Проси всегда правильно

Лунный свет, холодный и пронзительно-серебристый, лился сквозь ажурные резные окна длинного коридора Облачных Глубин, словно жидкий металл, заливая пространство призрачным, нереальным сиянием. Он выхватывал из полумрака стройную, идеально прямую фигуру Лань Ванцзи, превращая его в изваяние из слоновой кости и теней. Его белоснежные одежды, безупречные даже в этот предрассветный час, казались вырезанными из самого древнего, вечного льда, и лишь легчайшее движение воздуха заставляло шелк шептаться тайнами. Длинные пальцы, скрытые широкими рукавами, сжимали рукоять меча Бичень, но не для боя — сегодня его оружием были глаза. Глаза, острые и неумолимые, как отточенный клинок, как скалистые утесы родного Гусу. И они были прикованы к одному-единственному месту — к обнаженной шее Вэй Усяня. Вэй Ин стоял перед ним, непривычно потупив взгляд, что было абсолютно, немыслимо чуждо его дерзкой, вызывающей натуре. Его обычная лукавая, вызывающе-бесстыдная улыбка, которой он бросал вызов всему миру, сменилась выражением крайнего, жгучего смущения. Он нервно, почти судорожно пытался прикрыть ворот своей темной, слегка помятой рубахи, но Лань Ванцзи уже видел. Увидел слишком многое. Слишком много, чтобы можно было отступить. На бледной, почти фарфоровой коже Вэй Ина, чуть ниже изящной линии челюсти, там, где под тонкой кожей пульсировала живая, зовущая струйка жизни, красовался синяк. Не просто случайный кровоподтек — это был отчетливый, почти чернильно-фиолетовый, идеально очерченный след от… укуса. И не один. Рядом, чуть ближе к ключице, виднелся еще один, чуть менее яркий, но не менее красноречивый и узнаваемый. Они были свежими, темными, властными, словно тавро, клеймо, с гордостью поставленное на нем прошлой ночью. В груди Лань Ванцзи что-то сжалось с такой свирепой, животной силой, что дыхание перехватило и в висках застучала горячая кровь. Ревность — чувство низменное, недостойное благородного наследника клана Лань, строгое табу для его безупречной репутации — вспыхнула в нем яростным, обжигающим душу пламенем. Она смешалась с ослепляющим гневом и чем-то еще… темным, пугающим, доселе незнакомым, дремавшим в самых потаенных глубинах его души. Кто? Кто посмел? Мысль пронеслась вихрем, острая и ядовитая. Кто эта безнравственная, грязная тварь, осмелившаяся прикоснуться к тому, что.. Он резко оборвал себя, не решаясь даже мысленно закончить фразу. Оставить на нем такие отметины? Присвоить? Его взгляд, тяжелый и ледяной, как глыба горного льда, медленно поднялся от порочных синяков к лицу Вэй Ина. Тот не выдержал этого пронизывающего взгляда, отведя глаза еще ниже, в пол. Эта неестественная покорность, эта стыдливая робость — все было неправильно, криво, чуждо. Вэй Ин никогда не стыдился. Он гордился своими проделками, бросал вызов правилам, смеялся в лицо условностям. Что же, что именно произошло, чтобы сломать его так? — Вэй Ин. — Голос Лань Ванцзи прозвучал тихо, почти беззвучно, но в гробовой тишине спящего коридора он грохнул, как удар огромного медного гонга, возвещающего о конце света. Низкий, вибрирующий, насыщенный невысказанной, клокочущей яростью и… неподдельной, физической болью. — Объясни. Вэй Ин вздрогнул, будто его хлестнули плетью. Он знал, знал всем существом, что этот момент настанет. Но в глубине души надеялся… отчаянно надеялся, что Лань Чжань, как обычно, ничего не вспомнит, отряхнется от пьяного забытья, как от дурного сна. Ошибка. Грандиозная, колоссальная, роковая ошибка. Он катастрофически переоценил надежность своего «защитного механизма» и недооценил хищника, дремавшего под ледяной оболочкой. — Лань… Лань-Ванцзи, — начал он, и его собственный голос предательски дрожал, выдавая дикий страх, который он тщетно пытался скрыть под напускной, истончившейся до ниточки бравадой, — это… это ничего страшного. Пустяки. Просто неудачно упал. В темноте, запнулся… — В темноте? — Лань Ванцзи сделал один-единственный, плавный шаг вперед. Пространство между ними сжалось, стало опасно малым, интимным, заряженным молниями. Вэй Ин физически почувствовал исходящий от него холод — не просто отсутствие тепла, а ледяное, пронизывающее до костей дыхание слепого, безумного гнева. — Ты падал губами? И зубами? — его голос был шипением обледеневшей стали. Вэй Ин закашлялся, пытаясь выиграть секунду, чтобы придумать новую, еще более нелепую ложь. — Ну, знаешь… вещи случаются… иногда падения бывают очень… странными… — Кто? — Это слово было вырвано из самой глубины груди, словно обнаженный кинжал из ножен. Лань Ванцзи не сводил горящих глаз с синяков. Они жгли его сетчатку, прожигали душу. Каждый из них был личным оскорблением, пощечиной, вызовом. Принадлежности. Мысль пронеслась снова, уже более четко. Ему принадлежал этот ослепительный, хаотичный свет, воплощенный в Вэй Ине. Этот смех, эта дерзость. Никто. Никто другой не имел на это права. — Нет… нет никого! Я же сказал! — запротестовал Вэй Ин, отчаянно пытаясь отступить, но спиной он уперся в холодную, гладкую поверхность деревянной колонны. Ловушка. Он был в ловушке. — Лань Чжань, правда, это просто глупая, дурацкая случайность… — Случайность? — Лань Ванцзи поднял руку — идеально ухоженную, с длинными, сильными пальцами музыканта и воина. Вэй Ин инстинктивно зажмурился, всем телом приготовившись к удару, к боли, к наказанию. Но удар не последовал. Вместо этого холодные, почти ледяные пальцы Лань Ванцзи мягко, с почти пугающей, противоестественной нежностью, коснулись края самого темного, самого свежего синяка. Прикосновение было легким, как дуновение, но Вэй Ин резко вскрикнул — не от боли, а от шока, от электрического разряда, пронзившего его кожу под этим ледяным, обжигающим касанием. — Эти следы…- продолжил Лань Ванцзи, и его голос стал теперь низким, густым шепотом, зловещим и глубоким, как омут. — Они оставлены с намерением. Со страстью. С… жаждой. С… собственничеством. – Его пальцы слегка, почти ласково сжали кожу вокруг синяка, и Вэй Ин почувствовал, как по его спине пробежала судорога. — Кто посмел заявить на тебя свои права, Вэй Ин? Вэй Ин открыл глаза, залитые лунным светом. Взгляд Лань Ванцзи был невыносим. В нем бушевали целые бури: слепая ревность, яростный гнев, глубокая растерянность, и… что-то еще. Что-то первобытное, дикое, голодное, что заставляло сердце Вэй Ина бешено колотиться в груди. Он понял свою ошибку слишком поздно. Он думал, что контролирует ситуацию, что пьяный, потерявший голову Лань Чжань — это смешно, нелепо и абсолютно безобидно. Он не учел, не мог учесть, что алкоголь, падая на столь сухую, воздержанную и глубокую почву, как душа Второго Мастера Лань, может породить не буйную, детскую веселость, а темный, непроходимый, неконтролируемый лес древних инстинктов. И вчерашняя ночь… вчерашняя ночь перешла все мыслимые и немыслимые границы. — Это… это был ты, Лань Чжань! — выпалил он наконец, отчаявшись, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слова сорвались с его губ стремительно, прежде чем он успел их обдумать, облечь в более мягкую форму. Мгновенная, оглушительная тишина. Показалось, даже луна замерла в своем движении по небу, а воздух сгустился, стал тяжелым, вязким, как расплавленный свинец, давя на грудную клетку. Лань Ванцзи замер. Его пальцы все еще касались синяка, но давление ослабло. Его глаза, неестественно широко раскрытые, отражали абсолютное, потрясающее, всесокрушающее непонимание. «Я?» Голос был лишен всякой интонации, плоский, пустой, безжизненный. Как будто это короткое слово не имело для него абсолютно никакого смысла, никакого отклика в памяти. — Да! — настаивал Вэй Ин, чувствуя, как адреналин ядовитой волной подстегивает его, заставляет говорить дальше. Страх причудливо смешивался со странным, острым, запретным возбуждением. — Вчера ночью! Ты… ты опять поймал меня с вином! С «Императорской Улыбкой»! Но на этот раз… на этот раз ты был не таким. Ты не стал читать нотаций… ты выпил глоток… нет, больше глотка! Почти полкувшина! И… и все пошло не так, все полетело к чертям! Лань Ванцзи медленно, будто в замедленной съемке, отвел руку. Он смотрел на свои длинные, безупречные пальцы, будто ожидая увидеть на них капли крови Вэй Ина или явственные, нестираемые следы своей собственной вины. — Я… сделал это? — он произнес это с таким леденящим недоумением, что Вэй Ин почувствовал укол жалости. Лань Ванцзи посмотрел на синяки, этот фиолетовый узор на бледной коже, затем снова на Вэй Ина, ища в его глазах подтверждение или опровержение. — Я причинил тебе боль? — Нет! То есть да! Но не так, как ты думаешь! — Вэй Ин запутался окончательно. Как можно объяснить необъяснимое? Как описать ту дикую, необузданную, первозданную энергию, что вырвалась на свободу из Лань Чжаня вчера, сметая все на своем пути? Как рассказать о том, что началось как обычная, почти ритуальная борьба за кувшин с «Императорской улыбкой», а превратилось в… в нечто совершенно иное, темное, порочное, сладкое? — Ты не причинял боли… не такой боли. Ты был… сильным. Очень. Настойчивым. Ты не хотел отпускать. Ты говорил… говорил странные, пугающие вещи. — Что я говорил? — голос Лань Ванцзи был все так же тих, но теперь в нем звучала навязчивая, властная, ненасытная потребность знать, впиться в каждую деталь, разорвать завесу амнезии. Он шагнул еще ближе, полностью заслонив Вэй Ина от лунного света своим высоким, широкоплечим телом. Его тень, огромная и плотная, поглотила Вэй Ина целиком. Знакомый, чистый запах сандалового дерева и холодной горной свежести, всегда окружавший Лань Ванцзи, теперь казался густым, тяжелым, дурманящим, как наркотический фимиам. Вэй Ин сглотнул комок в горле. Он чувствовал идущий жар от тела Лань Чжаня, такой контрастный с его ледяным, каменным выражением лица. — Ты… ты говорил, что я твой. Что это раз и навсегда. Что никто другой не смеет даже смотреть на меня, не то что трогать. Что эти укусы… это отметки. Метки. Чтобы все, кто посмотрит, сразу знали. — Он замолчал, чувствуя, как по его собственному лицу и шее разливается густой, стыдливый жар, опускаясь ниже, к животу, к паху. Воспоминания о вчерашнем нахлынули лавиной: железные, неумолимые руки, прижимающие его к шершавой коре сосны в роще, горячие, почти обжигающие губы, не целующие, а кусающие, помечающие, жадно исследующие, горячее, прерывистое дыхание на влажной коже, низкий, хриплый, незнакомый шепот прямо в ухо: «Мой. Только мой. Никто больше. Запомни это навсегда.» Лань Ванцзи слушал, не двигаясь, не дыша. Его лицо было непроницаемой каменной маской благородного небожителя, но в глубине темных зрачков бушевал самый настоящий хаос. Стыд? Ужас? Или… темное, пугающее признание? Немая, всепоглощающая жажда? — Я… потерял контроль, — прошептал он наконец, и это не было вопросом. Это была констатация страшного, необратимого факта, падения с высоты собственных принципов. — Да, — прошептал в ответ Вэй Ин, его голос дрожал. — Но… — Но? — Лань Ванцзи резко наклонил голову. Его губы, тонкие и изящные, оказались опасно близко к мочке уха Вэй Ина. Его дыхание обожгло кожу. — Но что, Вэй Ин? Ты хочешь сказать, что это все? Что я просто… укусил тебя, как дикий зверь, и отпустил? Вэй Ин замер, почувствовав, как ноги подкашиваются. Правда, настоящая, неприкрытая правда была гораздо, в тысячу раз хуже. Или… лучше? Его тело вспомнило все само, без помощи разума. Каждое прикосновение тех рук, каждое движение, каждую секунду той безумной, греховной ночи в глубокой тени бамбуковой рощи, вдали от спальных покоев и бдящих старших. Он вспомнил, как его собственное, наигранное сопротивление таяло, как воск под солнцем, под напором пьяной, но невероятно сильной, целеустремленной решимости Лань Чжаня. Вспомнил, как его протесты и смешки превратились в сдавленные стоны, как животный страх смешался с невероятным, запретным, пожирающим все возбуждением. Вспомнил, как Лань Чжань, обычно такой сдержанный, холодный, недоступный, стал… хозяином. Требовательным. Деспотичным. Неумолимым. Он вспомнил грубую, шершавую кору дерева под своей спиной, холодную влажную землю под обнаженными коленями, жаркие, влажные губы и язык, методично, с наслаждением исследующие каждую клеточку его шеи, груди, плоского живота… Ниже. Гораздо ниже. Вспомнил хриплый, не терпящий возражений приказ: «Не двигайся. Расслабься. Прими.», и как его собственное, предавшее его тело послушно замерло, подчинившись. Вспомнил ощущение невероятной, сокрушающей силы, сдерживающей его, проникающей в него, заполняющей его до самого предела, заставляющей кричать от дикой смеси боли и невыносимого, запредельного наслаждения. Он вспомнил имя, которое вырывалось из его пересохших губ снова и снова — «Лань Чжань! Лань Чжань!» — но это был уже не протест, а мольба, признание, пленение, молитва. — Нет, — выдохнул Вэй Ин, его голос стал хриплым, сиплым от нахлынувших воспоминаний. — Это… это было не все. Далеко не все. Лань Ванцзи закрыл глаза на мгновение, будто отражая внутренний удар. Когда он открыл их снова, что-то в них изменилось безвозвратно. Ледяная скорлупа треснула и растаяла, обнажив раскаленную, готовую для ковки сталь. Стыд и сомнение были сметены, сожжены дотла той самой темной, властной, всепоглощающей энергией, что управляла им прошлой ночью. Но теперь она была осознанной. Теперь он помнил. Не все детали, не последовательность, но самую суть. Желание. Обладание. Право сильного. И вид Вэй Ина сейчас — смущенный, покрасневший, растерянный, с его личными метками на шее — лишь разжигал этот внутренний огонь, бросая в него масла. — Я вижу, — произнес Лань Ванцзи. Его голос утратил вибрацию слепого гнева, став низким, бархатисто-глухим, по-новому опасным. Он снова поднял руку, но на этот раз его пальцы направились не к синяку. Они медленно, почти невесомо скользнули по резкой линии челюсти Вэй Ина, заставляя того вздрогнуть всем телом от этого пламенеющего прикосновения. — Ты сбегал за вином. Снова нарушил правила. — Касание переместилось к чуть приоткрытым, дрожащим губам Вэй Ина, слегка прижав их, не давая говорить. — Ты заставил меня… выпить. Своим непослушанием, своим вызовом. Заставил потерять контроль. — Пальцы опустились ниже, к вороту рубахи, к самому краю того самого, самого темного синяка, скользнули под ткань. — Заставил меня оставить на тебе эти следы. Мои следы. Каждое слово было обвинением, но произнесенным с такой интимной, угрожающей, ядовитой нежностью, что Вэй Ин почувствовал, как у него подкашиваются колени и кружится голова. — Я… я не заставлял… — слабо попытался он протестовать, но звук был так тих, что его заглушило биение собственного сердца. — Ты заставляешь меня сейчас, — прошептал Лань Ванцзи, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись раковины уха Вэй Ина. Его дыхание было обжигающе горячим на холодной коже. — Эти следы… они кричат. Они сводят меня с ума. Они напоминают мне о том, чего я не помню. О том, что было моим. — Его рука опустилась еще ниже, скользнула под расстегнутый ворот рубахи Вэй Ина, и широкая, горячая ладонь легла плашмя на его оголенную грудную клетку, чувствуя бешеный, птичий стук сердца под ребрами. — Они напоминают мне о том, как ты трепетал. Как ты подчинялся. Как ты стонал подо мной. Вэй Ин резко вскрикнул, когда длинные пальцы Лань Чжаня сжали его сосок через тонкую ткань рубахи. Больно? Дико приятно? Невыносимо. — Лань Чжань… здесь же… кто-то может увидеть… услышать… — Пусть видят, — прошипел Лань Ванцзи, и в его голосе впервые прозвучала не просто ревность, а нечто более глубокое, первобытное, животное. Право собственника. — Пусть все увидят, чей ты. Разве не для этого они здесь? Разве ты не хотел, чтобы я помнил? Чтобы я знал, что сделал? Что имел? Вэй Ин не нашел слов, чтобы ответить. Да, он хотел избежать наказания, отделаться ложью. Но подсознательно… глубоко в подсознании, он жаждал именно этого? Чтобы правильный, непоколебимый, недосягаемый Второй Мастер Лань знал? Чтобы его скрытая, запретная страсть наконец вырвалась наружу, сметая все преграды? Чтобы он… повторил? Чтобы сделал это снова, уже на трезвую голову? Лань Ванцзи, казалось, прочитал его самые потаенные мысли в широко раскрытых, темных, полных слез и страха глазах Вэй Ина. Его губы изогнулись в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку — холодную, хищную, исполненную темного обещания абсолютного обладания. — Ты использовал вино, чтобы заставить меня забыть, Вэй Ин, — прошептал он, и его рука опустилась ниже, обхватив Вэй Ина за талию и притягивая его так близко, что их тела слились воедино от груди до бедер. Вэй Ин почувствовал твердую, мощную выпуклость эрекции Лань Чжаня, прижатую к его бедру, и его собственное тело отозвалось немедленной, стыдливой, влажной волной возбуждения. — Но теперь я трезв. И я прекрасно помню только то, что имеет значение. Что ты — мой. Что эти следы — мои. И что прошлой ночи… — Его губы наконец коснулись кожи Вэй Ина — не укусили, а обожгли долгим, влажным, заявляющим права поцелуем прямо на синяке, том самом, первом. — …было недостаточно. Катастрофически мало. Лань Ванцзи не повел его в спальню. Такой исход был бы слишком мягким, слишком обыденным, слишком прощающим. Вместо этого он силой, без единого лишнего слова, развернул Вэй Ина и, не отпуская его запястья, властно повел по пустынному, залитому лунным светом коридору. Его шаги были быстрыми и решительными, а пальцы, сжимавшие тонкую кость Вэй Ина, напоминали стальные тиски. Они свернули в сторону, в один из пустующих учебных классов «Беседки Орхидей», что использовался для занятий с самыми младшими учениками. Лань Ванцзи распахнул дверь, втолкнул Вэй Ина внутрь и закрыл ее с глухим, окончательным стуком, передвинув тяжелый деревянный засов. Звук щелкнувшего механизма прозвучал как приговор. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь призрачными лучами луны, пробивавшимися сквозь бумажные окна. Пахло старым деревом, тушью и тишиной, которую теперь предстояло нарушить. Лань Ванцзи повернулся к Вэй Ину. Его фигура в белом казалась еще больше, монументальнее в этом тесном пространстве, заполняя его собой, своим гневом, своей жаждой. — Разденься. — Это был приказ. Чистый, отточенный, лишенный каких-либо эмоций, кроме непоколебимой воли. Не просьба, не предложение. Голос был низким, властным, не оставляющим ни сантиметра пространства для возражений, для шуток, для обычных уловок Вэй Ина. Вэй Ин, все еще дрожа от адреналина и странного, щемящего предвкушения, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его сердце бешено колотилось где-то в горле. Но протестовать не было сил, да и, что ужаснее всего, — желания. Он подчинился. Его пальцы, плохо слушавшиеся, дрожащие, потянулись к поясу, к завязкам своей темной одежды. Каждый слой ткани, падающий на прохладный, полированный пол, обнажал не только кожу, но и его уязвимость, его стыд, его пробужденное, предательское желание. Вот оголились плечи, тонкая шея с теми самыми злополучными отметинами, упругая грудь, плоский живот, дрожащие бедра… Наконец, он остался полностью нагим, залитым лунным светом, который делал его кожу мерцающей, словно из перламутра. Он стоял, опустив голову, пытаясь прикрыть себя руками, чувствуя, как жаркий румянец заливает его щеки, грудь, самые кончики ушей. Лань Ванцзи не двигался. Он наблюдал. Его глаза, похожие на раскаленные угли в полутьме, медленно, с невыносимой, хищной пристальностью скользили по каждому сантиметру обнаженного тела, задерживаясь на синяках — своих синяках — на упругой плоти груди, на тонкой, изящной талии, на уже твердом, отчаянно стоящем члене Вэй Ина, выдававшем его истинное состояние вопреки всему стыду. Его собственное дыхание, обычно такое ровное и бесшумное, стало тяжелее, глубже, слышимым в гробовой тишине комнаты. Когда Вэй Ин остался полностью нагим, Лань Ванцзи медленно, с смертельной грацией крупного хищника, подошел к нему. Он не прикасался сразу. Он рассматривал. Как взыскательный коллекционер редчайший, бесценный артефакт, который вот-вот станет его полной собственностью. Его длинные, идеальные пальцы лишь слегка, почти эфирно коснулись синяков на шее, почувствовав исходящее от них тепло, а затем медленно, мучительно медленно соскользнули вниз, по дрожащей груди, к одному из напряженных, поднявшихся сосков. Он сжал его — резко, без предупреждения, не жалея. Вэй Ин ахнул — резкий, перехваченный звук, в котором смешалась острая боль и пронзительное, до мурашек, удовольствие. Его тело дернулось, пытаясь отстраниться, но Лань Ванцзи не отпускал. — Ты помнишь это? — прошептал Лань Ванцзи, его голос был низким, густым, как мед, и таким же сладким ядом. Его пальцы продолжили свое дело, крутя и растирая нежный, воспаленный бугорок, заставляя его набухать и твердеть еще больше под этим безжалостным воздействием. — Помнишь, как я делал это вчера? Как ты извивался подо мной? Как твоя кожа горела? — Да… Лань Чжань… помню… — вырвалось у Вэй Ина, его голос сорвался на хриплый шепот. Он не мог солгать. Его тело помнило все до мельчайших подробностей, и память эта была огненной и влажной. Лань Ванцзи наклонился. Его холодные, идеальные губы сменили пальцы на соске. Но это не было нежностью. Это не было лаской. Он не просто сосал. Он кусал. Снова. Методично. Помечая. Оставляя новый, свежий, багровый след прямо поверх вчерашних, запечатывая свою собственность новым слоем. Вэй Ин вскрикнул, уже не пытаясь сдержаться, его пальцы впились в твердые, мощные плечи Лань Чжаня, цепляясь за белую ткань, как утопающий. Боль, острая и ясная, смешивалась с невыносимым сладким огнем, который лился прямо в низ живота, к распирающему от желания паху, затуманивая разум. Лань Ванцзи двигался ниже. Его путь отмечали не поцелуи, а укусы, лизание, обжигающие прикосновения губ и языка. Он методично, с почти научной обстоятельностью исследовал каждую мышцу живота Вэй Ина, каждое ребро, оставляя на влажной коже росу своей слюны и новые, розовеющие, а затем и багровеющие следы своего владения. Он опустился на колени перед ним. Его руки, сильные и уверенные, обхватили дрожащие бедра Вэй Ина, пальцы впились в упругую плоть, оставляя на ней белые, а затем красные отпечатки. — Лань Чжань… пожалуйста… — Вэй Ин задыхался, его голова была запрокинута, глаза закрыты. Он знал, что будет дальше. Смутное, стыдное, пьяное воспоминание о вчерашнем — о горячем, влажном, неистовом рте, обхватившем его член, о невероятном, инстинктивном умении, которое проявил пьяный Лань Ванцзи, — заставило его внутренне сжаться от дикого, животного предвкушения. Но Лань Ванцзи снова обманул ожидания. Вместо рта его обжигающие губы прижались к нежной, трепетной коже на внутренней поверхности бедра Вэй Ина. И снова укусили. Сильно, до хруста, оставляя еще одну, новую метку собственности. Затем другую, чуть выше. Он поднял взгляд. Его глаза, полные темной, неумолимой решимости, встретились с испуганно-возбужденным, мокрым от навернувшихся слез взглядом Вэй Ина. Расстояние между его губами и напряженным, истекающим соком членом составляло меньше сантиметра. — Ты хочешь, чтобы я сделал это? — прошептал Лань Ванцзи, и его дыхание горячим, влажным веером коснулось пылающей, чувствительной головки, заставив ее дернуться и выделить новую каплю прозрачной влаги. — Хочешь, чтобы я взял тебя в рот? Как вчера? Чтобы я опустился перед тобой на колени? Вэй Ин не мог вымолвить ни слова, он лишь закатил глаза и судорожно кивнул, его бедра сами собой сделали крошечное, предательское движение навстречу. — Проси, — прозвучал железный, безэмоциональный приказ. Его губы были в миллиметре от самой чувствительной точки, обещая и угрожая одновременно. — Пожалуйста… Лань Чжань… пожалуйста… сделай это… — выдохнул Вэй Ин, его голос был полон надрыва и унижения. — Проси правильно, — голос Лань Ванцзи стал стальным, в нем не осталось и намека на прежнюю привычную строгость — только новая, порочная властность. — Ты знаешь, как я хочу это услышать. Вэй Ин сглотнул комок стыда и дикого возбуждения. Слова сорвались с его губ сами, подхлестнутые волной унизительного, сладчайшего позора. — Пожалуйста… хозяин… — это звучало непривычно и горько на языке, и от этого — еще слаще. — Пожалуйста, возьми меня в рот… я… я не могу больше… Лань Ванцзи издал низкое, глубокое, удовлетворенное рычание, исходящее из самой глубины его груди. И затем его губы, наконец, обхватили Вэй Ина. Не осторожно, не нежно. Глубоко. Сразу до самого основания. Уверенным движением, словно делал это всю жизнь. Вэй Ин вскрикнул, запрокинув голову назад, упираясь ею в прохладную стену. Ощущение было ошеломляющим, сметающим все мысли, все страхи. Горячая, невероятно влажная, тугая плоть, обхватившая его, мощный, умелый язык, скользивший по чувствительному стержню, исследуя каждую прожилку, сосательные движения, вытягивающие из него душу, рассудок, все до последней капли. Лань Ванцзи не просто делал минет. Он владел им. Он контролировал каждый его вздох, каждый стон, каждый толчок бедер. Когда Вэй Ин, потеряв голову от нахлынувшего наслаждения, попытался двигаться быстрее, задавать ритм, сильная, как железо, рука Лань Чжаня легла на его низ живота, властно прижимая к стене, заставляя замедлиться, подчиниться его ритму, его воле. Это было не служение — это было наказание и награда одновременно. Демонстрация абсолютного, тотального контроля над его телом и его удовольствием. Вэй Ин чувствовал, как нарастает знакомая, огненная спираль внизу живота, невыносимо сильная, неумолимая. — Лань Чжань… хозяин… я… я сейчас… кончу… — его голос был сиплым, чужим, полным отчаяния и мольбы. Лань Ванцзи не отстранился. Наоборот. Он взял его еще глубже, его горло сжалось вокруг члена в идеальном, мышечном спазме, и в тот самый момент, когда Вэй Ин, с громким, сдавленным криком, выпустил в него горячие, горькие струи семени, Лань Ванцзи проглотил все, до последней капли, не проронив ни единой. Его глаза, поднятые на Вэй Ина, сияли торжествующей, темной, бездонной страстью. Он держал его в самом пике оргазма, не давая опомниться, продлевая спазмы до грани болезненного удовольствия. Он медленно, с влажным, неприличным звуком, отпустил его член, уже мягкий и чувствительный. Вэй Ин, дрожа как в лихорадке, почти ослепший от наслаждения, оперся о стену, его ноги подкашивались. Лань Ванцзи встал перед ним. Его губы блестели влагой. Он медленно, не сводя с Вэй Ина пламенеющего, тяжелого взгляда, вытер их тыльной стороной ладони — жест невероятно похабный и от того сводящий с ума. — Это было только начало, — прошептал он, и его голос был хриплым от только что сделанного, низким и обволакивающим. Его руки стремительно схватили Вэй Ина за плечи, резко развернули и с силой прижали лицом к прохладной, гладкой деревянной стене классной комнаты. Грудь и живот Вэй Ина прижались к холодной поверхности, заставляя его вздрогнуть. — Вчера… — Лань Ванцзи наклонился, его все еще одетое, мощное тело плотно, тяжело прижалось к обнаженной спине Вэй Ина, его твердый, огромный член через слои одежды уперся в разом покрасневшую, влажную ягодичную щель. — Я вошел в тебя. Без подготовки. Грубо. Как дикарь. — Его губы снова нашли ухо Вэй Ина, кусая мочку. — Я помню это чувство. Твою тесноту. Твой первый, испуганный крик. – Он провел рукой вниз по позвоночнику Вэй Ина, к его ягодицам. Широкие, сильные пальцы сжали упругую, мясистую плоть, безжалостно раздвигая ее, обнажая сжатое, нервно подрагивающее отверстие. — Сегодня будет иначе. Сегодня я буду владеть тобой осознанно. Каждым твоим вздохом. Каждым стоном. Каждой слезой. Ты почувствуешь меня… полностью. Поймешь, чей ты. Вэй Ин застонал, когда палец Лань Чжаня, смоченный, как он позже с ужасом и возбуждением понял, его же собственной слюной и спермой, резко и без всякого предупреждения вошел в него. Было больно — сухо, остро, пронзительно. Лань Ванцзи не давал ему времени привыкнуть, пожалеть себя. Он ввел один палец, затем почти сразу второй, растягивая, готовя его с методичной, почти хирургической, жестокой эффективностью. Вэй Ин кричал в дерево стены, его тело извивалось между болью и нарастающим, извращенным, пожирающим удовольствием. Когда опытные пальцы нашли ту самую, запретную точку глубоко внутри него, он взвыл, его колени подогнулись, и по внутренней поверхности бедер потекла новая струйка влаги — его собственное предательское тело уже готовилось, уже жаждало большего. —Ты готов? — прошептал Лань Ванцзи, убирая пальцы. Его руки крепко, почти больно обхватили бедра Вэй Ина, приподнимая его, фиксируя в нужном положении. Острие его члена, огромное, обжигающе горячее и невероятно твердое, уперлось в напряженное, растянутое, пульсирующее отверстие. — Да… — выдохнул Вэй Ин, понимая, что сопротивляться не только бесполезно, но и нежелательно. Он хотел этого. Хотел этой боли, этого унижения, этого абсолютного обладания, этого падения в самую бездну. — Хозяин… пожалуйста… Лань Ванцзи издал низкий, гортанный, животный стон — смесь торжества, невыносимого желания и первобытного инстинкта хозяина, добившегося своего. И толкнул. Это не было быстрым, яростным захватом. Это было завоевание. Неумолимое, методичное, осознанное, растянутое во времени для максимального психологического воздействия. Он входил миллиметр за миллиметром, не спеша, преодолевая упругое, спазмирующее сопротивление мышц Вэй Ина, растягивая его изнутри до невообразимого, кажущегося невозможным предела. Боль, острая, жгучая, разрывающая, пронзила Вэй Ина, вырвав из его пересохшего горла высокий, надрывный, настоящий крик. Он впился пальцами в гладкую деревянную стену, его тело выгнулось неестественной дугой, пытаясь бессознательно, инстинктивно сбежать от сокрушающего вторжения, но сильные, как стальные канаты, руки Лань Чжаня на его бедрах держали его мертвой хваткой, прижимая к прохладной, бездушной поверхности, не оставляя ни шанса на отступление. — Расслабься, — прозвучал приказ, его голос, обычно чистый и холодный, как родниковая вода, теперь был хриплым от сдерживаемого напряжения и ярости непознанной ранее страсти. — Прими меня. Весь. Ты сможешь. Твое тело создано для этого. — Он не ускорялся, не делал резких движений. Он просто входил, давя своей невероятной физической силой и железной волей, заставляя тело Вэй Ина подчиниться, открыться, приспособиться к его размерам, к его форме. Крик Вэй Ина постепенно, через силу, переходил в прерывистый, дрожащий, влажный стон, когда острая, режущая боль начала смешиваться с глубоким, чуждым, но неумолимо нарастающим давлением там внутри, с постыдным чувством наполненности. Когда головка члена наконец миновала самое узкое, болезненное место и погрузилась глубже, в более податливые пространства, Вэй Ин застонал протяжно, почти с облегчением, его голова бессильно упала на собственное предплечье. Слезы текли по его вискам сами собой, смешиваясь с потом на стене. И тогда Лань Ванцзи начал двигаться. Он не дал ему ни секунды передышки. Он установил жесткий, доминирующий, неумолимый ритм. Он контролировал все: глубину каждого проникновения, скорость, угол. Первые толчки были медленными, выверенными, невероятно глубокими, заставляющими Вэй Ина чувствовать каждую прожилку, каждый сантиметр его члена, скользящего внутри него, царапающего его изнутри. Затем ритм начал нарастать. Не рывками, а мощными, размеренными, сокрушающими толчками, которые выбивали воздух из легких Вэй Ина с каждым новым входом, заставляя его задыхаться. Лань Ванцзи слегка менял угол, находя то самое, идеальное положение, при котором член проходил прямо по чувствительной железе внутри, и Вэй Ин взвыл, его тело дернулось в железных руках хозяина, как на электрическом стуле. — Глубже, — скомандовал Лань Ванцзи, одной рукой отпустив бедро Вэй Ина и обхватив его за талию, приподнимая его еще выше и меняя угол так, что следующий толчок достиг невиданной доселе, шокирующей глубины. Вэй Ин закричал, его ноги затряслись, он почти повис на руках Лань Ванцзи. — Прими меня. Весь. Как вчера. Ты принял тогда, примешь и сейчас. — Его движения стали еще мощнее, еще требовательнее, еще безжалостнее. Лань Ванцзи внезапно остановился, глубоко, до предела, внутри Вэй Ина, заставляя его стонать от фрустрации и переполняющих, противоречивых ощущений. Быстрым, ловким движением он снял свой собственный белоснежный пояс — символ праведности, добродетели и строгих правил клана Лань, превращенный теперь в орудие позора и подчинения. Он перекинул его вокруг запястий Вэй Ина, скрестил их за спиной и туго, почти до боли, затянул одним уверенным рывком. Шелк впивался в кожу, лишая Вэй Ина последних точек опоры и какой-либо возможности сопротивляться или даже прикоснуться к себе. Чувство полнейшего подчинения, беззащитности усилилось в сто крат. Он был полностью открыт, обнажен, во власти Лань Ванцзи, его игрушка. — Лань Чжань! — вырвалось у него, но в голосе звучало не возмущение, а отчаянная, сломленная покорность. — Тише, — приказал Лань Ванцзи, возобновляя движения, теперь еще более размашистые и властные, от которых стол содрогался. Его губы прижались к уху Вэй Ина, кусая мочку. — Но стони громче. Я хочу слышать, как ты чувствуешь меня. Хочу слышать, как тебе это нравится.» Его свободная рука скользнула по потной, изгибающейся спине Вэй Ина вниз, к ягодицам, и резкий, звонкий шлепок — прямо по чувствительной коже — заставил Вэй Ина вскрикнуть и непроизвольно, судорожно сжаться внутри, что вызвало низкий, одобрительный стон удовольствия у Лань Чжаня. — Мой маленький, непослушний нарушитель правил, — прошипел он, его зубы скользнули по шее, оставляя новый след, — мой грешник. Моя собственность. Так ли сладка и дерзка твоя наглая улыбка сейчас? — Его пальцы впились в мякоть ягодиц, раздвигая их, чтобы видеть, как его собственный, темный от возбуждения член входит и выходит из покрасневшего, растянутого, влажного отверстия, как оно сжимается вокруг него. — Чей ты? — грозно, с давлением прозвучал вопрос, сопровождаемый особенно сильным, подчеркнутым толчком, бьющим прямо в цель. — Т-твой! Твой, Лань Чжань! Хозяин! — застонал Вэй Ин, его голос срывался на фальцет, слезы текли ручьями. — Кто тебя так наполняет? Кто заставляет тебя так кричать? — еще один удар бедрами, еще один укус в основание шеи, оставляющий новую, багровую печать. — Ты! Только ты! Никто кроме тебя! — Вэй Ин выл, его тело сотрясали конвульсии наслаждения, смешанного с болью полного подчинения и унижения. Воздух в классе «Беседки Орхидей» стал густым, тяжелым и сладковато-терпким, наполненным запахом пота, дорогого сандала, спермы и секретов их тел. Лунный свет, когда-то холодный и отстраненный, теперь казался соучастником их порока, придавая потной, залитой слезами коже Вэй Ина мерцание перламутра и отбрасывая на стену одну-единственную, сросшуюся тень — монолит из плоти, страсти и абсолютной власти. Лань Ванцзи не просто покорял — он перекраивал реальность Вэй Ина. Каждый новый укус его идеальных, холодных на вид, но обжигающе горячих губ и зубов был не просто отметиной. Это был акт тотального присвоения, заявления прав. На плечах, где тонкая кожа скрывала изящные кости, на спине, выступающей влажным, напряженным рельефом под его ладонью, на смуглых, упругих выпуклостях ягодиц — везде он оставлял свои багровые печати. Сначала — резкая, обжигающая боль, заставляющая Вэй Ина вздрагивать и заходиться стоном. Затем — глубокая, ноющая, сладостная волна, растекающаяся по телу жгучим нектаром и заставляющая его бессознательно, постыдно подставлять себя под следующие укусы, жаждать их, как наркоман. Шлепки его широкой, сильной ладони обрушивались на плоть с резким, почти неприличным, звонким звуком, нарушавшим священную тишину зала. Они не были игрой. Это был ритуал наказания и поощрения, бит метронома, под который было загнано все его существо. Каждый звонкий удар заставлял мышцы Вэй Ина судорожно, непроизвольно сжиматься вокруг входящего в него члена, и это сжатие — тугое, вибрирующее, конвульсивное — вырывало у Лань Ванцзи низкие, гортанные, животные стоны удовлетворения, и он глубже, яростнее входил в него. Вэй Ин тонул в водовороте удовольствия-боли, где уже невозможно было отделить одно от другого. Боль возносила наслаждение на недосягаемую, запредельную высоту, а наслаждение делало боль вожделенной, желанной. Лань Ванцзи полностью подчинил его тело своим потребностям, обращаясь с ним как с изысканным, но своенравным инструментом, который нужно было заставить звучать правильно — в унисон его собственной похоти. Он игнорировал его сдавленные, бессвязные мольбы, превратившиеся в единый непрерывный, хриплый стон. Он не обращал внимания на мелкую дрожь, пробивавшуюся сквозь изможденные мышцы, на слёзы, медленно скатывающиеся по вискам и оставляющие солёные дорожки на губах. Он диктовал всё: сокрушительный ритм, от которого сдвигались внутренности и темнело в глазах; глубину, от которой перехватывало дух и сознание уплывало; сам факт существования Вэй Ина, который теперь сводился к этой единственной точке нестерпимого трения, к этой всепоглощающей заполненности, к этому всесжигающему огню. Внутри Вэй Ина бушевал ураган. Волна, огромная, огненная, спиральная, нарастала у самого основания его позвоночника, угрожая снести последние, жалкие остатки рассудка. Его забытый, твердый и непрерывно истекающий влагой член болезненно бился в такт каждому точному, сокрушительному удару Лань Ванцзи по его простате — удару, который отзывался во всем теле ослепительными, белыми вспышками за закрытыми веками. — Хозяин… я… я не могу больше… я сейчас… — захлебнулся он, его голос был сиплым, разбитым, чужим. Спазмы, подобные ударам молота, сотрясали его изнутри, и он чувствовал, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Он висел на поясе и на руках Лань Ванцзи, как тряпичная кукла. — Можешь, — отрезал Лань Ванцзи, и его голос прозвучал как удар стали о камень — холодно, властно, не допуская и тени сомнения. Его движения стали еще целенаправленнее, еще безжалостнее. Он уже не просто входил — он ввинчивался в него, находя ту самую точку с нечеловеческой, математической выверенностью и бомбардируя ее короткими, мощными, частыми толчками, от которых Вэй Ин терял связь с реальностью. — Кончай. Кончай просто от моего члена внутри тебя. Без рук. Без прикосновений. Докажи мне, докажи всем, что ты полностью мой. Что твое тело принадлежит только мне. Это был приказ. Железное заклинание, вбитое прямо в подкорку, в самую суть его желания, его стыда, его потребности. И Вэй Ин сломался. Окончательно и бесповоротно. С громким, протяжным, горловым стоном, больше похожим на хриплый вопль абсолютной капитуляции, отчаяния и немыслимого, запредельного восторга, его тело выгнулось в неестественную, почти болезненную дугу. Оргазм накатил на него с разрушительной, сокрушающей волной, вырываясь из него горячими, густыми струями, которые брызнули на деревянную стену, на пол, на его собственный живот. Его мышцы судорожно, в иступляющем, непроизвольном, болезненном спазме, сжались вокруг члена Лань Ванцзи, до краев заполнявшего его, сжимаясь пульсирующими, молящими о пощаде кольцами. Ни одна рука не коснулась его члена. Это был триумф, абсолютная и безоговорочная победа Лань Ванцзи над его телом, его нервами, его самым сокровенным, постыдным удовольствием. Вид Вэй Ина, бьющегося в экстазе исключительно от его действий, от его члена внутри, звук его сдавленных, хриплых, безумных криков, невероятное, почти болезненное, пульсирующее сжатие вокруг его собственного члена — все это смело последние преграды его знаменитого, векового самообладания. Лань Ванцзи издал хриплый, животный, первобытный рык — звук, абсолютно немыслимый для благородного, сдержанного, безупречного Второго Мастера Лань. Его движения стали яростными, финальными, пожирающими. Он вгонял себя в Вэй Ина до самого предела с каждой мощной, разбивающей движением бедер, будто пытаясь физически, навсегда впечатать себя в него, в его плоть, в его память. — Мой! — прорычал он, и это было последнее связное слово, вырвавшееся из его груди перед тем, как его собственное тело напряглось до предела, как тетива лука, и он излился глубоко внутри Вэй Ина — горячими, пульсирующими, бесконечными потоками, помечая его изнутри, наполняя до той самой степени, за которой начинается боль, растяжение, невыносимая полнота. Каждый толчок семени сопровождался сильным, властным, утверждающим толчком бедер, заставляя Вэй Ина кричать от захлестывающих, почти невыносимых ощущений переполненности, жара и этого окончательного, тотального обладания. Тишину комнаты теперь рвали только их тяжелые, прерывистые, хриплые вздохи. Лань Ванцзи, все еще пульсирующий глубоко внутри Вэй Ина, тяжело дышал ему в шею. Его тело, облитое потом, всем своим весом прижимало Вэй Ина к прохладной, липкой от его же семени стене. Руки Вэй Ина, все еще скрепленные шелковым поясом — этим символом праведности, превращенным в орудие его позора и блаженства, — онемели и потеряли чувствительность. Вэй Ин висел в его железных объятиях, обессиленный, сломленный, опустошенный до самого дна и одновременно переполненный до краев им, на самой острой грани блаженства и полнейшей, безоговорочной капитуляции. Лань Ванцзи медленно, с едва слышным влажным, щемящим звуком, как бы с неохотой, вытащил свой член, заставив Вэй Ина сдавленно, бессильно ахнуть от странной, щемящей пустоты и пронзительной боли. Затем его губы, все еще обжигающе горячие, нашли самые первые, утренние синяки на его шее. Он прижался к ним, как бы вдыхая их суть, сливаясь с уже оставленной меткой, а потом укусил. Сильно. Целенаправленно. С новым приливом дикой, неутолимой ревности и собственничества. Оставляя новый, свежий, багровый след поверх старых синяков, запечатывая их своим правом навсегда. Боль была острой и яркой, но Вэй Ин только слабо, почти неслышно застонал, слишком опустошенный и принадлежащий, чтобы даже думать о протесте. Это была его судьба. Его клеймо. Его хозяин. — Мой! — прошептал Лань Ванцзи, его губы двигались по горячей, укушенной, помеченной коже. Голос был низким, хриплым от напряжения и только что пережитого, но невероятно твердым и ясным, не оставляющим места для сомнений. — Навсегда. — Он сделал паузу, вдыхая запах их смешанных тел, пота, секса, слез и крови — густой, порочный запах полного, безраздельного владения. — Больше никакого вина. — Еще одна пауза, более тяжелая, насыщенная скрытой железной угрозой и обещанием. Его рука обняла Вэй Ина за талию, властно, почти болезненно прижимая к себе, стирая последние крошечные промежутки между ними, заставляя его почувствовать всю твердость и вес своего тела, всю серьезность своих намерений. — Только я. Только это. Понял? И в гробовой, греховной тишине класса, пахнущего теперь грехом и дорогим сандалом, под призрачным, безразличным светом луны, это прозвучало как самый страшный, самый желанный и единственно возможный отныне приговор.