Дом там где сердце

Утром он ещё долго не выпускал её из постели. Варвара проснулась по-деревенски рано, с петухами, но он уж её заласкал, зацеловал да заобнимал крепко, взял тут же, ещё немного сонную и до одури тёплую, мягкую. Медленно. Чтоб до стона, до крика, до дрожи, до сладкого беспамятства. Чтоб слепиться вместе, да и не расставаться бы никогда. Но время бежит. Пора и дела делать. Нехотя оставив ее разморенную и светящуюся от удовольствия в комнате приходить в себя, Степан вышел во двор умыться. Весна в этом году припозднилась, ещё только набирала силу, ночи стояли холодные, и вода в умывальнике была ледяной. Вот и хорошо, а то будто пьяный - голова шальная, гудит и мысли путаются. Так и вернулся бы сейчас к Варе под теплый бок. Да не время. Дошёл быстро до Генки, забрал деньги, распорядился отдать оставшееся мясо Надежде на продажу. Докинул несколько червонцев из своих и быстрым шагом вернулся домой. Надо же, домой. Никогда ещё он даже в мыслях домом не называл эту съемную комнатушку в длинном бараке, а тут поди ты. Только потому, что эту ночь она спала в его постели, уже "дом". Варвара уже вскипятила чаю да нарезала хлеба с салом. Видимо, с собой в корзинке привезла. Деньги ей отдал - взяла, даже не пересчитала. Ели они молча, беззастенчиво поглядывая друг на друга. С ней будто и слова никогда не нужны были. Всю жизнь, что он помнил, понимали они друг друга не то что с ползвука - с полувзгляда. И сейчас вертелось у него в душе что-то ласковое, нежное, он и слов-то таких выговорить не мог. Вот и молчал - боялся ляпнуть какую-нибудь несуразицу. А она понимала, всё понимала, и смотрела так, будто по сердцу гладила. И как он так долго прожил без улыбки её и взгляда ласкового. Как зверь одичал, озлобился, воровал, людей убивал. Ненавидел себя да и других лютой ненавистью. Как же Варю грязью своей теперь не запачкать-то. Будто почувствовав, что мысли его свернули не туда, Варвара вздохнула и стала собираться. До самой пристани не провожал, слишком уж часто деревенские на пароме ездили, не хотелось встретить знакомое лицо, да и судачить бы стали, увидев их вместе. На полдороге распрощались. Почитай почти год он в Старой Шайтанке не был. Обернулся к вечеру, в ресторане Людмила разговаривала с каким-то в пиджаке, помотала головой - не подходи, мол. И слава богу. Он бы к ней сейчас точно пойти не смог. Не тогда, когда руки помнили Варино тело, совсем недавно волосы ее гладили, тяжелые, густые - будто живые. Помнил он, как все родинки губами пересчитал, все шрамы зацеловал, особенно те, от ремня на спине, будто стереть пытался. Злость его не ушла, просто поменялась да притихла на время, свернулась комком где-то в груди. Он как узнал, что она замуж за Саньку пошла, обожгло его, будто огнём раскалённым. Злился на неё, на отца, что отдал её супротив воли. И когда она сказала вчера, что не брат с сестрой они, с души его не камень - булыжник огромный свалился. И дышать стало легче, и ненавидеть он себя стал меньше, и любить её значит теперь можно, не грех это смертный, как они раньше думали. Но злость-то всё равно никуда не делась. Даже когда первый раз вечером взял её - злился. Оттого и получилось всё резко, с надрывом, прям как почти год назад в сарае в родительском доме. Будто клеймо хотел на ней поставить - моя! Несмотря ни на что - моя! Коль сестра - моя! Коль жена чужая - всё равно моя! И она поняла, царапалась и кусалась как кошка, отдавалась яростно, горячо. А когда страсть схлынула, да когда шрамы её на спине он увидел, его как обухом по голове ударило, да стыдом пришибло. Ведь он виноват не меньше, даже больше. Сбежал он в ту ночь. Бросил её одну. Из-за него мать повесилась, бабка помешалась. Отец на Варьку не глядит больше. Это из-за него её муж бьёт. А она не злится, не винит его, не проклинает, не прогнала вчера с глаз долой. Любит. Поэтому второй раз ночью взял он её неспеша, распалял долго, почти всё попробовал, чему Людмила его научила. Варя сначала дрожала, рук и губ его смущалась, а потом раскрылась, отдалась вся, и кричала под ним так, что пришлось ей рот ладонью зажимать. Ну а уж этим утром самый сладкий раз вышел у них. Вернулся к себе уж затемно, на столе четверть краюшки под полотенцем - Варя для него оставила. И постель ею пахнет. Да несколько волос ее на подушке - длинные, волнистые. А её самой нет, хоть волком вой. Лег, подушку обнял, вдохнул родной запах полной грудью и заснул. На следующий день решил ехать Саньку караулить. Попросил Генку за рынком присмотреть денёк, да и поехал. Кепку пониже натянул, чтоб не узнали. Большими дорогами не шел, всё пролеском да задворками кое-где. Деревню-то как свои пять пальцев знал, все закуточки-закоулочки - и впотьмах бы легко прошёл. Не сразу Саньку нашёл, на поле он был с мужиками, Степан уж даже забеспокоился, что не выгорит дело сегодня. Но наконец-то работу закончили, мужики в деревню пошли, а Санька как по заказу отстал да к реке свернул. Там-то Степан его и подловил. Вышел нарочно в открытую, не скрываясь, чтоб не спугнуть. Бутылку ещё с собой взял - разговор завести. Поздоровкались. Санька видно, что удивился, не ожидал. - Степан, как ты здесь? У своих-то был? - Не, не был. - Куда ты прошлым летом делся-то? Раз и пропал. А ты знаешь, что в доме то у тебя? - Знаю, не об том сейчас. Давай отойдем, поговорим, в лесок. Степан старался говорить спокойно, доброжелательно, злость не показывать. Людмила научила. Когда злишься, притворяйся спокойным, когда боишься - уверенным. Умная баба, ничего не скажешь. Не зря всю воровскую малину в ежовых рукавицах держит. Отошли подальше, чтоб с поля да с дороги не видно было, да присели на поваленный ствол. Степан бутылку распечатал, сам глотнул да и Саньке передал. Тот от даровой выпивки никогда не отказывался. Слово за слово. Степан про мать Санькину поспрашивал да про отца. Выжидал. - Ты, я смотрю, богатый стал - в магазинах водку покупаешь. Неужто в городе живёшь? Чем зарабатываешь? - Долгая история. Ты мне вот что скажи, Саня. Люди болтают, ты жену свою поколачиваешь. - Это какие такие люди? - Да разные. Ну так что? Брешут али правда? - Коли поколачиваю, так есть за что, - Санька взъерепенился, вскочил. - Бабу учить надо. Степан хмыкнул, встал и забрал у Саньки ополовиненную уже бутылку. Отец в их семье никогда на его памяти руку на мать не подымал. - Ты-то хоть сам знаешь, какой ты дурак? - Санька не унимался. - Ты кулаками махал, от сестрицы своей всех парней отгонял. Витьку Шишкина со двора прогнал. Даже меня побил тогда, когда я её на лодке катал. Зря ты старался, вот что я тебе скажу. Шалава твоя Варька, все равно успела перед каким-то мужиком ноги раздвинуть. Порченная она мне досталась после свадьбы, порченная. Шалава и есть, как тут её не би... Первый удар вошёл прямо в солнышко. Санька задохнулся, глаза выпучил и сложился. Второй следом прямо в кончик носа, чтоб аж в ушах зазвенело. Санька застонал и кулём свалился в траву. В банде научили бить так, чтоб не покалечить, но чтоб побольнее. И сейчас Степану очень хотелось ударить побольнее, за все Варины шрамы да синяки, да только так, чтоб Санька раньше времени не отключился. И ещё ударить. И ещё... Приподняв санькину голову за волосы и спокойно смотря в начавшие заплывать синяками глаза, Степан вздохнул и негромко заговорил: - А теперь слушай сюда, сучий ты потрох. Ежели ты ещё раз хоть пальцем Варвару тронешь или ремнём приложишь, я тебя, сука, самого на ремни нарежу. Ежели ты её обидишь или ссильничаешь, я тебя найду, и станет Варвара вдовой раньше срока. Понял? Отвечай, не молчи, зубы у тебя пока на месте. - П-п-понял. - Запомни крепко. А ежели кому скажешь, что меня видел, убью. Степан помог ему встать, облил остатками водки и довёл через лес до дороги. - Домой сам дойдешь али помочь?