Infinite Wrath and Infinite Despair

      Вначале не было Луны.       И человека не было тоже. Он вспомнил тот момент, когда его сознание впервые расцвело — момент, когда не было прошлого, когда в его голове ещё не зародилась первая мысль. В пределах своего существования, на необозримой территории осознания, единственным, что он мог чувствовать, был Бог; Бог, который был во всём, повсюду, пульсировал в каждом бесформенном уголке его существа. Казалось, он тосковал по Нему — по тому, как Он оторвался от него и даровал ему разум. Ещё до того, как он смог открыть для себя любовь или ненависть, первое, чему научило его существование, было одиночество.       Он вспомнил свои руки в тот момент, когда впервые открыл глаза, когда потянулся ими к сиянию, представшему перед взором. Небеса, казалось, были сотканы из света, как и он сам. Он был таким лучезарным ангелом, что Бог дал ему имя, означающее «несущий свет», хотя даже это имя теперь затерялось где-то на задворках памяти. Он знал, что существует такая вещь, как любовь; должен был любить вселенную и всё сущее в ней без всяких условий и требований. Но высшая форма любви была предназначена только для Отца: божественная любовь, величественная и сияющая.       Вначале по Земле ходили только демоны.       Земля. Маленькая, изолированная планета, дрейфующая в полном одиночестве в отдалённом уголке Вселенной — брошенная, покинутая всеми, как и он сам. Он бесцельно блуждал в бесконечном космическом вакууме, следуя за своим солнцем, как будто заблудился, как будто забыл, зачем вообще движется. В этом одиночестве родилась жизнь, осиротевшее чудо. Демоны.       Они жили чистыми эмоциями, сырыми и неприкрытыми. Им не потребовалось много времени, чтобы привлечь внимание. Он спустился на Землю и стал наблюдать. Они были хищными, дикими, и всё же, в них было что-то, что привлекало его. Земля была так непохожа на Небеса. На ней было слишком много чувств, слишком много порывов, которые он открывал только там. Как ангел, он был создан лишь из любви к Богу. Но на Земле, по мере того, как он продолжал наблюдать за демонами, любопытство росло и росло, пока он не обнаружил, что исследует глубины их сознания. Как они воспринимали вселенную? Друг друга? Что они чувствовали?       Чистейшая форма существования.       Он начал испытывать к ним нежность. Он не знал почему, и, возможно, в этой нежности было что-то вроде благоговения. Первое, что он понял: в чистейшей форме существования выживают только сильные, а жизнь — ничто иное, как бесконечная борьба. Демоны убивали друг друга, сражались и совокуплялись — он был свидетелем как разрушения, так и созидания, и не мог не задаться вопросом, на что это было похоже.       Нежность переросла в желание и голод. И, преисполнившись гордости и тщеславия, он рос до тех пор, пока с высоты Своих Небес Бог не заметил аномалию, образовавшуюся внутри Его некогда лучезарного творения. Любовь к Богу — ослепляющий, святой центр его существа — теперь была скрыта под сгущающейся тенью всепоглощающей, жгучей гордости.       Гордыня всегда была его самым большим недостатком. Она глубоко укоренилась в безгрешной сути его существа, поглощая тихо, безжалостно. Слишком гордый. Слишком дерзкий. Его Небесный Отец знал об этом — он создал его таким.       «Но если Ты создал меня таким с самого начала, то почему Ты наказал меня? Ты дал мне то, в чём отказывал другим, и всё равно ожидал, что я стану вести себя как они. Звёзды и атомы, животные и клетки — кто из них когда-либо освобождался от природы, которую Ты вложил в их сущность? И всё же Ты ожидал, что я добьюсь успеха там, где никто никогда не добивался. Так скажи мне, в чем причина этого вечного наказания?»       И вот, когда Бог забрал Землю из его рук и обрушил божественный гнев, он почувствовал боль. Когда Он в гневе уничтожил мир, остались только сгустки пламени и рассеянные лучи света, разбросанные по пустоте вселенной. Еще одной вещью, которой научило его существование, была боль.       Во время его второго пробуждения была Луна. И тьма.       Он помнил тот мучительный момент, когда сознание вырвалось из небытия и снова расцвело; жизнь просачивалась в каждую клеточку, и каждый уголок его тела болел. Боль. Боль. Боль. Где он был? Кем он был? Он не знал. Возможно, где-то было записано прошлое, запечатлено в какой-то неведомой летописи, но он не мог вспомнить. И когда первая мысль пробудилась в его сознании, всё, что он почувствовал, это тоску по чему-то забытому. По чему-то, что он потерял, хотя даже не подозревал о том, что когда-то обладал этим.       Он помнил свои руки; они тянулись в темноту, но никто их не держал. И тогда он услышал:       — Ты в порядке?       Когда Рё впервые открыл глаза, то не понял, где находится. Он чувствовал твёрдость земли под своим телом, ветер овевал его кожу. Над ним простиралось серое небо.       — Ты в порядке?       Кто-то протягивал ему руку. Он моргнул, дневной свет резал глаза, хотя солнце было скрыто за облаками. Когда зрение прояснилось, и он моргнул снова, то увидел стоящего перед ним мальчика с каштановыми волосами. Протянутая рука принадлежала ему.       Внутри Рё были пустые комнаты — выдолбленные помещения, ключи от которых он потерял. Он протянул руку, и как только кожа мальчика коснулась его, их ладони встретились в общем тепле. Его глаза были серьёзными, будто он пытался казаться старше и храбрее, чем есть на самом деле.       — Не бойся. Не бойся.       Он опустился на колени и подошёл ближе, затем мягко — почти робко — положил руки на плечи Рё. Когда тот не пошевелился, не проявил никаких признаков сопротивления, мальчик, казалось, осмелел от его неподвижности. Он наклонился ещё ближе и обнял. Тепло.       — Тебе нечего бояться. Не бойся, — мальчик крепче сжал его в объятиях, и голубые глаза Рё посмотрели куда-то за его плечо, на небо.       «Где я? Кто я?»       Чёрные тучи начали сгущаться, зловещие и величественные, предвещая надвигающуюся бурю. Мальчик дрожал всем телом, прижимаясь к нему, с его губ сорвался тихий звук — и Рё понял, что он плачет.       Его звали Акира. Он всё время плакал. И Рё никогда до конца не понимал, почему.       — Почему ты постоянно плачешь? — спросил он однажды, когда они сидели вместе на школьном дворе. Карие глаза Акиры были большими, и Рё знал, что они покраснели ещё до того, как на них навернулись слёзы. Он знал, как они приобретают медовый оттенок, когда смотрят на солнце, как искрятся, словно вода, когда он счастлив, когда на их поверхности танцует свет. Он всё это запомнил.       — Потому что мне грустно. Люди плачут, когда им грустно.       — Я никогда не грущу.       — Никогда? — на его лице отразилось удивление, глаза расширились от недоверия. Рё прямо ответил:       — Никогда.       И это было правдой. Он никогда не грустил. С чего бы ему грустить? Он даже не мог понять природу этого чувства. Возможно, именно поэтому Акира казался ему таким странным, непонятным и неотразимым.       Как будто он мог чувствовать печали, которые даже не были его собственными, как будто что-то внутри него могло отражать боль чужого сердца. Но как такое могло быть возможно?       Рё был одинок. И люди, казалось, его ненавидели. Пока одноклассники смотрели телевизор, играли в игры, он всегда читал книги или проводил небольшие эксперименты в одиночестве. Он много чего знал, хотя и очень мало говорил. Акира всегда был рядом; тихий, нежный, мягкосердечный. В отличие от других, он никогда не относился к нему холодно. Напротив, казалось, что он ему почти нравился. Рё ничего не оставалось, кроме как привыкнуть к его присутствию. Акира верил, что на Луне живёт кролик. Он находил радость в помощи умирающим животным. Его милосердие было настолько безграничным, что иногда Рё чувствовал раздражение в его присутствии. В поведении Акиры было что-то такое, наводящее на мысль о том, что он намерен в одиночку облегчить страдания целого мира.       Рё вспомнил, как однажды кормил больного кота. Существо лежало в картонной коробке, его дыхание было поверхностным, а тело едва держалось на плаву.       «Он умрёт, — подумал Рё, как только его увидел. — Он умрёт, и ты снова будешь плакать, тебе снова будет грустно.»       Иногда он задавался вопросом, был ли Акира зависим от грусти, могло ли такое вообще существовать. Казалось, его душа была соткана из самой скорби, и все его чувства были всего лишь различными преломлениями одной и той же эмоции.       — Он всё равно умрёт, — говорил ему Рё. — Дай закончить.       — Нет!       Посреди каменистого обрыва — там, где они впервые встретились — под проливным дождём он плакал над мёртвым котом.       — Он бы всё равно умер.       Рё держал над ним зонт, защищая от ливня. Худенькое тельце мальчика сотрясалось от рыданий. Как, наверное, тяжело быть Акирой — подумал он тогда. Мир, должно быть, невыносимо жесток. Наверное, это причиняет боль, постоянно, во всём. Чувствовать такое от каждого маленького огорчения, как если бы оно было твоим собственным — невыносимо.       — Ты тоже плачешь, Рё.       Дождь хлестал по камням, по ткани зонта, по его коже. Гром в небесах грохотал с божественной яростью, как будто небо сердилось на саму землю: яростный и губительный.       — С чего мне плакать? Мне не грустно.       — Ты плачешь, — его голос был тихим. Тело кота, уютно устроившееся в картонной коробке, было маленьким и неподвижным. Ты плачешь. Ты плачешь.       Он не плакал. Тот, кто не чувствует горя или боли, просто не может плакать. Из его глаз не текло ни слезинки. Он даже не был уверен, что они вообще существуют.       Когда он оглянулся на своё прошлое, единственным знакомым лицом, которое он увидел, был он. В первой мысли, которая расцвела, в самом первом воспоминании, запечатлённом в его сознании, был он. В воспоминаниях Рё Акира плакал, смеялся, кричал, бранился, заливался смехом. Он держал его за руку, задавал вопросы, иногда даже упрекал.       «Знаешь, — как-то хотел сказать Рё, — в первом мгновении, которое я помню, в самых отдалённых уголках моего прошлого я нашёл именно тебя.» Почему он этого не сказал? Он хотел сказать так много всего.       — Почему образуются круги?       — Теория точечных отверстий.       — Теория?       — Промежутки размером с точку, потому они действуют как точки симметрии и отражают солнце в обратном направлении на землю.       Они стояли под деревом, ожидая затмения. Солнечный свет просачивался сквозь тысячи листьев, отбрасывая на лицо Акиры мерцающие узоры света и тени. В его глазах был блеск — они блестели от возбуждения и светились радостью.       — Давай, Рё, уже почти пора!       Когда луна скрыла лик солнца, тени, разбросанные у их ног, изменились, приняв форму полумесяцев, изящных и странных, как следы, оставленные ногтями, что впились в ладони. С губ Акиры сорвался вздох. Его глаза за стёклами очков были широко раскрыты от благоговения и устремлены в небо, как будто он был свидетелем чего-то священного.       — Знаешь, говорят, однажды солнце погаснет.       — Оно умрёт примерно через пять миллиардов лет. Закончится водород.       В ушах стоял гул, похожий на свист ветра в узком коридоре, но Рё запомнил тот день как дождливый. Над головой сияло солнце, яркое и золотистое, и капли дождя всё равно падали на его кожу. Лицо Акиры, сидевшего рядом с ним на качелях, было ярким, но в то же время каким-то печальным.       — Что будет с Землёй?       — Солнце её поглотит. Даже если этого не произойдёт, атмосфера вскипит, и океаны испарятся. Человечество погибнет в любом случае.       — Это ужасно.       Акира выглядел по-настоящему испуганным, его большие карие глаза стали ещё шире от воображаемого ужаса, брови сошлись на переносице, будто он уже видел, как огонь охватывает небо. Но Рё никогда не думал об этом, как о чём-то страшном. Напротив, в этом было что-то умиротворяющее. Это приносило тихое удовлетворение. Если бы к тому времени человечество всё ещё существовало на этой одинокой планете-скитальце, разве это не было бы самым трагичным концом из всех? Самая поэтичная форма апокалипсиса. Яростный огненный шар, непостижимо огромный, пожирающий тот самый мир, который когда-то питал. То же солнце, которое породило времена года, погоду и саму жизнь, в конце концов, уничтожит всё это.       — Мы с тобой этого не увидим. Пять миллиардов лет — долгий срок.       Самая трагичная форма апокалипсиса.       Тогда Акира улыбнулся ему. По крайней мере, он так думал. Рё больше не знал, действительно ли он улыбнулся, или его память превратила улыбку в нечто более приятное для восприятия. Неужели даже воспоминания начинают стираться, когда разум подходит к темноте слишком близко? Он пытался удержать его в тот момент, но было уже слишком поздно. Акира выскользнул из его рук, как звезда, исчезающая с неба. Солнце всходило и садилось тысячу раз. Цветы расцветали и увядали. Времена года сменялись, как дыхание. Страницы прошлого переворачивались одна за другой. И он смотрел им вслед.       Он должен был повернуть время вспять. Он должен был удержать Акиру рядом с собой и никогда не отпускать его. Однажды он сказал ему, что любви не существует. Следовательно, нет и печали. Но что это тогда было за чувство, которое он испытывал?       «Моё первое воспоминание.»       Акира плакал у него за спиной, когда Дженни забирала его. Акира лежал рядом с ним, и они смотрели на звёзды. Акира, что всегда плачет.       «Почему ты оставил меня? Почему я не мог удержать тебя рядом с собой? Бог ненавидит меня. Он продолжает пытаться меня наказать. Бесконечный цикл мучений. Неужели только после того, как я всё потеряю, я начну понимать, чего это стоит? Первое небо. Тогда… тогда…»       Сатана. Так его теперь называли. Он даже не мог вспомнить, как его звали до этого. Слишком гордый. Слишком дерзкий. Слишком безжалостный.       «Но разве не Ты сделал меня таким?»       Он должен был уничтожить человечество. Он должен был вернуть мир под власть демонов. Только демоны, он сам и Акира. Да-да! Это был идеальный план.       «Я не знал, кто я такой. Я совершил ошибку. Глубоко внутри, в самых далёких уголках моего сознания, я всегда знал, что я не такой, как все, но не понимал этого. Я осуществлял свой грандиозный замысел, даже не подозревая об этом. Люди слабы, Акира. Я сделал тебя сильным с помощью Амона. Я принесу апокалипсис в этот мир, уничтожу человечество и буду жить с тобой вечно.»       — Ты можешь видеть звёзды чётко, — на небе были целые миллиарды, галактика разворачивалась перед ними, как карта, словно преклоняясь перед его существованием. Звёзды-призраки. Они больше не были живыми. К тому времени, как свет достиг глаз, они уже исчезли в славной смерти. Он вспомнил тот день, когда рассказал ему об этом.       — Значит, они все на самом деле мертвы, Рё?       — Так и есть. Небо заполнено трупами.       — Как они умирают?       — Когда у них заканчивается топливо в ядрах, они разрушаются изнутри. Затем, их внешние слои взрываются в космосе. Сверхновая.       Сверхновая была восхитительна, смерть в её великолепной форме. Будет ли его смерть такой же величественной? Последний акт неповиновения Богу.       — Всё потому, что люди исчезли.       Миллионы звёзд-призраков. Все они были свидетелями конца. Они наблюдали за апокалипсисом безмолвными, безжизненными глазами. Его смерть тоже была бы такой, полной опустошения, более блистательной, чем его падение, более величественной, чем его сотворение. Последнее испытание.       — Кролик, вероятно, мёртв, Акира. В небе нет никакого кролика. Я видел это собственными глазами, — всё было тихо и безмятежно. Мог ли он когда-нибудь представить, что смерть приносит такое умиротворение? Безупречная тишина, подобная совершенству. Все люди исчезли, и всё было идеально. Он будет жить с Акирой вечно. И, возможно, возможно… он мог бы даже научиться любить. Плакать, смеяться, познавать радость. Познать печаль. Разве у них не было вечности? Он мог бы научиться всему этому. Больше всего тому, как плакать. — Ты тоже плачешь, Рё. Тогда я не понимал, что ты имеешь в виду. Любви не существует. Такой вещи, как любовь, не существует. Следовательно, нет и печали. Вот, во что я верил, Акира.       Он улыбнулся.       «Всё было идеально. Всё было по-прежнему. Тихо. Миллионы призрачных звёзд, и вот, мы здесь — ты и я.»       — Акира, — сказал он, поворачиваясь, и голос его был полон счастья. Тишина начинала его раздражать. Он убил всех, чтобы услышать только его голос, и теперь тот молчал.       «Я не хочу видеть никого, кроме тебя. Я не хочу слышать никого, кроме тебя, Акира.»       — Почему только я разговариваю? Акира?       Он посмотрел на него, но… что-то было не так. Почему его глаза были такими пустыми? Почему он не двигался? Это было совсем на него не похоже. Как на Акиру. В его глазах чего-то не хватало.       — Акира?       «Почему ты молчишь? Почему ты такой холодный? — Рё придвинулся ближе, ища его взглядом. — Акира… Нижняя часть твоего тела в крови. Почему кровь повсюду? Почему ты разорван пополам?»       В его глазах не было ничего. Ни радости. Ни печали. Ни любви. Ни боли. Ничего. Те же глаза, которые когда-то наполнялись слезами, слишком большими для детского сердца, которые когда-то искрились счастьем, теперь смотрели с болезненной неподвижностью. Ничего не осталось. Жизнь ускользнула от него, как осенний лист, высохший и упавший со своей ветки. Смерть, смерть поглотила всё, как чёрная дыра. Но нет… Так не должно быть. Он склонился над ним, и собственные глаза защипало.       — Акира. Прямо сейчас… Я что-то чувствую. Что это? Скажи мне, — слёзы текли по его щекам и падали на грудь Акиры. Боль начала заполнять его разум, медленно и безжалостно, и терпеть её было почти невозможно. Вскоре она охватила и всё вокруг.       Так не должно было быть.       — Что это, Акира? Почувствуй то, что я чувствую прямо сейчас. Послушай меня. Акира. Посмотри на меня! — в его сердце образовалась пустота, огромная и причиняющая боль. Он повернул лицо Акиры к себе, но взгляд карих глаз был рассеянным, а кожа холодной. Он никогда больше не улыбнётся ему. Никогда больше не заплачет. Никогда больше не возьмёт его за руку. Но нет. Нет. Нет. Что это за штука завладела им? Почему было так больно?       Он схватил его за плечи и притянул к себе. Он плакал? Возможно, впервые. И боль, такая сильная боль.       — Ответь мне. Не забывай, что до сих пор ты был со мной. Скажи что-нибудь, — он никогда больше не услышит его голос. Осознание этого было мучительнее, чем падение.       «Нет, этого не могло быть. Акира. У нас была вечность. Тебе нужно проснуться.»       Он прижал его к себе ещё крепче, а слёзы текли по его лицу бесконечными, неконтролируемыми потоками.       — Нет, Акира. Не оставляй меня одного. Не оставляй меня, — первое, чему научила его жизнь, было одиночество — потрясающая, чудесная изоляция. Первое, чему научил его Бог — это послушанию. Затем — ненависти. Но любви он научился у Акиры. Теперь он знал это. Но почему осознал так поздно?       — Пожалуйста, будь где-нибудь, — подожди меня где-нибудь! Не растворяйся в небытии и не оставляй меня позади! — Скажи что-нибудь! Акира! — не уходи туда, куда я не смогу последовать!       Тишина разорвалась беззвучным криком горя. Тело в его объятиях было таким же незавершённым, как и он сам. Казалось, что Бог сотворил его совсем не из света, а из боли.       «Акира, пожалуйста, проснись. Ты должен проснуться. Не оставляй меня.»       Ты всегда осознаёшь ценность чего-то после того, как потеряешь. Подобно падению звезды, прошлое в его сознании сжалось, прогибаясь само в себя, и воспоминания рассыпались осколками света в пустоте. Всё, что он мог видеть, был Акира. Тысячи и тысячи таких — всегда рядом с ним, всегда исполненные любви и милосердия. Его первое воспоминание на Земле, и последнее. Они держались за руки, обнимались, бок о бок смотрели на звёзды. В воде, в бассейне, на берегу, под деревом, на детской площадке, в классе. Когда-то они были двумя мальчиками. Любовниками. Друзьями. Людьми. Призраками.       Затем появился свет. Луна раскололась надвое. Божий гнев.       Последний вызов, подобный вспышке сверхновой.       «Скажи, куда мне лететь? К бесконечному гневу или к бесконечному отчаянию? — Куда ему теперь идти? В ад? В небытие? — Куда лечу — там Ад; я сам есть Ад.»       Он должен был идти туда, куда шёл Акира. Но где это было? Почему он потерял его? Почему? Почему это произошло? Насколько ещё он мог быть наказан?       Всё осталось залито светом — точно так же, как в тот самый первый момент, когда он открыл глаза на творение. Возможно, именно тогда, в одну долю секунды, вся его судьба уже была написана на его коже. Возможно, всё было предопределено.       А после этого — тишина. Бесконечная тьма. Его последней мыслью было «Акира», и когда это слово растворилось в ничто, его сознание тоже исчезло.

*

      С самого своего зарождения человечество наблюдало за Вселенной с благоговением и расчётливостью, изучая механизм существования и веря, что за всем этим стоит высший порядок. Рука, которая управляет всем с симметрией и целью. Солнце всходило на востоке и садилось на западе. Деревья увядали без воды, цветы распускались только весной. Огонь давал тепло и пожирал всё, к чему прикасался. Шёл дождь, пропитывал почву и гасил пламя. Земля вращалась по фиксированной траектории, орбите, что никогда не отклонялась, а Луна, в свою очередь, вращалась вокруг неё с предельной точностью.       У всего есть свои правила. Толкаешь колесо, и оно движется. Роняешь тарелку, и она разбивается. Мир движется в ритме, который можно предсказать, составить карту, в ритме, которому можно доверять. Порядок вещей священен. Он непоколебим.       Но при ближайшем рассмотрении это оказалось неправдой. Бог создал великий план на основе хаоса и неопределённости. Всё было построено на беспорядке.       Должно быть, что-то в них пошатнулось, когда они впервые это увидели. Однажды они заявили, что Бог не играет в кости. Но Он играет. И делал это постоянно. Частицы то появлялись, то исчезали из поля зрения; бессмысленный танец фотонов и электронов. Чем глубже они вглядывались в суть вещей, тем меньше в них было смысла. Никакой судьбы. Никакой ясности. Просто случайность, вплетённая в основу мироздания. Возможно, в этом и заключалось представление о свободе. Возможно, законы вообще никогда не были законами, а просто временными соглашениями, заключёнными безразличным космосом.       И, возможно, именно поэтому он был тем, кем был. Аномалией, разрывом в шаблоне. Существо, созданное в противоречии, рождённое Небесами, но тяготеющее к хаосу. Созданное для порядка, но живое только в бунте.       В третий раз было две луны.       — Ты в порядке?       Когда Рё открыл глаза, солнечный свет был таким ослепительным, что их начало жечь. Он поднёс руки к лицу. Всё, что он почувствовал, это влагу. И холод.       На чём бы он ни лежал, оно мягко покачивалось, как в колыбели. Кто-то протянул к нему руку. Рё наконец удалось сморгнуть свет, и он увидел, что небо чистое, а со всех сторон его окружает шум моря.       — Ты в порядке?       Он снова моргнул и повернулся на голос. Мальчик с каштановыми волосами. Большие карие глаза. Круглое открытое лицо. Он с беспокойством смотрел на Рё.       «Я знаю тебя.»       Эта мысль возникла без предупреждения, прокравшись в его сознание, как вор.       «Я знаю тебя.» Но откуда? Как?       Он не знал. И всё же, что-то в его юном сердце ныло, словно тоска по чему-то драгоценному, что когда-то было утрачено. Было что-то ещё, ещё более странное. Чувство, которому он не мог дать названия.       — Мы должны переодеть тебя во что-нибудь сухое. Ты, наверное, замёрз, — в другой руке мальчик держал обрывки ткани, и Рё посмотрел на них. Когда ветер коснулся его промокшей одежды, он вздрогнул.       Он поднял руку, и маленькая ладонь встретилась с ладонью мальчика — не больше его собственной. От этого прикосновения внутри поднялось что-то неприятное. Он сглотнул. Мальчик осторожно приподнял его и оставил в сидячем положении, паруса над ними яростно захлопали на ветру, и корабль снова закачался. Мальчик нервно сделал несколько шагов, и Рё увидел, как в его глазах заблестели слёзы.       — Не бойся, ладно? Бояться нечего. Ты в безопасности, — Рё понял, что он сейчас заплачет. Его губы дрожали. Он заколебался на мгновение, а затем внезапно крепко обнял. — Не бойся! Всё в порядке! — Рё не мог понять, кого мальчик пытался утешить — его или себя.       В отличии от собственного, его тело было тёплым и ощущалось как дом. Рё не знал почему, но он почувствовал что-то острое внутри, что-то, похожее на боль. У него защипало глаза? Может быть. Слёзы стекли по его щекам, скатываясь по подбородку, и мягко упали на плечо мальчика. В горле что-то сжалось, непривычно пересохло.       Он обнял в ответ, потому что, так или иначе, ему показалось, что именно это он должен был сделать. Нечто внутри подсказывало. И он крепко обнял.       — Я в порядке. Я в порядке, — прошептал он. Но слёзы не останавливались. Почему он плакал? Он даже не знал.       — Они нашли тебя в воде, — сказал мальчик, всё ещё прижимая его к себе. — Ты чуть не умер!       Бог сотворил жизнь в воде. Печальное чудо, рождённое в тёмных, глубоких морях — одинокое и брошенное. Он скажет ему об этом однажды, через много лет:       «Ты тоже нашёл меня в воде. И я — твоё печальное чудо. Одинокое и покинутое».       «Ты не одинок, — сказал бы ему тогда Акира, — ты не брошен. Я здесь.» И тогда он поцеловал бы его. И обнял бы его, никогда не отпустив. Пройдут годы. Под двумя лунами-близнецами в небе и всеми звёздами.       Последнее, чему его научило существование, была любовь. И печаль.