snowy, wild red sunshine

рассветы красивы, очень, но не без тебя, конечно же. а факт того что мы сменяем друг друга как солнце луну не может не радовать. не знаю что моя голова сейчас сморозила. я устал как собака, всю ночь не спал и отгонял от овец всякую поебень. а как её по другому ещё здесь называют? в темноте не будешь разбираться, птица это, или волк. заросли путаютпутают ноги, неудобно дико неудобно но я пробираюсь сквозь них, лучше бы взял с собой лошадь, честное слово. ты каждый раз смеёшься и говоришь о том, какой я придурок, потому что руки развожу в стороны и как можно выше. ты не понял, я типа плыву по зарослям, чтоб в них не утонуть. ну а то что ружьё я небезопасно близко к лицу и дулом к себе несу – ничего страшного. оно всё равно пустое и на предохранителе вроде. проверять не будем? не будем. вот оно, вырвиглазное кровавое солнце. (ты с огонёчком от сигареты) красное – значит, скоро похолодает до невозможности. хреново. лишь бы не между нами. ленточки густого дыма извиваются вкруг твоих обшарпанных крепких пальцев. затяжка, другая, угрюмый вид и гордо задранная голова когда ты возвышаешься на коне с такой сучьей грацией, ох, эннис, как же ты прекрасен… я только взглядом провожаю и скорее к костру, отогреваться, что-то нехотя есть понемногу, а потом уже и спать в палатке, думая о тебе верхом, на лошади. эта уверенность и крепкий хват настолько, что только одной руки достаточно. не шатаешься и баланс не теряешь, можешь параллельно второй крутить сигарету как ручку или типа фокусник палочку, ну ты понял. грубонежные и много чего умеющие много чего узнавшие много чего сотворившие со мной. не то чтобы я был против. я скорее был той маленькой сигаретой меж твоих фаланг и вился без конца в такт дымных ленточек, мерцая, пока не догорел. как думаешь, я лучше мальборо или мальборо получше меня всё-таки будет? я смотрю в потолок палатки и смеюсь устало. насчёт себя не знаю, но в тебе что-то точно есть. через два дня опять по домам, как раз как только ты вернёшься с другого конца горы. какая досада. а дальше одна только непогода. – значит, до лета? – я успеваю спросить вдогонку, высовываясь из палатки. стараюсь, чтоб не так недовольно, чтоб не так грустно выглядеть. – скорее всего, – ты звучишь крайне безразлично хотя неделю назад отымел меня как только смог. я тебя ненавижу. – а если зимой? на новый год. – джек, ты совсем спятил? – ещё и смеёшься, как же нахально. не уходи. – новый год в кругу семьи нужно проводить… но я вижу как твой взгляд потухает и голова в сторону отводится. ты не хочешь в кругу семьи. этот круг семьи ты за таковой не считаешь. – в разрухе с орущими детишками и с пилящей тебя женой, никем непонятый, ага, я возьму к сведению. я тоже гнида потому что я надавлю на это самое больное и выдавлю его из тебя. езжай на коне дальше и думай об этом. думай. без тебя скучно и тошнит меня от всего. от бобов этих в банке, от костра, шелеста листьев, криков диких птиц… всё мне чуждо потому что ты где-то со стадом овец шляешься. ревную хоть это и далеко не тёлки (ну ты понял шутку, ага? я еблан, ладно). хоть время и тянулось невыносимо долго, к концу оно подошло. к сожалению для нас с тобой но к счастью для одного меня, ведь я дома приготовлю что угодно, кроме бобов. до машин и возле них долго стоять молча, потужно. в груди жмёт неприятно и желчь переполняет изнутри из-за детсконаивнотупого характера. я не хочу чтоб ты с альмой был. не хочу. тебе там нехорошо и мне при таком раскладе плохо. – отправь телеграмму мне если твоя трусость съебёт куда-нибудь подальше. я готов с тобой поторчать и после основной церемонии нового года, если все улягутся спать. (но хотелось бы под бой курантов стоять рядышком и ничего не загадывать, потому что всё желаемое было бы перед носом). – ничего не обещаю тебе, джек. правда. сложно всё. ну и пиздуй. я молча в машину и уезжаю к себе, всю дорогу мотая сопли на кулак. обидел ты меня как ребёнка, ну честно. только плакать и плакать. возможно я и эгоист, но и ты чуть не лучше, потому что никто не просил тебя пихать свой хер в меня одной ночью, когда я предложил тебе залезть погреться в палатке. еще несколько раз я возвращался на гору когда было слишком тяжко, слишком много эмоций и мыслей. владелец ранчо наверное думает, что я сумасшедший. знал бы ты, знал бы ты, эннис, как безрассудно я поступал. похуже любого подростка. да, совсем непохоже на сильного ковбоя и примерного мужчину. но мне всего девятнадцать, почему это так непростительно? с лурин я не ощущаю себя нужным, понимаешь, в глубине души одинок. мы даже не трахаемся толком, потому что у меня не получается всё начать, а уж тем более завершить. она как старая тётка, просто курица, сидит и считает деньги, а я для неё только мальчик клоун на побегушках. джек сходи покажи клиентам трактор, продай шины, почини, попозируй на журнал, зато у нас денег много. в деньгах счастья и покоя моего нет и никогда не будет. эннис, я готов бы был в твоей нищете и с орущими извергами жить, лишь бы рядом с тобой, с тобой и только с тобой. ни с кем другим. пожалуйста. я продолжаю говорить различный бред в пустоту гор, погода всё хуже с каждым моим посещением. ей тоже не нравится меня слушать. ей не хочется знать обо мне ничего. но она молчит. только штормовыми ветрами и ливнями бьёт, обижаясь. просит перестать. а я не заткнусь, никогда не заткнусь. буду плакать, орать как идиот, срывая голос, бить землю руками и кататься по ней. мне неважно насколько инфантильно и глупо я выгляжу. буду, потому что могу. я сорвался со склона в обрыв и разодрал всю спину об острые булыжники, эннис, из меня позвоночник вырвался как вольная птица и повис на одном толстом сучке. больно больно очень больно а потом меня клевали птицы пока надо мной горделиво возвышалось солнце. кровавое, дикое солнце, от которого снег горел как стёклышки и я проснулся дома. оказалось просто задремал. слишком многое надумал, вот и приснилось. я не ходил на эту чёртову гору ни разу без тебя. просто вставал, ел, ходил на родео, пытался добиться искренности от жены, показывал людям тракторы с ебалом человека который без них типа жить не может как без тебя, затем может быть снова ел и ложился спать обратно. так и пролетали дни вплоть до конца декабря. но я никогда не был так рад твоей телеграмме, эннис. ещё и в такой, на которой написано, что я могу приехать гораздо раньше полуночи.

***

темнеет очень рано сейчас. кругом сугробы и такая лёгкая метель, ещё не проснувшаяся к кануну праздника. скользкая и скрипучая белая нежность сверкает не хуже бенгальских огней, я кстати не знал что ты их никогда не видел. я знал только то, что твой отец мудак, по тебе видно, но чтоб огоньки не видеть, это просто кошмар. в варежках купюры продавцу отдаю и забираю всё необходимое для упущенного тобой счастья. эннис, я так бы хотел тебе стереть память и подарить светлое. исправить то в чём сам не виноват, чтоб не трясло тебе руки и взгляд не бегал по сторонам каждые пять секунд по-овечьему. расслабься, ну? – альма сильно расстроилась? – да нет, она к подружкам ушла. слава богу, если честно. – тогда чего такой кислый? – я останавливаюсь и напротив стою, заглядывая в эти глупые грустные глазки потому что целыми глазами тяжело назвать что-то столь огорчённое и запуганное. – да не знаю, не копай под меня, будь другом. – так уж и быть, сэр недовольная-рожа. может уедем чуть за город, если переживаешь, что альма прибежит в дом и застукает нас? – давай. вот и славно. вот и едем в моей машине чтоб не так странно и подальше от цивилизации, но где уютно. ты сам мне это местечко показал и оно очень классное, правда, понравилось! здесь серо-белые выгоревшие дрова, кто-то разводил костёр. может быть, песенки пел или просто грелся. пока разобрались со всем уже и десять минут до нового года осталось. идеально для попить из фляжки напополам и заглянуть друг дружке в души. ты в шапке такой глупый но без шарфа, совсем себя не бережёшь, кормилец семьи хренов. вискарь приятно прогревает тело когда на улицу выползаем и смотрим в бездонное темное небо. звёздочек нет хоть и морозно сегодня до невозможности. – это, эннис, фейерверки, или в простонародье салюты. такие штуки разноцветные… ну в общем, смотри за мной и потом резко наверх, если я не подорвусь. ставлю эту малюсенькую ракету на палочке и поджигаю фитиль своей зажигалкой, бегу, бегу к тебе обратно, свист, хлоп! (ты не то чтобы удивлён, даже будто бы вахуи) лицо твоё многого стоит, очень забавное. вот ребёнок ребёнка и встретил. локтём вбок подбиваю и тихо смеюсь, пока залпы не заканчиваются. – ну как? – а у тебя ещё есть? – конечно. ещё пять штук. хочешь сам поджечь? только смотри не запусти себе в лицо, осторожно. – давай зажигалку. теперь я смотрю как ты идёшь со второй ракетой, крутишь её в руках по пути, изучая, ставишь кривенько, фитиль ищешь, поджигаешь и с трудом с корточек встаёшь, рванул слишком безманёвренно – на скользкой дороге пиздякнулся мордой вниз и голову руками накрыл, наверное, чтоб ты весь сгорел а шапка целая осталась. свист, залпы. ты цел, переворачиваешься на спину и любуешься, выдыхая. тут и я уже порчу тебе киношный кадр, загораживая часть картинки пока смотрю на твои полежания. и рядом ложусь на холод, пробирающийся сквозь куртку. – ну ты и фуфел, эннис. а ведь ты летом был квинтэссенцией ахуенности. не падал с коней и все дела. сейчас что-то видимо не по плану. не твоя тарелка. в итоге обоим смешно. очень. незабываемое событие, честное слово. я пальцами под шапку твою залезаю и за ухо трепаю любя, без злобы, а ты в ответ за шарф и начинается, снова сцепились и истоптали друг друга. оба мятые, спасибо, умеешь ты вовремя останавливаться. последнее дело встать и отряхнуться, руку подать другому. – десять секунд до нового года, – я палочки достаю серые а ты на меня как на мудака смотришь. – мне такие в задницу медсестра пихала когда я в инфекционку загремел. опять смеюсь. кто такого лопуха на свет родил… – смотри, вот тут поджигать их, вооот, туда, туда. искрящиеся бенгальские огоньки тебя впечатлили больше всего, и я рад. я рад, что тебе нравится до наивной улыбки и теплоты в душе напополам. пара миллиметров и потухнут сами, можно на в сугробы бросать уже, не парься. вдалеке бой курантов раздаётся, я варежки зубами срываю потому что неудобно и цепляюсь пальцами за воротник, на тебя наваливаясь, чуть на носки привстаю и лицом в лицо – вмазаться в этот момент просто необходимо, эннис. не будь стесняшкой, ты меня полгода назад на ссаные тряпки разорвал, что сидеть больно было ооочень долго. целуешься хорошо в этом дуэте, неуклюже и скромно но с душой. я люблютебялюблютаксильно что чуть покусал и носом об другой обтёрся слишком сильно, ты аж сморщился и пощёчину мне дал слабенькую, сразу же заглаживая и руки с двух сторон на овал лица. я даже сквозь перчатки знаю насколько они обшарпанногрубыеродныепиздец. сам уже обнимаю крепко-крепко и кряхчу что-то глухо, как когда от души потягиваешься весь затёкший. тут тоже самое. тепло и приятно. люди более-менее имущие запускают тонну фейерверков чтоб разбавить спящее небо. мы смотрим вдвоём и боком о бок жмёмся а потом в машине валяемся чуть ли не друг на друге, потому что для капота кажется почки скоро отмёрзнут (хотелось бы без этого). первый раз когда мы просто целуемся и мнём друг друга с приливами нежности, а не лезем сходу в штаны да подальше. это самый лучший новый год в моей жизни, эннис. пускай наверное и единственный вот такой, главное, что он произошёл прямо так, как хотелось. глаза слиплись от прогретой душной машины и твоих рук, гладящих тугодумую тёмную голову пальцами влево-право. заснул. любимый и нужный. рядом с погасающим солнцем, уже не таким вырвиглазным. оно перебесилось, увидело человечность и затушило сигарету, тоже засыпая. я табачная ленточка меж твоих умелых пальцев под дождём красных искр и не более. а большего и не надо.