Макияж

***

В комнате настолько тихо, что были слышны голоса пар на улице, собственное дыхание и шуршание бумаги со стороны Марка. Они снова пришли к нему в гости после школы, чтобы переделать черновики и внести некие изменения в сюжет своего комикса. Тишина в их компании частый гость, но они не жалуются, наоборот, намного комфортнее работать рядом с любимым человеком, общаясь переглядками, а не словами. В прочем, Натаниэль давно закончил свою часть и ждал, пока его напарник отдаст готовый текст. Сидя без дела, он то и дело цеплялся взглядом за его губы, что сегодня казались намного бледнее, чем, например, вчера. Призадумавшись, парень заметил и то, что на глазах тоже нет привычных теней яркого цвета. Вывод напрашивался сам – Ансьель сегодня был не накрашен. Натаниэлю до этого не было никакого дела, он считал своего друга красивым вне зависимости от того, будет ли на нём макияж или нет, но сегодня ему очень хотелось полюбоваться бордовыми губами парня. –Марк, – сказал вдруг художник, прочистив горло и голову от непристойных мыслей. Хмыкнув, названный резво перевёл взгляд на напарника, оставляя ручку покоиться на недописанной работе. –Ты сегодня без макияжа? – спросил Нат, мысленно ударив себя же по лбу за глупые вопросы. –А, ну.. – замешкавшись, писатель кивнул и продолжил, –Просто я на урок опаздывал, поэтому не успел –А можно я тебя накрашу? – он произнёс это почти на одном дыхании, сжав карандаш пальцами. Они, конечно, уже красились вместе, делали друг другу мейкап и всё такое, но это всё предлагал Марк, а не Куртцберг. Нежно улыбнувшись, писатель кивнул и направился к туалетному столику, на котором лежала уже готовая косметичка. Изумлённый художник сидел за столом в пол-оборота, зачарованно глядя на своего друга, и еле улавливал то, что он говорил. Лишь приближающиеся шаги смогли вывести его из транса. –Пойдём на кровать, там удобнее, – весело сказал Ансьель, хватая друга за руку. Промолчав, Нат перевёл взгляд на свою руку, которую его друг крепко сжал, а потом они всё же уселись на кровать. Марк сел в позу лотоса ближе к подушке, показывая новые бальзамы для губ, которые он купил, а Натаниэль глупо улыбался, на коленях двигаясь ближе к другу, чтобы взять его лицо в руки и начать красить. Всё шло как обычно, за исключением того, что дыхание художника вот уже во второй раз прерывается от одного взгляда на знакомые черты лица. Под надзором глубоких зелёных глаз Натаниэль терялся, но виду не подавал и продолжал водить кисточкой по мягкой коже. А вот когда дело дошло до губ, сердце медленно сделало кульбит, оповещая хозяина о том, что совсем скоро не выдержит. Он и раньше задумывался о том, что хотел бы поцеловать своего друга, но сразу же отгонял эти мысли, ссылаясь на «тактильный голод» и усталость. Сейчас же Куртцберг, полностью осознавая свои желания, и вправду слишком засмотрелся на напарника, это считалось чересчур интимным для их отношений. Хотя, как вообще можно охарактеризовать их отношения? Они точно не друзья, даже не близкие. Они были намного ближе друг к другу, чем это принято в обычной жизни. Часто сидели почти вплотную, обнимались на людях слишком трепетно, а дома могли принимать такие позы, что любая женатая пара позавидует такой находчивости. Это было привычным делом, но вот глядеть друг другу в глаза – черта. Долгие и упорные взгляды для них были чем-то за гранью, разве можно смотреть с такой нежностью на просто-друга? Это было негласным правилом, которое художник нагло нарушал уже на протяжении минуты, а то и двух. –Что-то не так? – неловко отводя взгляд, спросил Марк. А тем временем Натаниэль стоял перед выбором, бросить всё на кон или же отказаться, довольствуясь тем, что дают. Сердце сделало ещё один громкий удар, что стало толчком для действий. Резко взяв помаду в руки, парень, особо не церемонясь, небрежно накрасил губы друга и накрыл их своими. Обхватив руками лицо Марка, Куртцберг не давал тому отстраниться, смазывая и так неровно лежащую помаду. Сминая желанные губы, он не чувствовал стыда и не слышал совесть, что уже верещала ему, мол, «остановись, всё должно быть по обоюдному согласию!». Впервые внутри всё стихло, и эта тишина была не всепоглощающей, наоборот, лёгкой, будто неземной. Ощущать губы Ансьеля на своих было невыносимо приятно, дыхание становилось всё чаще, когда он слышал недоумённое хмыканье со стороны Марка. В прочем, это и поцелуем-то сложно назвать, настолько он был неловким и неумелым. А потом воздух начал потихонечку заканчиваться, голова снова стала тяжёлой от мыслей о том, что будет через несколько секунд, а разум снова приобрёл ясность, щёлкая переключателем. За всей этой пеленой чувств, что затмила ему глаза, Нат даже не соизволил взглянуть на того, кого сейчас почти насильно поцеловал. Отскочив назад, художник пытался закрыть своё лицо чёлкой, руками, одеялом, но ничего не вышло. –Это.. – пытался промямлить он, не замечая, как покраснел его напарник, что тоже прикрыл свои губы рукой. Чего Натаниэль не ожидал, так это того, что Ансьель начнёт смеяться, а потом бросится ему в объятья, хихикая уже не от абсурдности ситуации, а от удовольствия. Но что ещё стало большим потрясением – Марк стал расцеловывать его лоб, щёки, нос и губы, оставляя везде красные следы. Чувствуя тепло от писателя, по телу Натаниэля пробежалось пять, нет, семь миллионов мурашек, а к лицу прилила кровь, делая его ещё более красным и горячим. От таких ощущений хотелось разрыдаться или взвыть, но художник ограничился лишь отрывистыми вздохами. Он явно не предполагал, что когда-то его рисунки станут явью. Причёска Куртцберга растрепалась ещё тогда, когда писатель накинулся на него с объятиями, но сейчас она и вовсе напоминала гнездо. Хотя, ситуация на голове у Марка была не лучше, тоже взъерошенные и лохматые пряди прикрывали румяное лицо. Оба запыхавшиеся и довольные, смотрели друг на друга так, будто готовы съесть заживо от любви. Кажется, что одним своим действием Натаниэль не просто сдвинул их отношения с мёртвой точки, он просто-напросто стёр в порошок ту черту, что мешала ему наслаждаться зрительным контаком с тем, чьи глаза считает самыми чудесными на свете. Они до сих пор тяжело дышали, находясь в сантиметре друг от друга, не готовые оторвать взгляд. Без слов говорили о том, что не могли сказать раньше. Правда, ничто не вечно, поэтому и этой романтике пришлось закончиться, когда в дверь постучали и, не дождавшись ответа, вошли. –Марк, а вы с Натаниэлем будете... – женщина прервалась, когда увидела краснющее лицо сына и его друга, что так отчаянно пытался скрыть поцелуи на лице, утыкаясь в плечо Ансьеля. –Ох, я вам помешала? –Нет, нет, что ты! – протараторил писатель, давая щелбан Нату, который, почему-то, начал тихо смеяться, –Что такое? –Я хотела предложить вам чай, но, видимо, вам сейчас далеко не до него.. – ехидно улыбнувшись, женщина покинула комнату и закрыла дверь, стараясь как можно тише идти обратно. –Из-за тебя мы остались без чая, – наигранно обиделся Натаниэль, продолжая подавлять смех. –Это не я первый полез целоваться, – парировал Марк, прижимаясь в художнику ближе, хотя, казалось бы, куда ещё? Поровнявшись взглядами, Натаниэль снова обхватил руками горячее лицо парня, но теперь уже ожидая немого согласия, ибо говорить о таком вслух всё ещё было неловко. Ласково улыбнувшись, Ансьель потёрся щекой о ладонь художника и, мягко накрыв его руки своими, еле заметно кивнул. Из-за переполняющих его эмоций в первый раз, Куртцберг не заметил, насколько хорошо целуется Марк, а сейчас, когда по нижней губе художника провели кончиком языка, тому оставалось только удивлённо смотреть на друга. –Почему это ты так хорошо целуешься? – первое что спросил Нат, отстранившись от писателя. –Нуу, – неловко отведя взгляд, Марк усмехнулся, –В конце концов, за текст у нас отвечаю я, и кому как не мне знать, как правильно целоваться –О, значит, ты также знаешь, как правильно тра-.. – тут же в него полетела подушка, не давая закончить предложение. –Придурок что ли! – возмущённо крикнул Ансьель, отворачивая красное от смущения лицо, а тот лишь рассмеялся, сжимая подушку руками. –Я шучу, правда! – произнёс Натаниэль, когда оба успокоились, а после тихо добавил, –Научимся ещё.. –Боже, заткнись!! – и снова он стыдливо закрывает лицо руками под новую волну смеха со стороны Куртцберга. «И всё же смущать его также приятно, как смущаться самому», – усмехнувшись своим мыслям, художник опять начал разглядывать румяное лицо Марка, который, расслабившись, тоже перевёл взгляд на него.

Смотреть вот так с трепетом и вправду было приятно, и почему раньше они не позволяли друг другу такое?