терпеть и ненавидеть

вечеринка душная. музыка бьёт по вискам, а в толпе — субин. не один. он наклонился к какому-то парню, что-то сказал на ухо. засмеялся. засмеялся так, что у ёнджуна сводит челюсть. "ну всё. молодец, красавчик. нашёл, с кем ржать. наверное, он шутит лучше меня? или кофе тебе варит вкуснее? может, и целуется он тоже — лучше?" ёнджун откидывается на стойку бара, делает глоток, но напиток горчит, как зависть. в голове уже крутится сотня способов стереть эту улыбку с чужого лица. гиперболы сменяют друг друга, будто кадры клипа: подлить в коктейль перца, проколоть колёса его машины, купить билборд с надписью «не смей трогать субина». — ты чего такой кислый? — спрашивает кто-то сбоку. ёнджун отмахивается. я не кислый. я просто думаю, как лучше закопать этого ублюдка. он смотрит, как тот парень кладёт руку на плечо субина. всё. последняя капля. ёнджун подходит, и его улыбка — холодная, как лезвие. — привет. — он произносит это ровно, но глаза прожигают. — твой друг всегда так трогает чужих парней? парень растерянно убирает руку, но субин, кажется, даже не понимает, что происходит. — ёнджун, это… — можешь не продолжать. — голос чуть дрожит, но от злости, не от боли. — просто знай: я не из тех, кто спускает такое. он разворачивается и уходит, оставляя субина стоять среди шума и неоновых бликов. он выходит на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо. музыка из клуба глухо гремит за спиной, но он уже не слышит слов. только пульс. конечно, «это просто друг». или «знакомый». или «ты всё неправильно понял». он ненавидит эти фразы, потому что за ними всегда что-то прячут. шаги по асфальту звучат слишком громко. он идёт, будто пытается оторваться от того, что только что видел. но картинки сами догоняют: чужая рука на субине, чужое плечо, чужой смех. достаёт телефон. открывает чат. пишет: — весело у тебя там не отправляет. стирает. пишет снова: — ты реально настолько быстро нашёл замену? тоже стирает. блокирует экран, потому что знает — если отправит, это будет жалко. а он не жалкий. он злой. заходит в круглосуточный магазин, берёт сигареты, хотя давно не курит. зажигает прямо на выходе, затягивается так, что першит в горле. дым смешивается с мыслью: пусть подавится своим смехом. в телефоне — уведомление. субин. "ты куда делся?" ёнджун смотрит на экран, и внутри всё дрожит. он хочет ответить: «никуда», «домой», «от тебя» — сразу всё и ничего. вместо этого блокирует чат. идёт дальше в ночь, думая только о том, что завтра субин проснётся и поймёт — у него остался один незакрытый диалог, и в нём пусто. ——— субин остаётся стоять на месте, чувствуя, как шум вокруг будто глухнет. неон всё так же мигает, музыка бьёт в грудь, но пустое место, куда секунду назад смотрели глаза ёнджуна, кажется слишком тёмным. — это кто был? — спрашивает тот самый «друг», из-за которого всё и началось. — никто. — отвечает субин слишком быстро. даже сам слышит фальшь. пытается вернуться в разговор, в музыку, в привычный смех. не получается. каждое движение — механическое. стакан в руке становится тяжёлым, как будто в нём не коктейль, а свинец. через десять минут сдаётся, выходит на улицу. воздух холодный, и это почти приятно. достаёт телефон. "ты куда делся?" ждёт. экран темнеет. обновляет чат. пусто. добавляет сообщение: "мы можем поговорить?" пауза. прочитано. ответа нет. субин чувствует, как в груди нарастает что-то странное — смесь раздражения и тревоги. он никогда не видел ёнджуна таким, никогда не видел его уходящим без слова. обычно наоборот — тот всегда слишком много говорит, слишком ярко реагирует. он идёт домой пешком, хотя мог бы вызвать такси. в голове крутятся сцены: ёнджун у бара, его взгляд, холодный и режущий, и то, как он произнёс «я не из тех, кто спускает такое». и почему-то страшнее не то, что ёнджун злится, а то, что он может просто перестать говорить. перестать писать. перестать быть. субин смотрит на экран телефона в который раз, но там по-прежнему пусто. ——— субин стоит у двери квартиры ёнджуна уже пятую минуту. звонок он нажал один раз, но никто не открыл. в груди неприятно колотится — то ли от злости, то ли от страха. он стучит. внутри ёнджун лежит на диване, телефон экраном вниз. он слышит стук, знает, кто это и от этого только крепче сжимает зубы. пусть постоит. пусть почувствует, как это — ждать, пока тебя впустят. — ёнджун, открой. — голос субина звучит глухо через дверь. тишина. — серьёзно? мы будем вот так? ёнджун встаёт, открывает. в дверном проёме — субин, уставший, с капюшоном, тёмные волосы чуть влажные от снега. — чего тебе? — ровно, но без тепла. — поговорить. — поздно. субин проходит мимо, будто сам хозяин квартиры, и снимает капюшон. — ты реально обиделся на это? — на «это»? — ёнджун криво усмехается. — ты так называешь чужие руки на тебе? субин опускает взгляд. он хотел объяснить, что это был просто старый друг, но вдруг понимает — оправдания сейчас будут звучать как враньё. — ты мог просто спросить. — я мог просто уйти. что я и сделал. — ёнджун садится обратно на диван, не глядя на него. молчание. субин чувствует, как внутри поднимается раздражение. — ты ведёшь себя как ребёнок. — зато я не притворяюсь, что мне всё равно. — голос ёнджуна режет. они смотрят друг на друга. субин видит в его глазах не только злость, но и ту самую ранимость, которую он всегда берег. и от этого становится только тяжелее — потому что, кажется, он сам и сделал эту трещину. ёнджун отворачивается. — закрой за собой, когда уйдёшь. и субин понимает — дверь, которую он только что открыл, на самом деле захлопнулась ещё вчера, в тот момент, когда он остался стоять под неоновым светом без ёнджуна. субин стоит посреди комнаты, и в горле вяжет. закрой за собой, когда уйдёшь. это не просьба. это приговор. — ты серьёзно? — его голос срывается. — ты просто выгонишь меня? — а что ты хочешь, чтобы я сделал? обнял тебя? сказал, что всё нормально? — ёнджун хмыкает, не поднимая взгляда от экрана телефона, хотя экран давно погас. субин делает пару шагов ближе. — я не изменял тебе. — я не говорил, что изменял. — ёнджун резко смотрит на него, и в этом взгляде всё: усталость, злость, обида. — но ты сделал так, что мне захотелось в это поверить. субин отводит глаза, как будто слова ёнджуна слишком яркие, чтобы смотреть прямо. — ты всегда всё переворачиваешь. — а ты всегда всё занижаешь, — ёнджун почти шепчет, но от этого слова звучат ещё жестче. — как будто твои действия не имеют веса. пауза. тишина в квартире давит. слышно, как где-то за окном проезжает машина, но этот звук только подчёркивает, насколько между ними холодно. — я пришёл, потому что… — субин замолкает. потому что что? потому что я боялся, что ты уйдёшь? потому что без тебя всё в голове звенит пустотой? — потому что что? — ёнджун смотрит прямо, и это взгляд человека, который готов услышать всё, даже самое неприятное. — потому что мне важно, что ты думаешь. даже когда ты злишься. ёнджун усмехается, но без веселья. — поздновато вспомнил. и тогда субин понимает: всё, что он сейчас скажет, может либо вытащить их из этой ямы, либо закопать окончательно. но язык будто прилип к нёбу. ёнджун откидывается на спинку дивана и снова смотрит в сторону, давая понять, что говорить он больше не собирается. субин стоит ещё несколько секунд, потом тихо выдыхает и идёт к двери. рука на ручке, поворот — и в этот момент он слышит за спиной тихое, почти неслышимое: — …а я всё равно ревную. он не оборачивается. просто уходит. ——— прошло пять дней. ни одного звонка. ни одного сообщения. пустота. ёнджун не удалял чат с субином, но и не открывал. иконка с именем просто лежала там, как осколок стекла в пальце: вроде маленькая, а больно каждый раз, когда задеваешь. он специально заходит в те места, где их раньше не было вместе. он пьёт кофе в другом кафе, идёт другой дорогой домой, включает другие песни. но всё всё равно напоминает субина. даже запах сигарет от соседей в подъезде. пусть чувствует, как это — без меня, — думает он. пусть поймёт, что я не вернусь по первому свистку. субин, в свою очередь, каждое утро берёт телефон с надеждой, что там будет хотя бы «как ты». но там ничего. и чем дольше тянется эта тишина, тем больше она превращается в злость. "хочет наказать? ладно. но когда я замолкаю — я замолкаю насмерть." на четвёртый день он удаляет общую фотографию из профиля. не из злости — из усталости. смотреть на неё стало как смотреть на старую открытку из места, куда уже нельзя вернуться. ёнджун видит, что фото пропало. улыбается, но это горькая улыбка. "ну что, значит, играем в «кому хуже»?" вечером субин идёт в тот же бар, где всё началось. находит тот самый стол, садится. делает вид, что ему весело, смеётся над шутками друзей громче, чем нужно. и знает, что кто-то наверняка передаст ёнджуну, что он был здесь, с кем-то. и передаст. и ёнджун, получив это, даже не разозлится. просто подумает: вот и всё. теперь у нас нет ничего, кроме гордости. и она нас сожрёт. ночью оба ложатся в постели и смотрят в потолок. разные квартиры, разные улицы, но одинаково пустые руки. и никто не пишет. ёнджун сидит на подоконнике, куртка ещё пахнет сигаретами, которые он не закурил. телефон лежит рядом, экран темный. он смотрит на него как на врага. пять дней. пять. дней. каждое уведомление, которое не приходит от субина, как плевок прямо в лицо. "он что, забыл? или делает вид, что мне всё равно?" руки сжимают края подоконника. пальцы белые от напряжения. "я ревную? да, я ревную. я сдохну от этой ревности, если он так будет себя вести". в голове прокручиваются все моменты — тот смех, тот жест, тот взгляд на того парня. "я могу выжечь этот момент из памяти. могу. но хочу ли? хочу оставить это как напоминание, что я не могу быть без него". он встаёт, идёт к столу, берёт карандаш и начинает рисовать на листе хаотичные линии. линии резкие, ломанные, как его мысли. каждая черта — это злость, каждая кривая — ревность. и вдруг он замирает. "он просто думает обо мне? даже на секунду?". эта мысль жжёт сильнее всего. он бросает карандаш. бумага лежит на полу с изломанными линиями, как его собственное терпение. ёнджун достаёт телефон снова. пальцы дрожат. хочет написать. а потом стирает. пиши — и выглядишь слабым. не пиши — и умираешь изнутри. он садится обратно на подоконник. смотрит в ночь. "и всё равно, черт возьми, я хочу, чтобы он думал обо мне. даже сейчас". тишина, которая раньше казалась пустотой, теперь давит как стена. ёнджун сжимает кулаки. "пускай он видит меня злым. пусть он боится. пусть знает, что я ревную. пусть чувствует это так же остро, как я". ёнджун сидит на подоконнике, дрожащие пальцы сжимают телефон. внутри всё горит: ревность, обида, желание выдавить хоть слово из субина. он пишет: — ты вообще думаешь обо мне или уже забыл? отправляет. сердце колотится, будто он прыгнул с крыши. через минуту приходит ответ: — забыл? нет. просто… не знаю, что сказать. ёнджун сжимает телефон сильнее. зубы скрипят. — не знаешь, что сказать? тебе легко! а мне? мне пять дней приходилось переваривать твой смех с ним! — это не «он», это просто друг. — друг? — пальцы ёнджуна дрожат. — ты даже не думаешь, как это выглядит! как будто мне плевать! — мне не плевать! — субин в ответ почти кричит, но по переписке это просто капс. — но ты сам решил уходить, сам закрылся! — я не уходил! — ёнджун печатает с яростью, сердце бьётся так, что кажется, сейчас выскочит из груди. — ты просто заставляешь меня чувствовать себя придурком! — придурком? — субин кидает слова как камни. — а ты думаешь, я легко могу видеть, как ты злишься на меня? как ты ревнуешь, но не говоришь? я не хочу быть тем, из-за кого ты превращаешься в монстра! "монстра?" — ёнджун швыряет телефон на кровать, но экран сразу загорается — новое сообщение от субина: — и что мне теперь делать? сидеть и ждать, пока ты решишь простить себя? ёнджун сжимает кулаки. глаза горят. — я не хочу, чтобы ты ждал! я хочу, чтобы ты видел, что мне больно! чтобы ты чувствовал эту ревность, эту злость, как я! — я чувствую! — субин печатает и сразу удаляет. потом снова: — но ты даже не пытаешься понять меня! тишина. они оба дышат тяжело, как будто после драки. экран снова пуст. ёнджун ложится на диван, голову в подушку, пальцы всё ещё дрожат. "сука, почему я так сильно ревную? почему не могу просто отпустить?" субин в соседней комнате сжимает телефон, смотрит на экран, как на врага. "он ревнует. но он злит меня так, что хочется кричать. хочется… уйти? нет, нельзя. но… блять…" и в этой тишине, которая давит, они оба знают одно: они не отпустят друг друга, но вместе они могут сгореть в этом стекле. ——— они встречаются на пустой улице поздно вечером. фонари бьют холодным светом, снег слегка падает, но всё кажется застывшим, как будто мир замер только для них. ёнджун первый заметил субина. глаза сужаются, в горле пересохло. — ну и где ты пропадал? — голос режет, как стекло. — а ты где? — субин отвечает ровно, но в его голосе слышится дрожь, смешанная с злостью. — пять дней, ёнджун. пять дней тишины! — я не мог писать. — ёнджун делает шаг вперёд, почти нависая. — ты даже не представляешь, как это больно, думать, что ты можешь быть с кем-то другим! — с кем-то другим? — субин поднимает брови, его глаза горят. — ты реально думаешь, что я… что я так могу легко? — ну а что? — ёнджун смеётся горько. — тебе весело смеяться с ним, а я должен сидеть и думать, что я — идиот? — идиот? — субин делает шаг к нему, почти вплотную. — а ты думаешь, мне легко видеть, как ты ревнуешь, а потом молчишь? думать, что я что-то сделал не так? — я не молчал! — ёнджун кричит, и эхо разносится по пустой улице. — я пытался! но это всё равно выглядело, как будто тебе плевать! — мне не плевать! — субин делает шаг назад, стараясь дышать ровно. — но ты… ты превращаешь всё в катастрофу! каждый взгляд, каждое слово, каждый жест… ты всё выжимаешь до предела! — потому что я тебя люблю! — ёнджун почти кричит, и слёзы начинают подступать к глазам. — и когда вижу тебя с кем-то ещё, хоть с друзьями, хоть с кем — мне хочется разорвать мир на куски! субин замирает, дыхание прерывистое. — и ты думаешь, я этого не чувствую? — голос тихий, но режущий. — я чувствую! я чувствую твою ревность, твою злость, твою боль! и мне это… тяжело, ёнджун. это реально тяжело. тишина. они стоят друг напротив друга, лица в нескольких сантиметрах, дыхание смешивается с холодным воздухом. — я… — ёнджун делает вдох, пытаясь успокоиться, — я не могу просто отпустить. — я тоже нет. — субин почти шепчет, и на этом моменте оба понимают: они могут ссориться, злиться и ругаться, но расстаться — нельзя. тишина тянется, как натянтая струна. ёнджун смотрит на субина, и в глазах его не сожаление, а ледяная ревность и обида. — слушай, — говорит он наконец, ровно и холодно, — я не прощу. не сейчас, не завтра, не когда-нибудь. — я тоже, — отвечает субин, дыхание прерывистое, пальцы сжаты в кулаки. — не собираюсь. они стоят ещё несколько секунд, изучая друг друга. каждый видит в глазах другого то, что раньше любил, но теперь только режет: злость, ревность, непрощённое. — значит, мы просто… будем терпеть друг друга? — ёнджун насмешливо хмыкает, но смех пустой, как эхо. — будем. — субин кивает. — терпеть и ненавидеть одновременно. они разворачиваются в разные стороны. шаги по снегу звучат глухо. никто не оборачивается. никто не смотрит назад. и в этот момент каждый понимает, что эта ночь, эта ссора, эта ревность — останутся в них навсегда. каждый шаг по дороге домой давит, как лёд. каждый вздох — как стекло, которое вонзилось в грудь и не выходит. они не простят друг друга. они не забудут. и даже если снова будут рядом, между ними останется эта трещина, которая никогда не зарастёт.