daisies.

Лео смотрит на Санвона. Аньсинь тоже смотрит на Санвона. Это было первым, что объединило их, как только исчезло разделение на корейскую и китайскую команды. Это то, что остаётся неизменным с течением времени. Лео смотрит. Аньсинь смотрит. Санвон не отстаёт от них. Но смотрит вперёд — туда, где он наконец дебютирует после стольких лет борьбы и страданий, где он и Лео наконец смогут выступить на одной сцене вместе. Но почему-то Санвон смотрит не только на Лео, его взгляд часто устремляется на Аньсиня, будто, чтобы мечта стала реальной, он нужен не меньше. Санвон не смотрит назад, потому что знает — Лео рядом. Слева, справа, неважно, всегда прикрывает его спину и даёт безмолвную поддержку, не позволяя расклеиться сильнее или погрузиться в переживания глубже, чем они погружены с первого включения камер. С недавних пор Аньсинь тоже близко, крутится в его орбите, словно вокруг главной звезды, и это на самом деле правда. Санвон — самая яркая звезда этого шоу, а Лео и Аньсинь — его планеты. Аньсинь не знает, почему так. Не понимает, почему его тянет к ним двоим. Он пришёл сюда с другом, это их не первое совместное шоу, но Аньсинь надеется, что последнее. Цзяхао заслуживает дебюта на большой иностранной сцене. И совершенно не помнит, в какой момент это началось, но не сопротивляется и просто принимает свою судьбу. За Санвоном следовать легко, не потеряв себя. Он и Лео — его магниты, и он останавливается возле двери Санвона с нерешительно зависшей в воздухе рукой. Красные огоньки камер отключены, они свободны на ночь, это единственное время, когда они могут побыть втроём. Втроём. Странное слово. Все на шоу знали, что Лео и Санвона не разлепить, но он и не пытается. Он просто вливается к ним, как будто так и надо. Он стучит. В комнате Санвона, едва раздаётся тихое «войдите», приглушённый свет и отсутствует его сосед. Зато на кровати, закинув руку за голову и смотря в его книгу, полулежит Лео. Им не помеха даже разные этажи. Это… Аньсинь правда хочет быть частью «этого», даже если оно не имеет названия, пока ему позволяют. Если впускают в комнату, значит, можно? Не так ли? Он пришёл на шоу ради победы и дебюта, теперь не знает, с чем уйдёт — с разбитым сердцем из-за проваленной мечты или с разбитым сердцем из-за отказа Лео и Санвона. Пробирающая до внутренностей дрожь не лучше этой мысли. Дверь захлопывается с едва слышным щелчком, и Аньсинь замирает на месте, сжимая в подрагивающих пальцах ручку. Страшнее мандраж был только после первого выступления с Санвоном и Лео. Тогда он молился о том, чтобы не вылететь и не вернуться в родную страну ни с чем. Сейчас молиться не нужно, но Аньсинь отчего-то медлит, наблюдая за ними — молчаливыми, умиротворёнными и не пытающимися доказать, что они достойны любви и славы. Санвон проводит пальцами по странице книги, останавливаясь внизу, бросает короткий взгляд на Лео и только после его кивка листает дальше. Единый, выработанный годами организм. Аньсинь точно впишется сюда? Он здесь не чужой? Лео поднимает на него взгляд, и выражение его лица расслабляется окончательно. Он с наигранным кряхтеньем сдвигается на кровати, освобождая место для него, и одеяло окончательно путается в его ногах, которым до этого пытался укрыться Санвон, но забросил это дело. — Проходи. Не бойся. Голос Санвона, обычно более высокий, звучит хрипло. Аньсинь понимает, что они до его прихода не разговаривали вообще. А ещё Санвон продолжает общаться с ним короткими предложениями, фразами даже, чтобы начальный корейский не стал барьером между ними. Аньсинь нуждается в том, чтобы быть рядом с ними обоими. — Спасибо. Его одаривают слабой, но искренней улыбкой, и Аньсиню этого достаточно — он в два шага сокращает расстояние до кровати и аккуратно валится на смятую постель, чувствуя ладонь на своей пояснице. Аньсинь устраивается поудобнее, практически заваливается на Лео, но Лео смотрит на него сверху вниз, и в его глазах нет ни капли осуждения или злости. Просто нежность. С которой Лео обычно смотрит на Санвона, когда думает, что тот не видит. Их связь поистине прекрасна и крепка. Поверх его ладони ложится вторая, уже Санвона, и они сжимают его в тисках, вдавливая в себя, и Аньсинь не против. Он оплетает Лео подобно лианам, разглядывая обложку книги в свободной руке Санвона. Там ничего необычного — цветочный сад, но цветов так много, и все они разные: белые, розовые, фиолетовые, жёлтые и красные. Формой они тоже не похожи друг на друга. Аньсинь улыбается, поднимая голову и встречая ласковый взгляд Санвона. — Что ты читаешь на этот раз? Лео хмыкает, слегка двигаясь, чтобы им было удобнее, но Санвон, как это обычно бывает, следует за ним. Ни миллиметра расстояния между ними. — Я и Лео-хён поспорили, что я не вспомню ни одной книги о ромашках или книги, в названии которых есть ромашки, — он прикрывает книгу, чтобы Аньсинь увидел название, и тот кивает. — И ты проиграл? — Да. Но у меня есть эта книга, поэтому мы читаем историю девушки и её близняшки. Почти ромашки, если закрыть глаза. Аньсинь смеётся, но звук приглушается футболкой Лео, чтобы не разрушать атмосферу, витающую в комнате. И он замолкает так же резко, как начал, когда рука Лео скользит по его плечу и поднимается до его взлохмаченной макушки. Для него это впервые. Он не знает, какими были Санвон и Лео до шоу, в те времена, когда их дебюта ждали несколько лет назад, но Аньсинь думает, что ему это нравится, и он такими темпами может привыкнуть. — Значит, я тоже могу послушать? Лео снова хмыкает. — Конечно. Они замолкают, и Санвон продолжает с места, где он остановился раньше. Его голос напоминает шелест деревьев при слабом ветерке и перешёптывание цветов, чьи пышные бутоны склоняются друг к другу, и Аньсинь не обращает внимание на непонятные слова. Санвон читает спокойно, негромко, но он слышит всё: и аромат цветов, и радость главной героини от встречи с сестрой, и красоту старинных зданий, убаюкиваемый его и Лео прикосновениями. Их присутствие заземляет его, не давая негативным эмоциям захлестнуть его с головой. Там, за пределами комнаты Санвона, в любом танцевальном или вокальным залах его накрывает осознание того, что скоро станет известна его дальнейшая судьба, и от него зависит лишь половина. Лишь то, что он может показать зрителям. Ему нужно стараться вдвое больше, и, может, тогда всё получится. Длинные пальцы Лео играются с его волосами, то скручивая прядки, то расчёсывая, и иногда касаются лба, чтобы разгладить морщинки напряжения. Говорит Санвон, отвлекаясь от книги. — Помнишь? Ты говорил, чтобы я не переживал. Из-за шоу. Ты тоже не должен переживать из-за этого. По крайней мере, один. Аньсинь задерживает дыхание, словно пойманный за преступлением. Но в тоне Санвона или в его словах не слышно гнева, лёгкое беспокойство, свойственное им всем во время их активированного режима выживания. — Я боюсь, — он сглатывает вдруг застрявший в горле комок нервов, но признание не идёт. Что, если его поймут неправильно? Что, если он зря думал об этом? — И на самом деле, мне не нравятся ромашки. Правда. Я не люблю их. Они какие-то слишком… Простые, что ли. Они не ругаются из-за смены темы, и Аньсинь выпрямляется, с тоской наблюдая, как Санвон обхватывает книгу двумя руками. Но он захлопывает её, откладывая в сторону, и бегает глазами по его лицу. Лео не вмешивается. — И я. Но Лео-хён любит. И я тоже люблю. Лео не комментирует и его выдох, полный облегчения и заглушающий прочие звуки с улицы. Но смотрит внимательнее. В ожидании его ответа. — Тогда я тоже. Тоже люблю ромашки. И когда Лео ловит его в свои объятия, притягивая Санвона, Аньсинь понимает — дело не в только в глупых ромашках или их завуалированных признаниях в «чём-либо». Всё проще и сложнее одновременно, но он не один, и его ждут. Его хотят видеть там, где были только они долгое время. Даже если это окажется полем, усеянным только ромашками. Потому что Лео смотрит на Санвона. И на Аньсиня. Как Аньсинь смотрит на Санвона. И на Лео. Как Санвон смотрит вперёд, на их дебют втроём. И на них, потому что ему не нужно оглядываться назад — они рядом.