Полоски и пятна

      Дитер затягивается которой по счёту сигаретой и смотрит в потолок. Среди простыней он кажется обманчиво расслабленным хищником в альпийских снегах. В Хельштроме вообще много кошачьего, Шошанну передёргивает от нарочито мягкого голоса каждый раз, когда он отодвигает перед ней стул, предлагает сигарету или пропускает вперёд себя, придерживая двери.        «Setz deinen Arsch ins Auto», — услужливо подкидывает ей память маленькую деталь их знакомства. Крошечную шестерёнку в образе майора, из которых он весь состоит и, кажется, даже тикает, как хвалёные всегда точные швейцарские часы. Не всегда. Что-то определено сбилось в отлаженном механизме, иначе она не может объяснить, что он делает здесь, на чердаке «Ле Гамара», переоборудованном под апартаменты владелицы кинотеатра. А может, это в ней что-то поломано, сбито уже очень давно, года этак три назад, когда никакого Хельштрома и в помине не было, а были только солнце в зените, колышущееся море из травы, склон холма, с которого она скатилась кубарем, вымачивая и без того сырую от крови одежду, и звенящее в воздухе не-прощание с Дьяволом.        Дитер, в сущности, ни при чём, думает Шошанна, хотя прекрасно знает, что ещё как при чём и ещё как виноват. Она затягивается через мундштук, выдыхая дым себе за плечо, спину подставив майским ласкам молодого ещё ветерка. Дьявол не ушёл, как и обещал; он послал своего слугу, и Дитер на белом кажется залегшим в засаду барсом, пришедшим, чтоб перекусить её шею и закончить глупую игру в догонялки.       Уж кому, как не ему, завершить бессмысленную гонку? Ей кажется, окажись в тот день Хельстром на ферме Лападита, он бы её догнал. Она поводит обнаженными лопатками. Странно, но с ним Шошанна ни капли не смущается своей наготы и старого шрама под грудью, наверное, потому, что после стольких проведённых вместе ночей пытаться утаить хоть что-то банально глупо: чего он там не видел? Шошанна выпускает серую змейку дыма меж пухлых губ, и та извивается в воздухе, точно длинный язык. Дитер изучает хрупкий силуэт на фоне открытого окна и думает, что природа наградила мадмуазель Дрейфус удивительно тонкими запястьями и узкими голенями; он хмыкает, понимая, что напитавшийся никотином мозг рисует ему оленёнка — пугливого, большеглазого, едва стоящего на дрожащих ножках. Как же обманчива бывает внешность… Его приятно удивило завершение охоты, ведь оказалось, что под наивными около-детскими пятнышками притаились недвусмысленные чёрные полосы. Дитеру нравилось играть с равным. И выглянувшая из-под Эммануэль Шошанна ощерила клыки, вряд ли уступающие по размеру его собственным.               Он следил за ней неделю, прежде чем узнал всё, что хотел. Инстинкты удовлетворённо шептали, что здесь всё безопасно, чисто, но он не стал доверять слепому желанию и рисковать головой ради грубой потребности. Сначала всегда проводят разведку, и Дитер принципиален в каждом из пунктов своей охоты. Спустя семь дней он убедился, что мадмуазель Мимьё не станет причиной для беспокойства и угрозой для партии. Спустя семь вечеров, наскоро удовлетворяя себя в душе, Хельштром подумал, что давно уже не хотел так ни одну женщину, как нелепую серую мышь из кинотеатра на Сент-Женаль.        Она уже не боится так, как встретив его на пороге «Ле Гамара» впервые. Это хорошо. Эммануэль Мимьё спокойно поворачивается к нему спиной, разрешая движение за собой по гулким лестницам и затенённым коридорам. Дитеру хочется, чтобы она обернулась и увидела его издевательский оскал, всё его потешание над ней и её безмятежностью. Подставлять эти узкие плечи и доверчивые лопатки майору СС — высочайшая глупость.               — За какой период, вы говорили, вам нужны отчёты о поставках? — Эммануэль всё-таки поворачивается к нему у стеллажа с подшитыми папками, впустив его в хранилище так же безропотно, как и на порог кинотеатра. Дурочка.        Дитер захлопывает дверь за собой, отрезая их от остального мира. Лицо Эммануэль приобретает настороженное выражение, и он понимает, что так и не убрал с лица гримасу глубокой удовлетворённости. Что ж, теперь её и незачем скрывать.       — Komm zu mir, Bambi, — Дитер поводит плечами и сбрасывает плащ куда-то в кресло, точно звериную шкуру. Он размышлял о француженке Эммануэль неделю, и для неарийки это непозволительно долгий срок.       — Что вы задумали?       К чему такие глупые вопросы, думает он, ведь она прекрасно всё понимает и так. У неё это на лице написано. Буквально. Хельштром вынужден признать, что да, чёрт возьми, эти оленьи глаза более чем подкупают. Его раньше не привлекал такой типаж, но… Хм, француженки ведь умеют делать невозможное?       — Иди. Сюда.       Приказной тон всегда был его сильной стороной. Будто не смея сопротивляться, Эммануэль делает навстречу шаг прежде, чем опоминается. Тонкие ноги слегка дрожат, намётанный взгляд видит и не такие мелочи, он всегда внимателен к деталям. Но оленёнок замирает, Мимьё, очевидно, не поддаётся его харизме и отступает к стене, вжимается в угол меж стеллажами. Как будто это не ловушка, в которую ты загнала себя самостоятельно, девочка.        Хельштрома в спину толкает давняя жажда, он стремится к ней, как утопающий к брошенному на воду кругу, зажатая между стеной и его грудью девчонка кажется ещё меньше, чем выглядит, и ещё вожделенней, чем была всю неделю до. Он выпрямляет сгорбившуюся фигурку, ухватив за шею и вдавив в стену на уровне, удобном ему, так, что приходится встать на мыски; Эммануэль едва ли не задыхается, но всё ещё старается не показывать выступившей на глазах влаги.       — Пустите, — шипит сквозь зубы, выталкивает звуки ради нового вдоха, обменивает их на драгоценный кислород в лёгких.       Нет, Бэмби, извини. Ты спутала все мои карты на сукне парижского поля для покера, я не могу успокоиться, пока не заберу то, что мне так важно. Я не согласен остановиться сейчас.       Он приближается к ней неприлично близко, нарушая все правила этикета, обдавая горячим дыханием щёку как большой и опасный зверь. Дитер удовлетворённо фыркает, разглядев на дне глаз обречённость, смиренное принятие, готовую покорность перед ним. Отлично, девочка, отлично. Сопротивление было бы куда более интересным, но ведь чем быстрее получено желаемое, тем приятнее разрядка?               — Назад.       Что-то холодное прижимается к шее, Дитер непонимающе вскидывает бровь.       Нож для вскрытия конвертов в её руке выглядит нелепо, но не дрожит; откуда-то в майоре появляется чёткая уверенность, что обращаться с ним девчонка действительно умеет. Лезвие висит опасно близко от его горла, чётко под кадыком, острие направленно в его сонную артерию под точным углом для прокола. Неплохо. Прикинуться совершенно безобидной ланью, чтобы вовремя обнажить зубы и впиться в горло, это нечестно, но так эффективно; Хельштром чувствует, как кровь приливает к низу живота, предвкушая оставленную было надежду на игру. Вот оно как.       Дитер скользит взглядом вдоль всей руки, от держащих нож пальцев до линии плеча, и когда возвращается к лицу, то остаётся немало удивлён. Сталь неприятно царапает лицо, серые глаза смотрят не боязливо, как два растерянных голубых озера до этого, но так ему нравится даже больше. Его мгновенную растерянность на лице скрывает новая, куда более откровенная эмоция — неподдельный интерес.              Скажи он, что не боится смерти, или что у неё тонка кишка провернуть такое, она бы толкнула лезвие дальше, погружая в такое беззащитное горло по самую рукоять, но майор Хельштром улыбается и напористо подаётся вперёд, навстречу ножу, ласково и как-то целомудренно целуя её в уголок губ. Шошанна чувствует, как по пальцам начинает течь. Дитер отпускает шею и задирает её подбородок, приспосабливаясь к новому положению, а она чувствует, как царапина на чужой шее начинает кровоточить и неумолимо заливать кипенно-белый воротник.       Хельштром умело пользуется произведённым эффектом и целует смелее, медленно поднимая руку, чтобы в момент, когда неуверенно поддающиеся губы наконец приоткрываются, вырвать нож из её руки и отбросить куда-то за себя. Серые глаза напротив разъярённо сужаются, за этим следует укус, но Дитер только смеётся, откидывая голову назад. И пока он облизывает прокушенную губу, чужая ладонь заботливо накрывает царапину на шее, великодушно решая не дать ему истечь кровью.       Олени не любят крови, они всегда живут мирно. Сегодня он нашёл тигрицу, скрывающуюся под шкурой Бэмби. И Дитера всё устраивает.              Он находит место для них двоих на каком-то забытом богом комоде, куда сбрасывает француженку, пока вырывается из второй кожи идеально подогнанной формы. Эммануэль спускает по ногам чёрную полоску трусов, изящным изгибом ступни отправляя их туда же, на пол, к его кителю, и нетерпеливо дергает пуговицы на брюках, отпихивая взбрыкнувшие руки, отправляя их по обе стороны от себя. Дитер охает, когда тонкие пальцы проворно (оголодало?) смыкаются вокруг члена и ласкающе сжимают, но не отрывается от своего занятия. Под платьем мадмуазель Мимьё так тесно, что ему неудержимо хочется порвать его, но проклятая педантичность сама расстёгивает пуговки на груди, спускает плечи вниз и задирает юбку, оставляя платье лишь полосой на талии.       Её грудь невелика, он досадливо цыкает, но не удерживается и прикладывает хозяйку кинотеатра затылком о родные стены, держа за шею, пока губы жадно находят нежную затвердевшую горошину соска и втягивают в рот. Эммануэль шипит так сладко и сжимает ладонь сильнее, царапая чувствительную кожу, но второй рукой зарывается ему в волосы, и Дитер чувствует, что делает всё правильно. Он прижигает горячий комочек губами и отстраняется, перехватывая инициативу пальцами, а сам прокладывает дорожку до второй груди и принимается прикусывать другой сосок; стоны сверху действуют как обезболивающее, пока эта девчонка сжимает и оттягивает тёмные пряди на затылке, о пощипывании в районе шеи он даже не думает.        Пальцы скользят ниже и ведут влажную от слюны дорожку по животу, Господи, как же там тепло и влажно, Хельштром нисколько не сомневается в том, насколько сильно его здесь ждали. Два пальца входят точно по маслу, и Эммануэль хнычет, ёрзая, насаживаясь на прижавшуюся ладонь плотнее, выгибаясь ласке навстречу. Дитер хочет её поддразнить и нарочно вытаскивает их, но член сжимают до стона сквозь стиснутые зубы и становится не забавно.       — Иди сюда!       Она смотрит столь властно, что отказывать нет никакого желания. В конце концов, он же пришёл сюда именно за этим, не так ли?              Шошанна смотрит на него снизу, когда майор устраивается повыше и перестаёт играть с ней. Хватит чёртового фарса, Хельштром! Глаза её широко раскрыты, и она вовсю смотрит на Дитера, изучая, запоминая, подаваясь навстречу, желая, чтобы он наконец-то пронзил её и занялся в кои-то веки делом, а не бессмысленными проверками. Член у него достаточно толстый, заходит с некоторым сопротивлением, но когда стенки под напором раздвигаются, Шошанна запрокидывает голову назад и что есть силы впивается ногтями ему в плечи.       Сделай так, чтобы сегодня я сосчитала все звёзды, Хельштром, иначе я дотянусь до очередного припрятанного ножа.       Чёрт бы его побрал.       Чёрт бы её побрал.              Вся их игра — бравада, притворство, кто больше прикинется безобидным и глубже проберется в тыл врага, чтобы укусить больнее и расправиться наиболее жестоким способом. И они всё откладывают этот укус, поддаются, сами не зная зачем, и продолжают погружаться в тёмные воды всё глубже, лишая себя даже шанса на всплытие живыми.               Хельштром дышит дымом, выскабливая немецким куревом свои лёгкие и её обои, из которых этот запах уже не выветрить, как бы долго Шошанна не проветривала комнату. Он приподнимается на локте и тушит сигарету о пепельницу; пока он тянется до прикроватной тумбы, Шошанна разглядывает жилистую, перевитую жгутами мышц руку с белыми вспухшими полосами — даже если её наказывать, царапаться она не перестаёт, Дитер знает и относится к этому практически спокойно, вздрагивая разве что от ласкающих поглаживаний внизу живота — угроза оторвать ему его нацистские яйца из уст владелицы кинотеатра всегда звучит пугающе реально.       — Бэмби, — зовёт он её, и Шошанна шлёт бычок кому-то на голову, выщелкнув ногтем окурок из мундштука в окно, и направляется к кровати. Майор Дитер Хельштром оказывается слишком сентиментален на глупые клички, и сначала она фыркает на это безмозглое прозвище, но в конце концов смиряется и принимает имя оленёнка из детской книжки, которую один лишь бес знает где он прочитал во взрослом возрасте. Шошанна считает, что ей не нужно прозвищ, она придет лишь по своему желанию, как гуляющая сама по себе кошка. Но сейчас послушно тянется на зов, виляя так и не округлившимися за двадцать три года жизни бёдрами.       — Я хочу ещё, — твёрдо произносит она, опускаясь ему на бёдра и ёрзая, занимая позу поудобнее. Тазовые кости у Хельштрома невыносимо жесткие, они её бесят и не дают удачно расположиться ни с первого, ни со второго раза.       — Зачем тебе это? — устало вздыхает он, глазами дымчатыми упираясь в её два айсберга и сжимая привычно её талию, усаживая на одно место и там фиксируя. Член стоит колом, но Шошанна упорно игнорирует этот факт, потираясь об него задницей исключительно в поисках более удобной позиции. Она хотела бы переползти к нему на грудь, но Дитер пока ещё её не отпустил.       — И чего тебе неймётся, — досадливо шипит он, разжимая пальцы, разрешая делать с собой всё, что ей вздумается, и капитулирующе закидывает руки за голову.              Дитер выдыхает, когда её теплые пальцы скользят по его бокам. Она не любит его, он это знает. В любой момент её пальцы могут сомкнуться у него на горле, найти яремную вену — у неё верный глаз. Но вместо этого они сейчас скользят по его коже, сухие и шершавые от работы с плёнкой, вычерчивая невидимые линии.       У него карта звёздного неба на теле, и Шошанна не может стерпеть того, что кому-то достаётся такой дар и богатство за просто так. Всем известно, родинки правдивее всех скажут о том, как умер человек в каждой из прошлых жизней. Дитер умирал часто, умирал и возвращался, словно держит его что-то, что-то держало и тянуло к ней во всех перерождениях; у Шошанны родинок раз-два и обчёлся, кто не жил, толком и не умирал, а глядя на майора в голову лезет непрошенный вопрос: «С какого расстояния у дробовика такой разброс?»        Он выглядит как абсолютная жертва, но Шошанна не верит честным холодным глазам.               Дитер рассматривает её, молочно-белую, чистую, родинок на ней так мало, что они воспринимаются как приставшая к телу грязь, так и хочется отскоблить эти кофейные зёрнышки. Одна за ухом — её он находит случайно, уткнувшись туда носом в попытке унять разогнавшееся дыхание. Пуля или стилет? Её родинки от самых плеч до ягодиц и толком даже не округлившихся бёдер создают на теле проекцию Овна, такого же упёртого барана, как она сама.       — Кассиопея, — бормочет она, вычерчивая коротко отстриженным ногтем зигзаг, соединяя пять рассыпанных, будто табачных крошек, точек на внутренней стороне его левого плеча. — Как перевёрнутая «М». Подходит тебе.       Он усмехается в потолок, не двигаясь. Боится спугнуть. Эта игра — единственное, в чём она проявляет что-то похожее на одержимость, а не на холодную ярость. Она исследует его тело как карту незнакомой, враждебной земли. Ищет слабые места и помечает самые интересные. На изгибе шеи и плеча две близко стоящие родинки — след укуса змеи. Или вампира? Она ведёт подушечкой по белому шраму поперёк шеи, под ним — чья-то удачная попытка того, что она не закончила. Она не первая, кому приглянулась бледная шея майора. Грудь его исколота родимыми пятнами, точно раз он упал в ловчую яму, наверное, ещё в той жизни, когда был зверем. Под сердцем у него след от дуэли, или, может, сюда пришёлся удар штыком в ближнем бою?        Шошанна держит его в кровати, с маниакальной настойчивостью выискивая на нём карту созвездий, ногтем обводит ковш Медведицы, расположившийся под его ключицей, и переползает глазами дальше, искать новые скопления звёзд.       — Перевернись.       Он ворочается потревоженным медведем в берлоге, скидывает её с себя, но послушно переворачивается, подныривая под максировочный хлопок простыни. Шошанна хмыкает и сдирает с него белый покров до пояса, открывая себе новую область для изучений. Она упирается мундштуком ровно в середину спины, намечая точки нового созвездия.       — Холодно, — говорит Дитер в подушку, но не отстраняется, лишь напрягает лопатки.       — Умри, — шикает она и продолжает водить пальцем, соединяя невидимые линии. Вот Плеяды, вот что-то похожее на Лиру. Она ненавидит его за эту покорность, за то, что он позволяет ей это делать. За то, что он не боится её ногтя, острого, как стилет. Один резкий рывок — и он прочертит кровавую полосу от почки до сердца. Но она не делает рывка.       На боку справа от позвоночника родинки у него и вправду сошлись большим полукругом, и Шошанна думает, что так, должно быть, выглядел бы след от акульих зубов, вцепись она в человека. Дитер сплошная история своих прошлых жизней. Даже жаль, что он их не помнит. Она соединяет следы зубов, прочерчивая путь тонкой белой полоской.       Дитер поворачивает голову, щека прижата к простыне. Его глаза в полутьме кажутся прозрачными.       — Не надоело?       — Ни капли, — она наклоняет голову, заметив под укусом ещё что-то, но стоит потянуть одеяло вниз по бёдрам, как Дитер нарочно вцепляется в край, не позволяя открывать себя ниже поясницы. — Что, и там? — вскидывает она бровь в заинтригованном жесте.       — Везде, — огрызается он, поводя плечом, но противная девчонка уже сдёргивает с него простынь. А ягодицы у него подтянутые, красивые даже, и треугольник, приходящийся на левую ямку, напоминает парусник.              Дитер устаёт терпеть воплощённую еврейскую наглость и бросается из своей позы по-военному резко, хватает ее за шею, подтягивая повыше, укладывая под себя; она подчиняется и это вяжется с Эммануэль, Эммануэль готова при малейшей опасности подставить беззащитный живот и вскинуть лапки кверху. Дитеру нравится владеть Эммануэль, но любить Шошанну ему нравится куда больше. Он прекрасно знает, кто она такая, но почему-то не испытывает отвращения, когда она, как сейчас, лежит у него на груди и еврейскими своими загребущими руками хочет изучить, забрать его всего.       — Моя очередь.       Хельштром скалится острозубой белой улыбкой, единственной красивой деталью на его некрасивом лице, и оттого становится необъяснимо страшно, будто он намеревается съесть её. Родинок у Шошанны и вправду кот наплакал, изучать толком нечего, но Дитер находит особое удовольствие проходиться по знакомым местам, ведя учёт всему, в том числе и самым неприметным деталям в ней. Поцелуй-укус в район шеи — там не-скрывается первая, должно быть, место для входа укола со смертельной инъекцией. Он заглядывает Шошанне в глаза, прежде чем находит вторую — за ухом, следствие подлого выстрела сбоку.       Шошанна позволяет. Позволяет ладоням скользить по её молочной белизне. Он оставляет на ней следы — не синяки, а что-то вроде карты приливов: здесь был, здесь пил, здесь тонул. Он ищет на ней родинки, как ищет в ней Эммануэль — тщетно, но с азартом кладоискателя. Находит шрам от осколка на икре, старый, едва заметный, и целует его с такой нежностью, будто это священная реликвия. Шошанна смотрит в потолок и думает, что это, наверное, и есть самое странное оружие в ее арсенале — позволять ему это. Позволять, чтобы гестаповец целовал её шрамы.       Третью точку над грудью он клеймит засосом, четвёртую — на руке — закрепляет лишь широким мазком языка. За пятой он спускается к впадине живота, и на Шошанну смотрит исподлобья, та не отрывает глаз от впечатляющего зрелища, он знает, как привлечь её внимание.       — Всё, иди сюда, — подманивает она его, и Хельштром поднимается, накрепко припечатав напоследок шестую на внутренней стороне бедра.       Он подхватывает её за бёдра, располагаясь меж раздвинутых ног поудобнее, когда Шошанна пробегается взглядами по всем его отметкам ещё раз: ковш Большой Медведицы под ключицей, Плеяды, семь сестер, запертые в его плоти, пояс Ориона ниже собственного пояса. Её пальцы скользят по телу вниз, к рубцу между восьмым и девятым рёбрами — широкому, белому и неживому на фоне тёмных живых точек. Он непроизвольно вздрагивает. Её палец проводит по всей длине, медленно, будто считывая шрифт Брайля.       — Это не созвездие, — тихо говорит Дитер.       — Нет, — соглашается она. Шошанна поднимает глаза на него. Они талые, как весенний снег, бездонные. В них нет ненависти в эту секунду. Есть только странное, леденящее понимание. — Это просто шрам. А это, — её палец возвращается к треугольнику родинок, — просто точки. Никакой магии. Никаких прошлых жизней.       Она говорит это, чтобы ранить. Чтобы напомнить ему и себе — кто они. Убийца и жертва, застывшие в противоестественном перемирии меж простыней. Но её рука не убирается, а остаётся лежать на его подреберье, согревая.       Дитер забрасывает её ногу себе на локоть и улыбается, повстречав новую родинку на бедре сзади, в таком хорошем, нежном месте, так и хочется укусить. Шошанна завидует его акульему укусу, какие её годы, когда-нибудь она вполне может умереть от такого же, но пока Дитер подарит ей свой, если она так помешана на этих метках. Шошанна стонет и притягивает его к себе поближе, выгибаясь и направляя рукой в тесную горячую глубь.       Он всегда считал себя хищником, стремительным и смертоносным, прирожденным охотником, для которого выследить, настигнуть, вцепиться в горло — естественно, как дышать. Париж — его заповедник, его охотничьи угодья, где он властелин и бог. Раньше весь мир был картой, разложенной перед ним; теперь, глядя на прижигающую губами его метки Шошанну, Дитер понимает, что где-то откровенно сдал. В серых глазах напротив он видит Бэмби. Оленёнок с подкошенными ножками, замерший в свете фар. Только это больше не её душа выглядывает из зрачков. Это он отразился в них и замер. Это он не знает, в какую сторону бежать. И бежать ли вообще.       Шошанна закидывает другую ногу на его спину, пяткой находя тот самый акулий укус, и вжимает его в себя ещё сильнее, будто хочет распять его на собственном теле. Она может убить его в любой день. Завтра. Через час. Сейчас. Но сейчас её рот ищет его рот, а пальцы сплетаются с его пальцами, пригвождая его ладонь к простыне. Она держит его. Он больше не хищник. Он — созвездие, которое она собрала по кусочкам, чтобы однажды, когда ей надоест смотреть на ночное небо, просто стереть.