«Искушение признанием»

Он наблюдал за ней из своей башни из слоновой кости и чёрного обсидиана — за той, что была его падением и его единственным возможным вознесением. Пламя её волос, видимое даже в магическом кристалле сквозь толщу лет и измерений, жгло ему душу навязчивым, сладким жаром. Блум. Имя её отзывалось в нём эхом забытой музыки, звуком разбитого стекла, трепетом крыльев феникса, которого он сам же и пытался заковать в цепи. Она была всем, чего он не мог достичь своей тьмой: чистой, неистовой, первозданной силой, не омрачённой тенью сомнения или жаждой власти. Она была силой по своей сути, а он — лишь её умелый, но жалкий вор. И когда он видел, как тень печали ложится на её обычно сияющее лицо, как плечи её поникают под тяжестью короны, которую она никогда не хотела носить, в нём вскипала странная, почти животная ярость. Они все — эти ничтожные специалисты, этот неумелые феи, этот безвольный мир — не понимали, какое сокровище пытаются обтесать под свои убогие рамки. Они видели в ней инструмент, друга, символ. Никто не видел в ней просто Блум — девушку, чьё сердце было слишком велико для её же блага. Однажды вечером, когда сквозь кристалл он уловил отблеск слезы на её щеке, Валтор отбросил все расчёты. Он не стал прибегать к обману или иллюзиям. Он просто шагнул сквозь пространство, появившись на краю леса недалеко от Алфеи, закутанный в тёмные, скрывающие форму одежды, но не таящие исходящую от него мощь. Он ждал. Он знал, что она почувствует его. Их связь нельзя было разорвать. Вскоре хруст веток под ногами выдал её присутствие. Она вышла из-за деревьев, готовая к бою, в руках уже мерцала зарождающаяся сфера магии. — Уходи, Валтор, — её голос дрожал не от страха, а от усталости. — Я не в настроении для твоих игр. — Мы оба знаем, что это не игра, дорогая моя, — его голос был мягким, почти ласковым, что, казалось, удивляло её больше, чем его внезапное появление. — Я пришёл не для битвы. Я пришёл предложить… понимание. — Понимание? От тебя? — она горько усмехнулась, но руки опустила. — Ты ничего не понимаешь. — О, я понимаю куда больше, чем тебе кажется. Я понимаю тяжесть дара, что сродни проклятию. Я понимаю холод одиночества на вершине, куда тебя вознесли другие. Я вижу, как они пытаются потушить твой огонь, чтобы он грел, но не обжигал. И это… возмутительно. Он сделал шаг вперёд, и она не отступила. Пространство между ними зарядилось тишиной, густой и звонкой. — Они не… они не пытаются меня потушить, — попыталась она возразить, но в её голосе прозвучала неуверенность. — Разве нет? — он парировал, и в его глазах вспыхнул знакомый ей огонь высокомерия, но на этот раз он был направлен не на неё. — Они просят тебя быть тише, мягче, удобнее. Они любят твой свет, но боятся силы твоего огня. А я… — он сделал ещё шаг, и теперь они стояли совсем близко. — Я всегда боготворил именно твое пламя, Блум. То самое пламя, что спалило дотла мои лучшие злодейские планы. Она смотрела на него, и в её глазах читалась борьба — годами вбитая ненависть и порочная, необъяснимая правда его слов. — Почему ты говоришь мне это? — Потому что твоя печаль — это осквернение самой великой силы, которую я когда-либо знал, — он произнёс это с невероятной, хищной искренностью. — Я могу быть чудовищем, врагом, исчадием тьмы… но я единственный, кто видит тебя целиком и не отводит глаз. Я не стану тебя утешать. Я предлагаю тебе нечто большее. Признание. Он протянул руку, не для того, чтобы атаковать или схватить её, а словно предлагая незримый договор. — Со мной ты никогда не должна была бы быть меньше, чем ты есть. Со мной ты могла бы гореть так ярко, что затмила бы все звёзды во всех измерениях. И никакая слеза никогда не посмела бы скатиться по твоей щеке. Блум смотрела то на его руку, то в его пылающие глаза. В воздухе витал не призыв к злу, а опасное, порочное обещание абсолютной свободы быть собой — без осуждения, без страха, без одиночества. Она отшатнулась. — Это не свобода, Валтор. Это другая клетка. Позолоченная, но клетка. На его губах дрогнула тень улыбки, в которой было что-то от гордости и что-то от досады. — Всегда. Всегда ты находишь силы сказать «нет». В этом твоя истинная сила, феникс. Та, что сводит меня с ума. И прежде чем она успела отпрянуть дальше, он стремительно, но без резкости, сократил расстояние между ними до минимума. Его пальцы мягко, но неотвратимо обвили её запястья, удерживая её руки в своих. Его прикосновение было неожиданно тёплым и вовсе не грубым, а почти… почти почтительным. Шок парализовал её волю, не позволив вырваться. Склонившись к самому её уху, он прошептал обжигающим шёпотом: — Но даже «нет», произнесённое тобой, звучит как величайшая из одержанных мною побед. И прежде чем сознание успело подсказать ей действие, он отпустил одно её запястье, чтобы пальцами другой руки мягко отвести прядь с её щеки. Молниеносно, с неприличной нежностью для существа его рода, он наклонился и прикоснулся губами к её коже, в точности туда, где могла бы высыхать солёная дорожка её слезы. Он отстранился так же стремительно, как и появился. По её лицу, залитому алым румянцем, разлился жар, от которого перехватило дыхание. Стыд, гнев, изумление и какая-то порочная искорка чего-то ещё, в чём она боялась себе признаться, сражались в её широко распахнутых глазах. Валтор насладился этим зрелищем всего лишь мгновение — прекрасная маленькая фея, смущённая до самого основания своей светлой души. — До следующей встречи, моя дорогая Блум, — прозвучал его бархатный, полный торжества голос. И он растворился в тенях, оставив после себя лишь жгучее воспоминание о прикосновении его губ на её щеке и невысказанный договор, витавший в ночном воздухе. И всепоглощающее чувство, что её самое большое искушение и её злейший враг понимал её лучше всех.