Грех первой любви

— Итак, всем построится! — голос учителя прозвенел легким эхом по помещению, а звук уверенного хлопка ладоней, как сигнал, отдался в голову. Ким Сынмин, ученик старшего класса, был не шибко заинтересован в этой поездке. Он надеялся не на такое далекое место, как эта маленькая школа на самом краю Кореи. Однако, антураж учебного заведения, куда они прибыли, пробудил в нем некое любопытство.

«В этот день я приехал в католическую школу-интернат».

Здание было рассчитано на пару-тройку классов, и само помещение, в котором они находились, казалось довольно маленьким. Особенно если сравнивать с классами его училища в Сеуле. Но красивый вид на море, который еще в автобусе представлял себе Ким, явно стоил того, чтобы ехать эти долгие шесть часов, отсиживая копчик.  Два класса стояли в линейку друг напротив друга. Парты были аккуратно отодвинуты в сторону для принятия гостей, а над доской располагался деревянный крест, придавая особую святость этому месту. Хотя Сынмин мало верил в данный факт. Поток мыслей прервал еще один легкий хлопок ладоней. Перед доской оказался мужчина, судя по одеянию — главный пастор, на чьей груди повисло классическое для его призвания металлическое украшение, идентичное тому, что уже успел рассмотреть на стене Сынмин. — Большое спасибо, что проделали такой долгий путь, ученики Сеульской школы! С сегодняшнего вечера и на все дни вашего пребывания молодые люди напротив вас будут вашими партнерами для общего проекта. Пастор указал на местных учеников, затем обратился к ним же:  — Пожалуйста, покажите гостям все прелести нашей школы, — а затем он медленно развел руками, как бы показывая окружение.  Под счет учителя все поклонились, и Сынмин наконец поднял глаза. Взгляд тут же уставился на нового «партнера». Католическая форма отличалась от их школьной. Белая футболка-поло с коричневым воротником, красный бейдж с именем и коричневые шорты. На вид она казалась свободной, да и ткань будто была куда более удобной для такой влажной жары посреди лета.  Ким подметил опрятный правильный вид парня напротив. Однако, он уловил и знакомый блеск глаз: за таким одеянием скрывался дебошир и бунтарь. Эти узкие глаза, полуприкрытые аккуратной челкой, давали понять, что шалить этот парень явно любит. А его скромная, но проказливая улыбка ярко показывала ямочки. В классе раздался еще один уверенный хлопок ладоней. — Наши гости наверняка проголодались, так что предлагаю всем познакомится за ужином! — мужчина жестом указал в сторону двери, после чего монахини повели учеников в здание столовой.

***

— Привет! — Сынмин скромно помахал рукой, как только уселся напротив своего нового партнера по проекту, а тот с улыбкой помахал в ответ. — Как тебя зовут? — Ян Чонин, — тихо ответил ему парень, перебирая в руках металлические приборы. — А меня Ким Сынмин, — он по-деловому протянул руку. Парень, что назвал себя Чонином положил палочки на стол, и парни сомкнули ладони в рукопожатии. — Я слышал, что к нам приедет школа издалека, но чтобы прямо из Сеула… — Чонин особенно выделил последние слова, показывая свой восторг. — Я тебе все тут покажу! От моря до кузнечика под каждым камнем! — его глаза блеснули, а ямочки стали еще более глубокими. — А разве вам можно покидать территорию школы? У нас за такое наказывают… — Вообще, нет, — Чонин захихикал. — Но знаешь… Не пойман – не вор!

«Конечно. Вот он, бунтарский дух и желание вертеть правилами, как ему вздумается».

— А ты выглядишь прилежнее, чем есть. Весь такой чистенький, светленький… Я думал, тут все школьники до мозга костей добросовестные педанты. — А кто сказал, что я задания не выполняю? Я очень даже прилежный! — Чонин погладил себя ладонями по груди, как бы «хваля» за такое правильное поведение. — А про то, что я делаю вне занятий, монашкам и пастору знать и не обязательно! — и тут же ухмыльнулся. Чонин вдруг посмотрел по сторонам. Глаза искали явно кого-то важного. Затем он перевел взгляд на своего собеседника и жестом подозвал того поближе. Парни потянулись друг к другу через стол, и Чонин прикрыл свой рот сбоку ладонью и зашептал: — Сегодня мы не сможем убежать, но завтра я обязательно все пока… — парень не успел и договорить, как раздался звук маленького колокольчика, после которого все католические ученики сели на места. Их руки сомкнулись в замки, а неверующему Сынмину оставалось лишь последовать местным обычаям. — Благослови нас, Господи, и эти дары, которые… — главная монахиня громко читала молитву, однако Киму было не до нее.  Он приоткрыл один глаз и стал наблюдать за своим новым знакомым: красивые пальцы Чонина переплелись между собой и приставились ближе к губам, что тихо нашептывали уже зазубренные до корки слова. В таком виде он был словно ангел. На его указательном пальце блестело маленькое колечко с крестиком. Оно напоминало Сынмину о том, что он тут не самый желанный гость.

«Мне явно было не место в такой школе».

— Аминь. 

***

— У вас даже душ есть, я в шоке… — Ким по пути вытирал голову полотенцем, пока Чонин провожал того по школьному кампусу. — Это довольно очевидно для интерната, но все равно ощущается странно…  До поездки учителя провели ученикам инструктаж. Это была католическая школа-интернат для мальчиков, где ученики полноценно живут, едят три раза в день, посещают занятия и проводят все свое свободное время.  — Буду честен, я думал, что вас тут палками гоняют. А на самом деле все так мирно… — Хах! Я провел тут восемь лет своей жизни, и пока такого не замечал, — Чонин ухмыльнулся. — Жесть… — Сынмин драматично приоткрыл рот в изумлении. Чонин привел парня на второй этаж к раздвижной двери, что вела в общую спальню. С легким треском деревянной рамы, парень открыл им путь. — А почему тут из ваших почти никого нет? — удивленно спросил Сынмин, оглядывая широкое помещение, где были в основном его одноклассники. — У нас сейчас каникулы и многие после дополнительных занятий идут домой, — Чонин снял школьные тапки и провел Кима к его спальному футону. — А ты почему тут? Парень выпрямил спину, положил руки на бока и слегка откашлялся:  — «Чтобы показать жизнь нашего интерната, нужно всегда быть вместе с гостями. Поэтому те, кто тут живут, должны ночевать с ними», — театральный низкий голос звучал крайне забавно. — Вот что сказал нам главный пастор. — Это было очень похоже, — Сынмин засмеялся. — Ты знал, что у тебя очень комичное лицо?  — Мне каждый второй это говорит, не удивил, — Чонин намеренно покачал головой, прищурив глаза, и растянул губы в широкой улыбке. Надо ли говорить, что пусанский диалект делал ситуацию не менее смешной. — Слушай, а в чем состоит ваш проект-то? — искренне поинтересовался Чонин, пока Сынмин раскатывал свой футон. — Я ждал этот вопрос, — расстелив матрас, Ким с энтузиазмом полез в свою сумку и аккуратно вытащил оттуда папку, где лежал лист с напечатанным текстом.  Любопытство Чонина взяло верх, и он тоже посмотрел внутрь, демонстративно охнув: — Вау, ты говорил, что это я похож на педанта, а у самого в сумке такой порядок, что аж страшно. Так и хочется там все переворошить! — он усмехнулся. Ким с ухмылкой закатил глаза, наконец достал нужный лист и уселся рядом с Чонином. — «Задание на летних каникулах: узнать быт школы-интерната. Написать сочинение, а также, рассказать о своих мыслях, чувствах и эмоциях о поездке», — зачитал строки Сынмин, ведя пальцем по бумаге. — У тебя такой бархатный голос…

«Знал бы ты, насколько это был подлый прием, Ян Чонин».

— Ты бы хорошо вписался в наш хор, — продолжил парень. Ким немного проморгался и помотал головой, скидывая с себя удар, что только что пропустило его сердце. — У вас есть церковный хор? — слегка нервно спросил он, откашливаясь. — У любой церкви есть хор, Сынмин. А в католической школе-интернате так точно, — Чонин уселся на футон поудобнее. — Приходи завтра послушать! После проповеди я буду там петь. — Это получается я и проповедь должен отсидеть? А ничего, что я не верующий? — Не смеши меня. На проповедь может прийти каждый. Тем более, вон, на бумажке написано, — Чонин ткнул пальцем в нужную строчку. — «Узнать быт школы-интерната». А проповеди у нас – это ежедневная рутина, — парень улыбнулся. Разговор прервал стук в дверь учителя Пак. — Ребята, завтра подъем в 7 утра! Завтрак, а затем проповедь. Присутствие обязательно. После этих слов ученики приехавшего класса разочарованно вздохнули. — Не надо так вздыхать, это ваше задание! Здесь мы живем по правилам этой школы! А теперь готовьтесь укладыватся.

***

Свет давно погас, и в спальне повисла тишина, прерываемая лишь чужим храпом. Ким лежал на боку, а рядом с ним, напротив, на другом футоне лежал его новый друг, католик. Одна его рука подпирала подушку, а другая в мирном сне обнимала одеяло.

«Это выглядело очень мило».

Чонин сладко посапывал, а Ким все никак не мог закрыть глаза. Он протянул свою руку и легко дотронулся до тыльной стороны руки своего соседа. Так осторожно, словно боялся сломать крыло бабочки.

«Твоя рука была такой мягкой».

Сынмин посмотрел на чужие губы, затем на длинные ресницы. Вдруг они зашевелились. А потом показали заспанные глаза. Ким даже не дернулся. Настолько он был заворожен. — Я что, храплю?.. — сквозь сон пробормотал Чонин. — Да, было немного, — Киму оставалось лишь соврать. — Извини… Чонин отвернулся лицом в другую сторону, и только тогда Сынмин убрал свою руку. Он все еще смотрел на темный затылок, прежде чем смял одеяло в комок у груди и закрыл глаза. Он надеялся, что никто не услышит звук, исходящий из его нутра. Оно никогда не было таким громким, как сегодня.

***

«Утром я, конечно же, проспал».

Ким сразу подскочил с футона и полез в сумку за формой. А там все было перевернуто вверх дном. — Вот же жук! Сынмин был бы раздражен, если бы не знал, что это сделал Чонин. Но эта маленькая шалость его действительно рассмешила. Где-то в глубине души он знал, что его сосед выкинет что-то подобное. Напялив на себя рубашку и шорты, Ким побежал в маленький церковный зал, который вчера показал ему новый друг. У Сынмина все еще была надежда, что он успеет, но проповедь к тому времени уже закончилась. Приблизившись, в окне он сразу увидел Чонина, в робе и с нотами в аккуратных руках. Затем он заметил ухмылку на его лице и сам невольно улыбнулся. Однако, в окне был не только Чонин, но и лицо его разочарованной учительницы.

***

— Вот же блин! И никто не удосужился меня разбудить! — воскликнул Сынмин, вгрызаясь в батончик, что дал ему Чонин. — Почему ты меня не разбудил?  — Ты был так красив, когда спал. Я просто не смог этого сделать, — взявшись за сердце заговорил парень. — Мне совесть не позволила. — Да ну? А разворошить мою сумку совести хватило! — Ким легко пнул Чонина, и тот издал очень странный крик, напоминающий смех лисицы. — Совесть у тебя слишком уж изворотливая.  Парни свободно гуляли по открытой территории кампуса, и мимоходом Чонин водил его по местам, которые не успел показать вчера. К несчастью, в голове Кима не отложились новые знания. Он запомнил только то, что у Чонина родинка на шее, а еще на левом плече и на безымянном пальце той же руки.

«Мне определенно нельзя было ходить по этой святой земле».

— Слушай, — Ким остановился, — помнишь, что ты говорил мне вчера за ужином? У Чонина засверкали глаза, а губы растянулись в шаловливой улыбке. Он долго ждать не стал. Парень заставил Кима засунуть остаток батончика в рот, а сам взял его за руку и куда-то потащил.  Они прибежали на задний двор школы, который был огорожен каменной стеной. Чонин оглянулся, а затем ловко перелез через ограду, явно повторяя уже отточенные действия.  — И часто ты так сбегаешь? Уже наверху Чонин протянул руку Сынмину, чтобы помочь ему подняться. И тот схватился за нее, карабкаясь к своему другу. — Чаще, чем меня ловили, — Чонин наблюдал, как Ким отряхивался от грязи свободной рукой, и улыбнулся. — Хотя у меня есть подозрения, что монашки просто закрывают на это глаза, пока я не доставляю проблем. После недолгой передышки парни быстрым шагом направились в сторону деревьев. Хотя Сынмину было все равно, куда. Он думал лишь о том, что его ладонь все еще в руке Чонина. А тот тоже не собирался ее отпускать.

«Понимал ли ты, что со мной делаешь?»

Интернат находился на самой окраине Пусана. Очень тихое и мирное место, а с мелодией цикад и легким запахом моря – оно казалось необычным и волшебным. Хотя для Чонина все это было обыденностью. — У вас тут так красиво, — протяжно сказал Сынмин, оглядывая кроны деревьев и отдаляющийся вид школы, — Даже завидую немного. — Тут нечему завидовать. Вокруг ничего кроме моря да цикад и нет.  — А у нас только лес высоток и испорченный воздух.  — Люди всегда завидуют тому, чего у них нет.  Чонин вел Сынмина где-то между деревьев, а склон, куда они поднимались, становился все круче и выше. Кажется, они лезли на утес, который Ким успел увидеть из автобуса. Парни преодолели трудное место, и в лицо ударил свежий соленый ветер. Добравшись до вершины, откуда открывался широкий вид на горизонт, они аккуратно присели недалеко от края и какое-то время молча наблюдали за морским пейзажем. — Можно я задам некорректный вопрос? — начал Сынмин, глотая влажный воздух. — Валяй. — Ты действительно веришь? — Ким пристально наблюдал за реакцией Чонина. Он не хотел его оскорбить, не хотел пугать. Но любопытство взяло верх. — Знаешь… В детстве моя мать говорила, что если я буду долго молиться, то нашей кошке станет лучше, — Чонин откинул голову и посмотрел куда-то наверх, меж редких облаков. — И как? — Сынмин старался аккуратно подобрать слова. Его логичная часть действительно пыталась понять мировоззрение, которое доныне было ему неизвестно. Да и в какой-то степени, даже непонятно. — Она все равно умерла. Наивный я полагал, что после молитвы она поправится, — Чонин вздохнул, хотя рассказывал эту историю как что-то обыденное, но затем улыбнулся, прежде чем продолжить: — Мне было гораздо проще это принять. Мири все равно бы умерла. Но по крайней мере маленький я сделал все, что было в моих ограниченных силах. — Но ведь молился бы ты или нет, кошки и так бы не стало. — Дело не в том, работает это или нет. Дело в надежде. В надежде, что бог поможет.

«Но бог не помог».

Сынмин решил лишь промолчать. Слова Чонина имели смысл, но все еще было сложно понять, что какая-то вера может помочь больше, чем логика или здравый смысл. В этом они были разными. И пока Сынмин обдумывал услышанные слова, Чонин аккуратно уложил свою голову на его колени. — А у нас проблем не будет, если мы пропустим обед? — спросил Ким, всматриваясь в угольные глаза. — Неа. У тебя могут быть. А мне-то они что сделают? Запретят гулять? Ха! Как будто они и так не запрещают. — То есть про мою судьбу ты вообще не подумал, да? Знаешь какая учительница Пак страшная, когда злится? — Если бы ты ее боялся, то сбегать бы не стал. — Чонин усмехнулся. Сынмин лишь многозначительно кашлянул, приняв такой правдивый ответ.  Соленый ветер мягко обдувал кожу, и волосы сами лезли в лицо. Трава приятно щекотала пальцы, а взгляд Кима был направлен на горизонт. Он не смотрел на Чонина. Он знал, что ему нельзя этого делать. — У тебя красивые глаза, — прошептал меж завываний ветра Чонин, когда его утонченная рука оказалась перед лицом Кима прежде, чем тот осознал это.  Пальцы плавно отодвинули челку, и тогда Сынмин ясно увидел. Увидел черного цвета глаза, устремленные прямо в сердце.

«Ты понимал, что делаешь».

Сынмин поднял свою ладонь и тоже аккуратно провел по волосам Чонина, убирая их с лица. Ему хватило суток, чтобы запомнить каждый сантиметр этих черт. Этот аккуратный нос, длинные ресницы, пухлые губы и милые ямочки, которые прямо сейчас были только для него. Для Сынмина. Он взял Чонина за руку. Но в этот раз по-другому. Это был не жест помощи и не порыв прикоснуться к прекрасному, как в ту ночь. В этот раз Ким Сынмин ясно мыслил, ощущая каждой частицей кожи чужую утонченную ладонь. Однако украшение на указательном пальце ясно давало понять, на какой земле они находились.

«Почему ты не отпустил мою руку?»

Чонин смотрел прямо в глаза с неподдельной нежностью. И с искренней виной перед кем-то. Однако отпустить руку он не смог.  — Могу ли я наплевать на эти правила, как на школьные? — медленно, с надеждой смолвил Чонин. Но он знал ответ.

«Ты не смог бы».

Их пальцы переплелись в замок, прямо как тем утром, будто в молитве, и Чонин приблизил сцепленные руки к губам, оставляя пылающий солнцем след на тыльной стороне ладони Кима. Даже такая нечувствительная часть тела, как рука, запомнила, насколько мягкие у Чонина губы.

***

Под покровом вечера парни уже пришли в корпус и тихо следовали по коридору. Они вернулись аккурат перед ужином, но за углом в столовую их поймала монашка. Она явно была недовольна, но одарила Чонина лишь очередным взглядом из разряда «в этот раз прощен». Он явно знал, что это «последнее китайское предупреждение», чем активно пользовался. Парни тихо вошли в столовую, и глаза Сынмина стали выискивать его учительницу Пак. На удивление та была совсем не зла и даже помахала рукой.

«Теперь я понимаю. Тогда монашка замолвила за нас слово».

Когда все ученики оказались на местах, они повторили молитвенный ритуал. Однако в этот раз подсматривал уже Чонин. Ким заметил это сразу, но ему пришлось лишь смиренно закрыть глаза и молиться, что цвет его ушей ничего не выдаст. Уголки губ Чонина растягивались в знакомую дебоширскую ухмылку.

***

— Что ты будешь писать? — спросил Чонин, как только зашел в спальню после душа. На нем запах шампуня казался куда более освежающим. Сынмин сидел над листом бумаги, на котором ему предстояло рассказать мнение об интернате. Он вспоминал сегодняшний день, но кроме Чонина в голову ничего не приходило. — Просто соври. Или напиши, что произошло.  — Ты предлагаешь написать: «Сегодня я проспал проповедь, а затем красивый католический мальчик, наперекор правилам, увел меня в непонятное место и творил там всякое?» — Боже, как вульгарно! — хихикая воскликнул Чонин, бросая в Сынмина подушку. — Пофиг. Завтра еще будет время, тогда и напишу, — Ким сунул бумагу обратно в файл и закинул в сумку. Парни услышали знакомый стук. — Завтра последний день поездки! Проведите его с пользой и не забудьте заполнить свои бланки по приезду! Мы выезжаем в двенадцать часов. Под уставшее тихое согласие, ученики начали укладываться по своим футонам. Чонин мягко тронул Сынмина за плечо и приблизился. — Сильно спать хочешь? — Не особо. — Тогда давай сбежим, — Чонин улыбнулся и, не дожидаясь ответа, зарылся в одеяло.

***

Сынмин ждал знака. Он потерял счет времени, мучался от нетерпения, пока, наконец-то, не почувствовал шевеление сбоку.  Чонин аккуратно встал с футона и жестом указал в сторону выхода. Дверь тихо открылась, и они попали в темный коридор. Парень взял Сынмина за руку и, как днем, повел его в неизвестность. Они миновали лестничный пролет. Чуть позже сверху показалась металлическая дверь на крышу, что легко поддалась и открыла проход. Улица обдала лица горячим воздухом с примесями морского бриза. Ким аккуратно закрыл дверь, во избежание шума, и Чонин моментально повел его в сторону деревянной беседки, от чего тот чуть не упал. — Ты чего? — глаза Сынмина расширились.  Чонин лишь молча прильнул к скамейке и потянул за собой Кима, чтобы вместе расположиться на деревянной поверхности.  Они лежали в теплой беседке, откуда было видно привычный горизонт водной глади. Однако парням было не до него. Чонин игриво смеялся, пока все еще держал Сынмина за руку. А тот лишь наблюдал, невольно улыбаясь. Он лежал на спине, когда Чонин повернулся к нему лицом и внезапно затих. — Скажи, какого это, когда ты действительно можешь пойти куда угодно? — его голос звучал необычно поникшим. — Как… Обычно? Наш школьный день начинается в полдевятого, а после уроков мы уходим по домам. — Вот оно как, — Чонин мягко гладил тыльную сторону руки Кима, пока думал о своем. — А почему ты не поедешь домой? — искренне поинтересовался Сынмин. — Да мне и некуда. Тут мой «дом».

«В тот момент я понял, почему монашки давали тебе столько поблажек».

Глаза Чонина были куда чернее обычного, но по прежнему красивы. Они смотрели куда-то в пустоту, в неопределенность, и при этом сверкали в свете круглой луны. Теперь и Ким повернулся на бок, лицом к Чонину. — Я здесь, — тихо прошептал Ким. — Тогда обними меня.  Сынмин аккуратно пододвинулся ближе, и Чонин уткнулся лицом в его плечо. Ким обвил его руками, а аккуратные руки парня в объятиях сцепились в замочек на его спине. — Наивный я молился, веря, что матери станет лучше, — бубнил в плечо парень, — и я до сих пор продолжаю это делать, хотя знаю, что смысла в этом уже нет. 

«Ты верил, несмотря на очевидную ложь».

Ким Сынмин чувствовал его сердце. Его крик из грудины. Ким Сынмин чувствовал его руки у себя на спине. Они не дрожали, однако отчаянно искали, за что можно зацепиться. Ким Сынмин чувствовал вину за то, что ему придется скоро уехать. Сердце Чонина билось гораздо громче, чем сердце Кима в прошлую ночь. Затем Чонин отстранился. Он смотрел прямо в глаза, не отрываясь, и Сынмин позволил себе еще одну дерзость.

«Почему ты меня не оттолкнул…»

Он снова убрал челку, как сегодня, всматриваясь в глаза, в которых все было четко написано. От настоящих эмоций, до стен, что он не мог преодолеть. Взглядом он бегал по лицу Чонина: от глаз к скулам, со скул к ямочкам и от ямочек к губам, чью мягкость он успел почувствовать еще днем, но к его стыду, ему этого явно не хватило. Рука Кима плавно легла на чужую шею и поднялась наверх, к щеке. Большой палец мягко гладил по скуле, а глаза обоих бегали по чертам лиц друг друга.

«Почему ты меня не оттолкнул?»

Чонин нежно дотронулся до руки Сынмина и потерся о нее щекой, прикрывая глаза. Горячее дыхание жгло и без того чувствительную ладонь, разгоряченную до красна. На указательном пальце не было кольца с крестом.

«Ты знал, что это произойдет. Вот почему».

Его губы робко коснулись ладони. Глаза были закрыты, а пальцы Сынмина невольно дотрагивались до его длинных ресниц, вызывая мелкую дрожь. — Нам нельзя. Тебе нельзя, — бархатный голос звучал встревоженно, но по взгляду Чонина все было понятно. Он помотал головой. — Пусть. Пусть я буду виноват перед ним лишь один раз, — он улыбался, смотрел прямо в глаза. — Я верю, что он сможет простить мне лишь один грех. Один акт эгоизма. Первый и последний. 

«Это была лишь невинная влюбленность, но почему она выпала именно на нас двоих?»

Чонин подвинулся ближе. До такой степени, что становилось невыносимо жарко. Летняя ночь не делала ситуацию лучше, но это был их последний шанс. Рука Сынмина зарылась в угольного цвета волосы, ощущая шелковистые локоны между пальцев. Глаза смотрели только вниз, пока наконец не закрылись от ощущения мягкости.

«Твои губы действительно были такими нежными».

Нижняя губа сминалась под легкой силой, а дыхание оставляло обжигающие следы. Чонин подвинулся ближе, и его рука плавно оказалась на спине под футболкой. Она ходила вверх и вниз, изучая каждый позвонок. Жадно, даже нагло. Затем его рука замерла.

«Я бы все отдал, чтобы это длилось вечно».

Чонин издал последний приглушенный стон и сел, отстранившись и прикрывая рот. Его уши горели, а в глазах, что смотрели в другую сторону, не было былой страсти. Лишь вина и сожаление. — Прости. Я обещал, что это будет лишь раз. 

***

«Под звуки волн, ты поспешно покинул крышу. Я не имел права тебя останавливать. Ведь и так успел натворить много чего на этой земле. Скажи мне, было ли это сожаление о содеянном или о том, что нам пришлось остановиться? Я пишу это в ночь, когда подорвал авторитет бога перед тобой, прости. Но я видел твои глаза. Я знал, что в них написано. Чистая любовь, которую ты не смог принять, потому что вера в бога была гораздо сильнее. Почему мы не могли встретиться в другой промежуток времени? Почему твоя любовь ко мне не смогла перевесить веру в бога? В бога, который не помог, когда тебе это было нужно? В бога, который, по твоим словам, не может позволить тебе любить такого, как я? Вот этого я никогда не пойму, Ян Чонин. И видимо никогда больше не смогу. Надеюсь, что ты не винишь себя за эту ночь. Ты не виноват за то, что полюбил». Чонин стоял на берегу моря и держал в руках смятый клочок бумаги с тем самым заданием, что своим бархатным голосом зачитывал ему Сынмин в первый вечер перед сном. «Забыл ли ты его специально, или это просто удача?»  Этот лист был смят множество раз, а бумага под текстом в начале была стерта почти до дыр. На его обратной стороне были слова, написанные уже другой рукой. «Этим летом я первый раз влюбился. И первый раз я решил перечить богу. Это был красивый человек, с бархатным голосом, с нежными, как хлопок, руками и глазами, на которые я откровенно пялился.  Только вот ты, видимо, этого не замечал, потому что смотрел лишь на мои губы. Дурачок. Ты уехал, а я так и не осмелился выйти попрощаться. Знаешь. На самом деле я не смог простить бога. Трижды. Первый раз за Мири. Второй раз за мать. И третий раз за то, что он позволил мне полюбить. И самое странное, что я все еще чувствую вину перед ним за это. Но почему же? Я сам себя не понимаю. Я решил пойти наперекор лишь раз. Раз позволить себе побыть эгоистом и почувствовать тепло. И я рад, что решился на это, не смотря на то, что буду жить с виной за содеянное всю свою жизнь. Я виню себя за ту ночь. Но, к своему стыду, я виню себя лишь за то, что тогда ушел». Чонин аккуратно сложил бумагу в кораблик и вложил внутрь свой бейдж с именем. Он встал на колени и пустил последнюю память по волнам, ведь в этих буквах было доказательство и грех его первой любви.

«по осколкам памяти,

больными играми разума,

последней верой в Господа

я помню твои черты.

оплошность из-за желания,

чувства во страдания.

мой самый главный грех —

предательство первой любви».