мы — навсегда

      иногда, скэриэл перед ним мертвый.       жестокий красный росчерк на щеке, дыра в груди. кровь кажется почти черной — та, которая расползается пятном на его одежде, как бы джером не пытался ее остановить. скэриэл шепчет ему бледными, обескровленными губами:       — это ты виноват.       и каждый раз он пытается что-то сделать — попросить прощения, мокрыми руками заткнуть рану, позвать на помощь.       но никто не приходит.       скэриэл ускользает у него из рук, сереет, беззвучно захлебывается, пока джером в итоге не просыпается с комком тошноты в горле, на мокрой подушке. у него в комнате горит свет, но каждый раз, когда джером моргает, он все равно видит бледное, блестящее от холодного пота лицо.       сны о нем всегда разные — джером видит его, умирающего и слабого; видит, как он проходит мимо на улице, а потом оказывается, что у каждого прохожего его лицо; видит ванну, полную до краев остывшей воды. призраки в темноте, закатывающие глаза, комок темных волос в сливе.       он уже год не живет в его доме. джером снимает комнату в одной квартире с еще двумя такими же студентами ускоренных курсов, они общаются только фразами «доброе утро» и «доброй ночи», а днем никогда не видятся. только один раз кто-то из них пожаловался, что джером шумит по ночам, а его друг допил в доме последнее молоко. в остальном ему даже нравится.       он ведет пальцами по шраму на ладони и долго смотрит, пытаясь понять, просто мокрый от пота или все-таки разодрал до крови. нет, ничего. все целое, только руки дрожат.       он отворачивается к спинке раскладного дивана, на котором ночует, зарывается лицом в подушку и натягивает плед по глаза. нащупывает под подушкой телефон, который забыл поставить на зарядку с вечера, и пишет.       > спишь?       он даже не надеется на ответ, зная, что император ежедневно занят спасением страны и наверняка спит по ночам как убитый, но иконка загорается зеленым, возле сообщения всплывают две галочки. джером от неожиданности чуть не выключает телефон.       > Нет, работаю. Завтра собрание, нужно новый проект обсудить. А ты почему не спишь?       > не спится просто. что за проект?       > Сокращение списка запрещенных профессий для низших и полукровок.       джером даже не знал, что у них такой есть. нет, он знал, что низшего не пустят работать в парламент или, скажем даже, в обычную районную поликлинику, но чтоб прям список?       > неплохо.       > Как у тебя дела вообще? Тебя давно не слышно. Я думал, ты заблокировал мой номер.       киллиан дурак просто за то, что вообще подумал об этом. для джерома он — ниточка света, непропитанная кровью, единственное, что напоминает ему, что не все чистокровные чудовища. даже если его восхождение на трон не обошлось без жертв, даже если киллиан уже не такой близкий и понятный, как готье. он все еще находит время ответить ему посреди ночи, когда завтра на носу важное собрание — будто бы джером важен настолько же сильно.       > просто был занят на учебе. извини.       > Ничего, я знаю. У самого времени нет. :(       > тебе нужно отдыхать, раз завтра такой важный день.       > У нас каждый день важный. Хоть весь календарь красным обводи.       интересно, достанут ли историки будущего их переписки из мессенджеров, как историки нынешние вскрывают и перечитывают письма политиков и писателей, тех, которые давно умерли? джерому бы этого не хотелось. а, с другой стороны, когда он умрет, ему уже будет все равно.       он зевает, зажимая подушку локтем.       > Хочу еще расширить квоту на поступление в учебные заведения. Чтоб было больше бюджетных мест для тех, кто приезжает учиться с Запретных земель.       у джерома тянет в груди, как будто иголкой подцепили. это хорошее чувство.       > ему бы понравилось.       ему хочется удалить, но киллиан слишком быстро читает. он несколько раз начинает что-то писать, потом удаляет и по-новой.       > Да… Ему бы точно.       джером кладет телефон экраном вниз, подтягивает колени к груди и часто моргает. он помнил, как скэриэл зачитывался всеми книгами, до которых мог дотянуться, учил стихи, рассказывал любимые ему, хотя джером ничего в них не понимал. скэриэл подсовывал ему учебники, что-то объяснял, вслух мечтал о том, чтобы всем этим детям больше никогда не приходилось работать так рано. он улыбался, смотрел ему в глаза и казался живым и настоящим — единственная звезда, греющая этот мир. прометей, укравший для них огонь. он бы гордился, что джером сейчас наконец-то учится?       джером не обжегся внезапно — он, как лягушка в теплой воде, дошел до кипения медленно и незаметно. и не сварился заживо лишь чудом.       наверное, единственная причина, по которой он мог просто так написать императору посреди ночи и поговорить — это скэриэл. сам того не осознавая, он взял их руки и сшил намертво — болью, тоской, памятью. киллиан мог разделить это только с ним, джером не мог пойти с этим ни к кому больше. их общая болезнь.       только, на его взгляд, киллиан справляется куда лучше. это и понятно — джером болеет дольше, он слишком врос в него, настолько, что теперь кажется, будто из-под него убрали пол. сначала он на долгое время будто онемел от боли, потом начал злиться на одно лишь его упоминание в разговорах, выбросил красную краску и всю одежду скэриэла, которая оставалась в шкафу, и все книги, все чертовы сборники и учебники до единого. правда, сразу за этим последовал ужас, и ему пришлось в состоянии на грани истерики вылавливать это все по улице и уносить обратно в дом.       стыдно сознаваться, но когда он открыл случайный сборник стихов и увидел карандашные заметки на полях, крошечные рисунки (виселицы и черепа, ну конечно), обведенные строчки, которые он, видимо, собирался заучить, джером позорно разрыдался.       он не плакал на похоронах, его там и не было. он не заплакал даже когда понял, что скэриэл уже не дышит, потому что в его голове не укладывалось, что такие, как он, вообще способны умереть. но когда ему пришлось перебрать вещи для переезда — в одиночестве, потому что киллиан занят, кэмерон в больнице, а эдвард мертв — он просто рассыпался, до тошноты, головной боли и красных глаз.       джером готов выцарапать из себя сердце наживую, потому что он так и не понял, ненавидит он скэриэла или все же нет. скэриэл не отпускает его даже через год, даже в солнечный день, на теплом месте у окна в аудитории, даже в кофейне, открытой недавно парой полукровок, даже дома на кухне, под свист кипящего чайника. он не может его простить, потому что скэриэл никогда не просил прощения, но и отпустить тоже не может, потому что когда-то-       когда-то они были детьми. когда-то скэриэлу было семь, и он захотел стать его другом. когда-то джерому было тринадцать, и он понял, что никогда так сильно не любил — так, чтобы любовь не помещалась в его маленьком нелепом теле. когда-то им было по пятнадцать, и пока мир рушился, они стояли рядом и держали друг друга, и джером был готов оставаться рядом без какой-либо клятвы.       в последний раз, когда скэриэл наконец посмотрел на него, как раньше, он почувствовал, будто саму его душу выдрали из него с корнем — скэриэл, перепачканный пылью и кровью, скэриэл, растерзанный орлами прометей, скэриэл, протягивающий ему руку, скэриэл, скэриэл, скэриэл, улыбнулся ему.       — я так рад, что это ты.       это было самое жестокое, что он мог с ним сделать напоследок.