Подкаст

🕖 Утро. Около 7:10.

В этот раз телефон Эдгара был на беззвучке. Но он всё же проснулся от навязчивого, звонкого жужжания телефона на тумбочке. Он взял телефон в руки и увидел следующее: "Мать" — 7:03. "Мать" — 7:05. "Мать" — 7:06. И тут же следующий. Он машинально сбросил вызов, ещё пару секунд полежал, уставившись в потолок, затем выругался себе под нос и нехотя встал. Колетт ещё спала, свернувшись калачиком, укрывшись с головой. Пошёл на кухню, всё ещё полураздетый, включил чайник — и с этим же гудением в голове ответил на новый звонок. — Ну что?.. — процедил он устало. Голос с другой стороны провода — громкий, требовательный. Эдгар не кричал в ответ, но отвечал с заметной раздражённостью, сдерживая себя: — Да, я понял. Ладно, встречу… — сквозь зубы. — Нет, не опоздаю. Хотя, знаешь, если бы ты позвонила хотя бы в девять... — его перебили. — …Да… — Ладно. Пока. — сухо бросил он, отключаясь. Шум чайника заглушил первые шаги Колетт, но она уже стояла в дверном проёме — с сонным лицом, укутанная в одеяло как в кокон. Только её розовый нос и глаза выглядывали наружу. — Что там?.. — тихо спросила она. Эдгар выдохнул, облокотился руками на стол, ответил: — Велела встретить на вокзале… Мне что, заняться нечем? — усмехнулся с горечью. — Мало того что притащится в мой дом, так ещё и встреть её с распростёртыми объятьями. Он наконец взглянул на неё. Глаза — будто затянутые дымкой. Не ярость, не раздражение. Опустошение. Колетт только опустила взгляд вниз. Она не знала, что сказать — её сердце сжалось, будто это касалось и её самой. Он криво усмехнулся и, коверкая голос, повторил с нотками злости: — "Хоть расскажет о твоей девочке, ты ж матери не удосужился рассказать…" Тишина. — Во сколько они приезжают?.. — осторожно поинтересовалась она. — Ха… — нервно усмехнулся он. — В том-то и дело, что вечером. А названивать мне надо в 7 утра. Они молчали. Только тихое бульканье чайника, пара лучей, пробивающихся сквозь шторы, и его постукивания пальцами по столу. — А на сколько?.. — Десять дней ада. Она закусила губу. Не смея приблизиться, будто его пространство сегодня было особенно уязвимым. — Эдгар… — вдруг тихо, но с волнением проговорила она. — Прости, что я никак не комментирую это... Если тебе это важно. Он посмотрел на неё с непониманием, приподняв брови. — Просто… я не хочу говорить ничего плохого о твоей семье. Он медленно подошёл к ней. Глаза всё ещё усталые, но в них — тепло. — Ты бы никак не испортила мои отношения с семьёй, даже если бы сказала правду. Он вдруг решительно подошёл ближе и заключил её в объятия, уткнувшись лицом в её волосы. Колетт замерла. И внутри — словно зажглась свеча. Она обняла его в ответ, прижавшись крепче. — Тогда… — шепчет она с румянцем, тихо, едва касаясь его уха: — Тогда скажу, что это... Чертовски несправедливо. Как будто твой дом — это проходной двор, и тебя никто не спрашивает. Он чуть улыбнулся. — Вот теперь это точно звучало как правда. Они остались в тишине, обнявшись. В комнате стоял чайный пар, за окном разгоралось утро, а впереди были десять дней, которые, как знала Колетт, будут не только сложными, но и настоящим испытанием для них двоих.