Покой для короля

Ты уже давно не рассчитываешь на то, что весь день проведешь только наедине с самим собой. Если он не обнаружился утром в кровати — заглянет на «утренний кофеек». Пропустил утренний кофеек — вознамерится «чем-нибудь тебя занять» ровно в тот момент, когда ты по телефону изображаешь какую-нибудь важную шишку из ФБР, и твоя конспирация не летит к чертям только благодаря твоей выдержке и… ну, привычке. Соизволил не саботировать работу — значит придет «сделать массажик» как раз тогда, когда ты уже не чувствуешь спины, засидевшись в кабинете над составлением сводки по очередной твари, чтобы облегчить очередную чужую охоту… В общем, ты уже давно не рассчитываешь провести день только наедине с самим собой. Но сегодня, когда ты, устроившись в кресле со стаканом в одной руке и с раритетным карманным гримуаром в другой, уже думаешь, что он материализуется только у тебя в спальне, на коленях вдруг образуется приятная тяжесть. Содержимое бесцеремонно выхваченного у тебя стакана махом исчезает внутри демона, а бесценная книжка улетает в другой конец комнаты. Ты, мстительно, резко раздвигаешь ноги, и он с удивленным охом шмякается на пол. Ты удовлетворенно хмыкаешь и ждешь соответствующей реакции. Возмущенного проблеска красных глаз. Показной обиды. Разглагольствований о вконец распустившихся старых охотниках. Но он лишь ерзает между твоих ног, вытаскивая из-под задницы полы пальто, и утыкается лбом в твое бедро. — Это просто невыносимо, — объявляет он. Что-то в его тоне заставляет тебя положить руку ему на голову и мягко провести по волосам. И еще раз. И еще… — Ублюдки черноглазые, — выплевывает он, пододвигаясь чуть ближе. — Пытались меня свергнуть. Меня! Снова! Ты бы спросил, можешь ли ты чем-то поспособствовать, прикрывшись тем, что предпочитаешь знакомого дьявола. Но ты помнишь его прошлые слова при похожих обстоятельствах: «Нет уж, любовь моя» Уточнять ты тогда не стал. Что бы то ни было — уязвленная гордость, неспособность, по его мнению, простого смертного помочь, нежелание окунать тебя в грязь адских разборок, ты решил: понадобится — попросит сам. Поэтому сейчас ты просто перебираешь в пальцах короткие прядки, периодически поскребывая за ушами — как он любит. — Неужели я не внушаю достаточно ужаса, чтобы ни у одного адского крысеныша и мысли не возникало переходить мне дорогу? — он поворачивает голову и грозно смотрит на тебя алыми глазами. Ты пожимаешь плечами. Тебе — точно нет. Но ты ведь и не адский крысеныш, с какой стороны ни глянь… Он, видимо, сделав такой же вывод, со вздохом возвращает глазам обычный вид, и плещущаяся в них усталость делает его похожим на человека еще больше обычного. — Мог бы и соврать, знаешь ли… Ну, ничего. Я научу их порядку. Сколько бы еще публичных казней не потребовалось. Ты приподнимаешь бровь. Казни? Не вечные пытки, которые куда страшнее смерти? — Никогда не оставляй в живых своих врагов, солнце, — он абсолютно верно считывает твой вопрос и наклоняет голову так, чтобы твои пальцы дотягивались до задней стороны его шеи. — И не оставляй никого, кто мог бы тебе за них отомстить, — добавляет он после небольшой паузы. — Друзей, любовников, родителей, детей… Ты не больно, но доходчиво сжимаешь его волосы в кулак. — Ну что? У демонов все равно всего этого нет! — вдруг к усталости в его глазах примешивается легкая задумчивость. — Как правило. — Он вновь кладет лоб тебе на ногу и произносит чуть тише: — Это мне повезло. Ты качаешь головой, но твоя рука сама собой возвращается к поглаживанию и почесыванию. — Но это потому, что я — исключительный, — уже не тихим, а властным, не допускающим возражений голосом заявляет он. А у тебя все равно возражений и не было. Некоторое время вы сидите в тишине. Ты продолжаешь гладить его, но в какой-то момент замечаешь, что его расслабившиеся было плечи напрягаются снова. Ты подаешься вперед, намереваясь перейти к более радикальным утешительным методам, но он вдруг поднимает голову и смотрит на тебя. С сомнением. И, что лестно и тревожаще одновременно — с неуверенностью. — Роберт… Ты замираешь. Если уж ты Роберт, дела и впрямь дрянь. И ты уверен, что сейчас тебя все же попросят о каком-то содействии. И это льстит тебе еще сильнее. Но и заставляет сильнее тревожиться. Он же встает на колени и пододвигается к тебе. — Мне так хочется, — он легко касается кончиками пальцев твоей груди, — покоя. Можно мне… Он не договаривает, но ты понимаешь и так. С облегчением выдыхаешь. Всего-то… Нет. Ты одергиваешь сам себя. Нихрена это не всего-то. Ты смотришь прямо ему в глаза, в которых легко читаешь, чего ему стоило это «можно мне». И видишь также его готовность нацепить маску не такой уж и заинтересованности при твоем отказе. Да только черта с два. Ты уверенно киваешь, с удовольствием наблюдая, как чистый восторг на его лице вытесняет все остальное. Он в одно движение поднимается на ноги и придвигает свое лицо вплотную к твоему. Прижимается своими губами к твоим. И ты чувствуешь это. Странное, противоестественное, но такое аккуратное. А через секунду рефлекторно ловишь его опустевшее тело и укладываешь рядом с креслом. И тут ты осознаешь — все твои мышцы все еще твои. Он не перехватывает у тебя контроль. Он просто… здесь. И ему спокойно. Ты улыбаешься и вытягиваешься в кресле, скрещивая руки на груди. Хотя по всем законам этого мира и не должно, но тебе спокойно тоже.