бедро.       Левая стенка клитора была чувствительнее, поэтому она стала мягко ее поглаживать.       — Не хитрите и поднимите голову.       Черт, понял. Она вернула взгляд.       Еще будет приятно, если обвести указательным пальцем головку. Особенно хорошо, когда руки холодные. Но сейчас не действовало ничего. Только спустя пять долгих минут она ощутила тепло и влагу внизу. Но этого было слишком мало, чтобы дойти. Хотя в ее случае стоит сказать грязное «догнаться». Ответ тела ей не понравился, пусть и был долгожданным. Она заплакала и прикусила нижнюю губу, чтобы не разрыдаться окончательно. Он видит ее слезы. Подружка Марлена, из тех, что на улице опираются на стену и соблазнительно поднимают ножку, как-то сказала ей, что у некоторых мужчин есть такой фетиш — смотреть, как женщина плачет.       Из принципиальной ярости продолжает: проводит пальцем у входа во влагалище (там приятнее всего), чуть заходит внутрь и чувствует, как мышцы внутри сжимаются. Это то, чего он хочет. Но он все еще не смотрит вниз. Ей кажется, что щеки ее уже не горят, а испепеляются.       Дыхание становится чаще — значит, все правильно. Ерзает на столе, усаживаясь поудобнее. Вот так, да. Он все еще курит и улыбается ей оскалом.       Осталось еще чуть-чуть, если постараться и не обращать внимания на болезненную чувствительность: она не любила так, но иногда, когда разрядка нужна была быстро и времени не было, приходилось довольствоваться — просто чтобы тело, молодое, свежее, требующее, успокоилось.       Совсем неприятно и больно, но она терпит. Только сейчас догадалась: можно сыграть перед ним, поймать лживую судорогу — и тогда все закончится. Позор не смоешь, правда.       Раз нежности нет, пора подключать жестокость. Она хватает себя за горло, надавливает посильнее, движется еще быстрее, плачет еще сильнее, почти рыдает. А тело — тело все еще требует, поддается взгляду напротив и предает ее.       Она все-таки закрывает глаза, наплевав на все. И только тогда он подходит, аккуратно убирает ее руки — одну с промежности, другую с шеи — и шепчет:       — Ну, не надо же себя так мучить.       Она знает, что он скажет дальше. Он заглядывает ей в глаза.       — Помочь?       И расстегивает ширинку. Все как обычно: не нежно, но аккуратно, точно и выверено. Моральный результат задачи всегда один и тот же: он — джентельмен, она — шлюха. Просто потому, что она хочет, чтобы все закончилось, а он хочет, чтобы все продолжалось.       Зарыться ей в волосы, уткнуться носом в ее шею и поцеловать — только затем, чтобы показать, что больше никто не будет так касаться ее — ее, грязную, рыдающую у него на плече, опороченную. Чтобы показать — любовь можно имитировать.       Она содрогается совсем чуть-чуть и лишь потому, что тело уже окончательно вымотано ее грубостью и его ласками. Он последний раз целует ее.       — Ну вот и все. Умница. Одевайся, я отвезу тебя домой.       У тебя же еще есть дом?