Холодный металл, тёплая кожа

Баки валялся на диване, растёкшийся в тусклом свете лампы, растворяясь в собственных мрачных мыслях. Пялясь остекленевшим взглядом в трещинку на потолке, чувствуя, как тело становится чужим и слишком тяжёлым. Такое с ним случалось время от времени. Чаще, чем хотелось бы Стиву. Но всё-таки реже, чем сам Баки когда-то опасался. Он знал: это не пройдёт. Никогда. Слишком долго он был не человеком, а объектом. Инструментом. Тенью. Над ним ставили эксперименты, его пытали, стирали, превращали в оружие снова и снова, и снова. И даже теперь, когда рядом тепло, безопасность и любовь, эта тень не отступала. Просто затаилась, сидела на краю сознания. Баки знал: Стив гнётся под его болью. Переживает, мучается, винит себя. И всё равно не уходит. Может быть, однажды устанет от бессонных ночей, от всех тех проблем, что Зимний принёс с собой. Может, однажды Стив решит, что с него хватит. И тогда Баки… Баки просто пустит себе пулю в лоб. Спокойно. Словно долгожданное завершение бесконечного боя. Но пока Стив рядом. Он подходит почти беззвучно, садится рядом, смотрит, ждёт. Потом аккуратно поднимает Баки на руки. Тот не сопротивляется — просто кладёт голову ему на плечо, тяжело выдыхает, дышит в шею. Стив вздрагивает от этого тёплого дыхания, чувствует, как в груди закручивается тугой узел. — Ты и правда слишком со мной нянчишься, Стиви, — хрипло произнёс Баки. — Я никогда не стану прежним Баки Барнсом. Стив не отвечает сразу. Несёт его в спальню, как когда-то Баки носил его, больного, в крошечной квартире в Бруклине. Тогда Стив кашлял, задыхался от воспаления лёгких, и Баки носился, как сумасшедший, кормил с ложки, искал лекарства, работал за двоих. Стив тогда вечно спрашивал себя — зачем? Зачем такому яркому и популярному, как Барнс, больной и угрюмый Стив Роджерс? Почему он вообще держится за него? Он понял много позже. Когда впервые позволил себе осознать: он любит Баки. Любит без остатка, болезненно, крепко. Любит так, как дышит. И однажды Баки тоже признался. Поздно ночью, вернувшись домой пьяным и разбитым, не глядя, будто в никуда, он сказал тихо: — Я люблю тебя, малыш Стиви. Стив тогда чуть не задохнулся. Повернулся резко, испугал Баки, заставил того отшатнуться. Но тут же схватил его ладонь, горячую, дрожащую от страха. — Баки… Я же… Я тоже тебя люблю. Так давно люблю тебя. Стив вспоминает ту ночь, укладывая Баки в постель, закутывая в одеяло. Осторожно, заботливо, будто раненого. — Баки… Я знаю, о чём ты думаешь, — тихо говорит он. — Я ведь тоже боялся. Боялся, что ты устанешь заботиться о больном, тощем Роджерсе. Тогда, до войны. Я ждал, что ты бросишь меня. Каждый день ждал. Баки приоткрывает глаза. Уголки губ дрогнули, будто в слабой усмешке. — Дурень ты, Стиви… Я же любил тебя. Стив легонько коснулся его щеки, провёл пальцами по волосам. — А я люблю тебя. И знаю, через что ты прошёл. Я с тобой, Баки. Всегда. Он обнял его крепко, всем телом, всей душой. Чувствуя, как бьётся под ладонью сердце — живое, родное, такое драгоценное. — Я никогда тебя не оставлю. Баки не ответил. Только прижался ближе, уткнулся лбом в его плечо, постепенно выныривая из вязких глубин памяти. Стив гладит его. Молча. Ерошит длинные волосы, проводит ладонью по спине — ровно, упрямо, как будто своими прикосновениями может собрать его обратно, и ведь собирает. От уверенных касаний, от тихих, но важных слов что-то в душе Баки с противным щелчком встаёт на место. Исцеляется. Баки не признаётся, но иногда горячая ладонь Стива на спине — единственное, что удерживает его в реальности. — Помнишь, как вытащил меня из подворотни, когда мне нос разбили? Мне было пятнадцать, ты был в бешенстве, как будто тебя самого побили. А я только и думал — какой же ты красивый. И как же я тебя любил. Баки хмыкает, шевелится, почти незаметно. Молчание не уходит, но в нём становится меньше безнадёжности. — А помнишь тот день, когда ты сказал, что любишь меня? Баки выдыхает. Горько, хрипло. — Это единственное, что я помню без дыр и лжи. Помню, как чуть не охренел от ужаса, когда понял, что ляпнул. Хотел провалиться сквозь землю. Молился, чтоб ты не услышал. — Но я услышал, — Стив снова зарывается пальцами в волосы на затылке. — И если бы не ты… я бы никогда не решился тебе сказать. Я был уверен, что ты уйдёшь... Баки тянется к нему. Обнимает крепче. И Стив сразу чувствует — что-то сместилось. Напряжение теперь не только от боли, но и от желания. Баки ищет не утешения — он ищет контакта. Настоящего, телесного, дикого. Способа убедиться, что он живой, что он нужен, что он свой. Стив знает эти касания. Знает, как в нём просыпается Солдат. Голодный, с жаждой быть, обладать, присвоить. Баки подаётся вперёд, целует его резко, глухо, почти грубо. Тянет на себя, сдирает с него футболку, сжимает пальцами бёдра, вжимает в постель так, будто хочет влезть под кожу. Хочет чувствовать, что он не мертвец. Стив тяжело дышит, не сопротивляется. Наоборот — отвечает, гладит вдоль позвоночника, прижимается сильнее. Он не боится этого пыла — он знает, как остановить Солдата. Как достучаться. Баки дрожит, шепчет в ухо: — Позволь мне. Не прогоняй. Только сегодня. Стив поднимает взгляд, тянется к его лицу, целует снова — нежно, в противовес грубости. И помогает раздеться. Ласкает шрамы на груди, плечах, животе. Целует их, как когда-то Баки целовал запавшие щёки и костлявые руки прежнего Стива. Он — не хрустальная статуэтка, он крепкий. Он может выдержать и желание, и отчаяние Баки. Баки двигается резко, грубо, отчаянно. Шепчет бессвязное. Цепляется, стонет, сжимает так, будто хочет стереть границу между телами. Стив обнимает его в ответ, закидывая ноги на поясницу. Вжимая в себя Солдата. Стив задыхается от сладкой истомы, скручивающейся в грудине, проваливающейся куда-то ниже, туда, где стыкуются тела. Вглядывается в его глаза и видит: там мелькает ледяная пустота. Но стоит ему прошептать «Я с тобой», стоит поцеловать чуть глубже — и пустота исчезает. Возвращается Баки. Настоящий. Тот, кто любит. И Стив принимает это — потому что в такие моменты он живой. Настоящий. Потому что это нужно не ему — Баки. Чтобы не раствориться. Чтобы не исчезнуть. — Мой, — шепчет он. — Мой малыш Стиви… я люблю тебя. И Стив шепчет в ответ, дыхание сбивается: — Я тоже, Баки. Всегда. Баки просыпается не от кошмара. Не от боли в шрамах, не от пронзительного крика, который врывается в сон. Он просыпается от тепла. Тело Стива плотно прижато к его спине, одна рука обвивает грудь, другая лежит на животе — уверенно, спокойно. Сердце Баки стучит чуть чаще обычного. От… живого, настоящего ощущения: он не один. Мир за окном всё еще сер, и дом стоит на отшибе, и война, в сущности, никогда не уходит окончательно. Но здесь, сейчас, в этой постели, всё иначе. Тепло, тихо. Надёжно. Баки медленно поворачивает голову, стараясь не разбудить Стива. Смотрит на него: лицо расслабленное, губы приоткрыты, ресницы отбрасывают тень на щёку. И у Баки внутри всё переворачивается. Он чувствует себя… чуть более целым. Чуть менее монстром. Чуть больше — собой. Стив обнимает его так, будто ничего не боится. Как будто всегда знал, что Баки вернётся. Как будто ничего не сломалось между ними, даже если на самом деле всё было разрушено до основания. Баки сжимает ладонь Стива поверх своей, шепчет — едва слышно, чтобы только ему: — Спасибо, Стив. За то, что остался. Стив окончательно просыпается, осторожно разворачивает Баки к себе лицом. Тот не сопротивляется, только чуть морщится от света. Стив целует его — медленно, бережно. — Ты такой красивый, — шепчет Стив, почти удивлённо. Будто не верит, что может снова видеть это лицо рядом. Баки хмыкает и медленно кладёт металлическую ладонь ему на грудь. Холодный металл на тёплой коже — контраст, который Стив давно принял как часть их двоих. — Ты как был романтиком, так и остался, — фыркает он с горечью, не желая спорить, но не в силах принять. Стив прижимает его крепче. — Это плохо? Баки медлит, смотрит в глаза, в эти бесконечно синие, как небо в сентябре, глаза. — Не знаю… — выдыхает он. — Просто… я инвалид. У меня нет руки. Шрамов больше, чем чистой кожи. Я… — Баки, — перебивает Стив тихо, но твёрдо. — Когда ты смотришь на меня, ты думаешь о том, сколько раз я был болен, сколько раз меня били, сколько раз я не мог дышать от кашля? Баки моргает, нахмурившись. Стив продолжает: — Нет? И я не думаю о том, сколько у тебя шрамов. Я думаю о том, что ты выжил. Что ты пришёл ко мне. Что ты любишь меня. Что ты сейчас в постели вместе со мной. Он касается губами лба Баки. — И что бы с тобой ни сделали, я всё равно вижу тебя. Своего Баки. Самого сильного человека, которого я когда-либо знал. Баки прячет лицо у него на груди. Долго молчит. А потом медленно, глухо, почти не слышно говорит: — Я не знаю, чем я это заслужил. Стив гладит его по спине. — Ты просто есть. Этого достаточно.