Тёмная долина белого короля

Начало конца

Снег валил с неба бесконечным пеплом, затягивая мир в молчаливый, мертвый ковер. «Жигули» отца, бухтя из последних сил, медленно ползли по заснеженной лесной дороге, увязая в колее, которую, казалось, прорезал кто-то другой, очень давно. За окном мелькали однообразные, застывшие в зимнем оцепенении стволы сосен, словно частокол, отгораживающий их от всего живого. Антон прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как его дыхание затуманивает хрупкий мир снаружи. Оля, его младшая сестра, дремала, укутавшись в плед, ее белые, в точности как у него, волосы растрепались на подушке сиденья. Мама с папой на передних сиденьях молчали. Это было тяжелое, усталое молчание, густо замешанное на чем-то, о чем не говорили вслух. На переезде. На Москве. На том, что случилось и заставило их бежать. Бежать. Именно это слово. Не «переехать», не «начать новую жизнь». Бежать. От себя. От меня. От этой... штуки внутри. Он сглотнул комок в горле, чувствуя знакомый, холодный вихрь где-то глубоко в груди. Сила. Сила Бога Тьмы. Глупое, пафосное название, которое он сам придумал в попытке как-то обозначить необъяснимое. Он не понимал ее до конца, не умел контролировать. Лишь чувствовал — темную, пульсирующую, живую субстанцию в самой сердцевине своего существа. Она пугала его. И в то же время манила. — Ну, вот и приехали, — устало произнес отец, Борис, и машина, с облегчением вздохнув, замерла. Их новый дом был старым двухэтажным срубом, почерневшим от времени и непогоды. Он стоял особняком на небольшой поляне, словно его отторгли от поселка, что терялся где-то вдалеке, за лесом. Кривые ставницы смотрели на приезжих слепыми глазами, с крыши свисали гроздья замшелого снега. Полное ощущение конца света. Идеальное место, чтобы спрятать монстра, — мелькнула в голове горькая мысль. Разгрузка прошла в молчаливой, деловой суете. Комната на втором этаже, его комната, пахла пылью, холодом и прошлым веком. Антон бросил коробку с книгами на пол и подошел к окну. Лес. Только лес, белый и бесконечный. Ни огонька, ни звука. Только тихий, давящий гнет белизны. Вечером, устроившись на скрипучей кровати, он закрыл глаза. Семья внизу готовила ужин, доносились приглушенные голоса. Он остался один. Наедине с собой и с Этим. Нужно знать, что вокруг. Нужно попробовать. Он сделал глубокий вдох, погружаясь в себя. Сначала это было похоже на медитацию — отсечение всех звуков, всех мыслей. Потом пришел холод. Внутренний, пронизывающий до костей. И тьма. Не та, что снаружи, а своя, личная. Он отпустил ее. Сознание его поползло. Не глазами, не ушами — чем-то иным, шестым чувством, щупальцами из мрака. Он чувствовал спящие корни деревьев под толщей снега, мирный сон медведя в дальней берлоге, мышиную возню под белым одеялом леса. Он был везде и нигде, тенью, скользящей по инею. Снег хрустел под его невесомым давлением, ветви покачивались. Это был странный, пугающий и пьянящий экстаз всеведения. И вдруг... что-то еще. На самой границе его восприятия. Чуждое. Не животное, не растительное. Наблюдающее. Холодное, острое, как лед, и древнее. Оно просто было. И знало, что он здесь. Антон резко рванул свое сознание назад, в тело, сердце колотилось где-то в горле. В комнате было так же холодно, как и в его внутренней тьме. Сон этой ночью был беспокойным, полным бесформенных теней и шепота, который он не мог разобрать. Утро не принесло облегчения. Завтрак прошел под аккомпанемент бодрых, но натянутых фраз родителей. Оля, единственная, искренне сияла от новизны и приключения. — Антон, а в местной школе будут такие же клубы любителей аниме, как в Москве? — спросила она, размазывая варенье по блинчику. — В местной школе, наверное, клуб любителей выживания, — буркнул он в ответ. —Антон! — укоризненно сказала мама, Карина. Он молча доел и пошел собираться. Настроение было мрачным, свинцовым. Идти в новую школу, видеть новые лица, отвечать на дурацкие вопросы... Пытка. Дорога в поселок тонула в снегу и тянулась через все тот же немой лес. Антон шел, уткнувшись взглядом в собственные валенки, и ждал худшего. И тут он ее увидел. Под старым, покосившимся фонарным столбом стояла девушка. На ней была длинная, поношенная, но добротная лисья шуба, сапоги до колен и... маска. Маска лисы, закрывающая верхнюю части лица, из-под которой выбивались пряди медно-рыжих волос. Она что-то бормотала, кормя с руки бездомную дворняжку. — Ну же, беги, солнышко, не замерзай, — ее голос был странным, мелодичным, с хрипотцой. Она водила головой по сторонам, ее движения были резкими, угловатыми, звериными. Словно и правда лиса. Антон замер, не зная, обойти ли стороной или сделать вид, что не заметил. Девушка сама подняла на него взгляд. Сквозь прорези маски он увидел острые, очень светлые глаза. — Ой-ой, кто это к нам пожаловал? — она склонила голову набок. — Новый зверь в наших лесах? — Я... я просто в школу иду, — глупо ответил Антон. — В школу? — она фыркнула, и это звучало точно как лисье тявканье. — Скучное дело. Лес куда интереснее. Он живой. Он дышит. И слушает. Она сделала шаг к нему, и собачка с визгом умчалась в кусты. — А тебя как звать-величать, новый зверь? — Антон. — Антон, — она протянула его имя, будто пробуя на вкус. — Я Алиса. Идем, провожу. А то в лесу заблудишься. Он не любит чужаков. Они пошли рядом по утоптанной тропинке. Алиса двигалась легко и бесшумно, почти скользя по снегу. — Ты откуда? — спросила она. — Из Москвы. — Большой город. Шумный. Там нельзя услышать, как падает снег. А здесь можно. Или как кричит ворон. Или как дышит тот, кто прячется за деревом. Антон вздрогнул. — Кто прячется? — Лес полон секретов, Антон. Некоторые — съедобные. Некоторые — нет. Ты какой? — она снова уставилась на него своими пронзительными глазами, и ему стало не по себе. Он чувствовал, как настороженность внутри него смешивается с диким любопытством. Эта девушка была странной, не от мира сего, но в его силе что-то отзывалось на ее присутствие. Тихий, низкочастотный гул. Уже виднелись первые избы поселка, дымок из труб. Показалась вывеска школы. — Эй, Антон! — вдруг донесся откуда-то сбоку чей-то голос. Он машинально обернулся. Никого. Просто показалось от ветра в ветвях. Обернулся назад — Алисы не было. Словно ее и не было. Ни следов на свежевыпавшем снегу рядом с его собственными, ни звука. Только ветер завывал в проводах одинокого фонаря. Школа встретила его знакомым запахом старого линолеума, вареной капусты и сырости. Здание советской постройки, выцветшее, с длинными темными коридорами. Он нашел кабинет 9"Б", глубоко вздохнул и вошел. Все взгляды устремились на него. Учительница, немолодая женщина с усталым и добрым лицом, представила его классу. — Ребята, это ваш новый одноклассник, Антон Петров. Антон, проходи, садись за ту парту. Он прошел под аккомпанемент шепота, чувствуя себя экспонатом в музее. Его аналитический ум, обостренный внутренней тревогой, сразу же начал сканировать окружающих. Во время урока он узнал про некоторых своих одноклассников. Черноволосая девочка с холодным, прекрасным лицом у окна — Полина Морозова, играет на скрипке, отстраненная, в своем мире. Два парня сзади, один кряжистый и уверенный, второй — долговязый и чуть растерянный — Рома Пятифан и Игорь Будаев "Бяша" как его обычно кличут. Хулиганы, но пока без злобы, смотрят с интересом. И девчонка с острым, любопытным взглядом, которая не отводила от него глаз — Катя Смирнова. Сплетница. Но во взгляде что-то еще... беспокойство? На перемене Рома и Бяша сразу подошли. — Ну что, москвич, как наши глубины? — ухмыльнулся Рома, но беззлобно. — Ничего пока, — пожал плечами Антон. — Места наши знаешь? «Повешенного» видел? — вступил Бяша. — Что? — За школой. Место силы, — таинственно сказал Рома. — Там игра такая на стене нарисована. Кто проиграл... тому и крышка. К ним ненадолго присоединилась Полина, просто молча постояв рядом, и это было странно значимо. Катя попыталась влезть с едким комментарием про «столичных штучек», но Рома ее тут же послал куда подальше. И Антон поймал ее взгляд — не злой, а скорее растерянный и даже немного обиженный. Ей не все равно. Но почему? После уроков он, движимый необъяснимым импульсом, обошел школу. На задней, слегка обшарпанной стене кто-то старательно, почти искусно, вывел краской детскую игру — «Виселицу». Угаданное слово «ЛЕС» и нарисованная фигурка человечка. Место было тихое, безлюдное. От рисунка веяло странной, тревожной энергетикой, будто игра была не шуточной, а самой что ни на есть настоящей. Антон подошел ближе, чувствуя, как холодок внутри него начинает вибрировать. — Ужасная игра, правда? — раздался голос прямо у него за ухом. Он вздрогнул и отпрыгнул в сторону. Из-за угла выскочила Алиса, ее лисья маска смотрела на него, а на губах играла хитрая улыбка. — Ты!.. Где ты пропала? — Я никуда не пропадала. Это ты замечтался, — она подошла к рисунку, провела пальцем по букве «Л». — Он не любит, когда его отгадывают. Считает это фамильярностью. Она повернулась к нему. — Скучно тут. Пойдем прогуляемся по лесу? Я покажу тебе, что по-настоящему интересно. Антон колебался секунду. Это было безумием. Идти в глухой лес с незнакомой странной девушкой, которая ведет себя как животное. Но его сила, та самая темная субстанция внутри, отозвалась на ее предложение глухим, настойчивым гулом. Любопытство перевесило страх. — Пошли, — тихо сказал он. Алиса улыбнулась во весь рот, сверкнув острыми зубами, и кивнула в сторону темнеющей меж деревьев тропы. Они свернули с школьного двора и шагнули под сень вековых сосен, оставив скучный мир поселка позади. Лес молча принял их в свои белые, холодные объятия.

***

Шаг за шагом мы уходили все дальше от школы, от «Повешенного», от всего знакомого и понятного. Снег хрустел под ногами, а моё сердце – где-то в горле. Я ждал подвоха, ловушки, чего-то ужасного от этой странной девушки в лисьей маске. Внутри клубилась и настороженно вибрировала моя Тьма, сканируя округу на угрозу. И вдруг Алиса резко остановилась. Её плечи напряглись, она замерла, будто прислушиваясь к чему-то, что не мог слышать я. Я инстинктивно сжался, готовый к чему угодно. Ну же, темный человечек, покажи, что ты не только про тьму и лес знаешь. Развесь свою серьезность по еловым лапам! прозвучало в голове Алисы Она внезапно наклонилась, рысьей перчаткой зачерпнула пушистый снег и с ловким движением слепила идеально круглый снежок. Её поза сменилась с напряженной на игривую. — Попался! — её голос прозвучал звонко и бесшабашно, и снежок со свистом врезался мне прямо в грудь. Я от неожиданности аж подпрыгнул. Холод просочился под куртку, заставив вздрогнуть. Что за...? Снежки? Серьезно? После всего этого... этого мрака, этих намеков? Но что-то внутри сжалось не от страха, а от какого-то забытого, щемящего чувства. Как в детстве, в самом раннем, до Москвы, до паники в глазах родителей, до этой... штуки у меня внутри. Простая, глупая радость. Произнес я в голове. И я рассмеялся. Сам не ожидая от себя этого звука — чистого, без иронии. На моем лице расплылась улыбка. — Ну, ты сама начала! — выкрикнул я и, наклонившись, запустил ответный снаряд. Она виртуозно увернулась, её смех рассыпался по лесу, как стеклянные бусины. И понеслось. Мы носились меж сосен, как маленькие дети, обстреливая друг друга снежками, которые оставляли мокрые звезды на её старой шубе и моей темной куртке. Крики и смех нарушали давящую тишину леса, и, казалось, даже ели смотрели на нас без привычной суровости. Азарт нарастал. Снежки закончились, игра сама собой перетекла в догонялки. Алиса, как настоящая лисица, петляла между деревьями, и я, забыв обо всем на свете, пустился за ней. Легкие горели на морозе, сердце колотилось, выбивая ритм чистой, животной радости. Я сделал последний рывок, прыгнул вперёд, чтобы поймать её за рукав, и... Мир перевернулся с ног на голову в вихре белого и рыжего. Мы с грохотом повалились в глубокий сугроб, покатившись по снегу. Я лежал над ней, пытаясь отдышаться, чувствуя, как снег тает за воротником. И тут я увидел. Маска слетела. И это... это было не лицо монстра. Это было лицо... солнца. Рыжие волосы растрепались по белоснежному холсту, словно огненная корона. Рассыпанные по переносице и щекам веснушки — словно следы от рассыпавшихся звезд. И глаза... Боже, глаза. Не просто светлые, как я видел в прорези. Они были огненными, янтарными, медными... в них полыхал целый пожар, живой и дикий. Я заглянул в них и понял, что тону. Что-то щелкнуло внутри, перевернулось и встало на новое место. Темнота во мне, всегда неспокойная, затихла, затаив дыхание, потрясенная этим внезапным светом. Она прекрасна. Алиса замерла на секунду, её глаза, только что сиявшие от смеха, расширились от чистого, животного ужаса и смущения. Глупая, глупая, глупая! Распустила хвост, забыла об осторожности! Отец будет в ярости! Он увидел! Он... он смотрит так странно... Она резко, с силой, которой я не ожидал, оттолкнула меня, откатилась и начала лихорадочно, почти панически, рыться в снегу, отбрасывая белые комья руками. — Маска... где маска... — её голос дрожал. Я поднялся на локти, всё ещё не в силах прийти в себя. Внутри всё горело. — Ты... — я произнес тихо, и слова шли прямо откуда-то из глубины распахнутой настежь души. — Ты очень милая. Зачем прятать такое лицо? Она нашла маску, почти рывком надела её обратно, скрывая тот потрясающий пожар. Её поза снова стала закрытой, осторожной, дикой зверушки, но по тому, как дрожали её пальцы, затягивая ремешок, я видел — смущение никуда не делось. — Не надо этого говорить, — её голос приглушен маской, но в нём всё ещё слышалась дрожь. Не злоба. Страх. Мы молча пошли обратно. Веселье испарилось, осталась лишь тягостная, звенящая тишина, нарушаемая только хрустом нашего шага. Я украдкой поглядывал на её профиль, на тусклую медь волос, выбивающуюся из-под маски, и пытался переварить произошедшее. Я влюбился. В девочку-лису с глазами из огня. Это же безумие. Самое прекрасное безумие на свете. Но почему она так испугалась? Что она скрывает? И что скрывает лес от меня? Мы вышли на опушку. Сквозь деревья уже виднелся наш тёмный дом, одинокий на поляне. Алиса остановилась как вкопанная. — Тебе сюда, — коротко бросила она и, не сказав больше ни слова, развернулась и исчезла между сосен, словно её и не было. Я ещё минуту стоял, глядя в пустоту, где только качалась ветка, выдавшая её бегство. Потом поволокся к дому. Внутри всё ещё горел тот пожар, согревая меня лучше любой куртки. Я не чувствовал холода. Но, подходя к самому порогу, я замер. Знакомая Тьма внутри меня, до сих пор притихшая, вдруг шевельнулась. Не больно, не агрессивно. Как спящая собака, уловившая чужой запах. Она потянулась невидимым щупальцем к лесу, настороженно и ревниво. Что-то было там. Кто-то. Наблюдал? Слушал? Я резко обернулся. Тёмный лес молчал, поглощая последние лучи угасающего дня. Было пусто. Но ощущение, что нас видели, что наше счастье было кому-то интересно, не отпускало. Я толкнул тяжелую дверь и шагнул в тёплый, пахнущий едой дом, унося с собой восторг, тревогу и холодок чужого внимания на спине. Дверь скрипнула, впуская меня в плотное, тёплое марево домашнего очага. Пахло жареной картошкой с грибами и чем-то ещё, неуловимо-уютным, маминым. Я будто пересёк невидимую границу между двумя мирами: там — морозный, полный тайн и ветра, здесь — замкнутый, безопасный, пахнущий хлебом. — Антон, наконец-то! Как школа? — мама выглянула из-за угла, вытирая руки о фартук. — Нормально, — буркнул я, сдирая с себя промокшие валенки и куртку. Везде налипла хвоя и снег. В гостиной, за столом, уже сидели отец и Оля. Отец что-то деловито помешивал в тарелке, сестра живо жестикулировала, рассказывая что-то про найденные при распаковке старые куклы. Вошёл в тепло, будто в другой мир. Здесь пахло картошкой и чем-то домашним, уютным. Мама что-то рассказывала про распаковку коробок, отец кивал, Оля что-то живо щебетала. Я поддакивал, улыбался, а сам будто плыл над столом. Их голоса доносились как сквозь воду. Я видел их лица, а перед глазами всё стояли её глаза. Огненные на белом снегу. Я молча опустился на стул и потянул к себе тарелку. Вкус еды был каким-то ватным, далёким. Я механически жевал, чувствуя, как тепло картошки разливается по желудку, но не может растопить лёд странного возбуждения внутри. — Ну так как? Одноклассники? Учителя? Не приставали? — не унималась мама, пытливо глядя на меня. — Всё нормально, — я пожал плечами, избегая её взгляда. — Никто не приставал. Ребята... обычные. Оля скосила на меня свои любопытные глаза. — А кто-то тебе понравился? Там есть красивые девочки? — она хихикнула. Сердце ёкнуло, предательски отозвавшись на её дурацкий вопрос. Я ощутил, как по шее разливается лёгкий жар. — Оль, отстань, — буркнул я, утыкаясь взглядом в тарелку. — Не до того сейчас. Оля на секунду задумалась, изучая моё лицо, но потом просто пожала плечами и продолжила доедать котлету. К счастью, больше никто не лез с расспросами. Помыв посуду под тихий гул родительского телевизора, я первым поднялся наверх, сославшись на дикую усталость. Мышцы ног приятно ныли от беготни, а на ссадине на локте выступила запёкшаяся кровь — видимо, когда мы падали в сугроб. В душе я закрыл глаза, подставив лицо под почти обжигающие струи воды. Пар заклубился, смывая с кожи соль высохшего снега и прилипшие травинки. Вода смыла снег с волос, но не смогла смыть её образ. Он будто впитался в кожу, прилип к векам. Сила Бога Тьмы... а сегодня она была похожа на силу бога солнца. Как это сочетается? Во мне — ночь, в ней — день. Или это просто маска, как и лисья? Я погасил свет в ванной и побрёл в свою комнату. Она казалась чужой и пустой, ящики всё так же стояли нераспакованными, на столе пылился одинокий учебник. Я плюхнулся на кровать. Пружины жалобно взвизгнули. Я не выключал свет сразу, а просто лежал, уставившись в потолок, где причудливые тени от единственной лампы танцевали свой немой танец. За окном была идеальная, глубокая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием батареи и редким скрипом старых балок дома. Мысли метались, натыкаясь на острые углы воспоминаний, как мотыльки на стекло. Школа... Катя-сплетница, которая смотрела на меня как на диковинку. Рома и Бяша... вроде норм пацаны, не лезут с дурацкими вопросами. Полина... красивая, но какая-то отстраненная, будто её мысли далеко отсюда. Образы сменяли друг друга, пока не упёрлись в главный. А потом... она. Алиса. Лиса. Кто ты? Почему ведешь себя так? Почему прячешь лицо? Тот ужас в её глазах, когда маска упала... это был не просто испуг. Это был страх разоблачения. Но чего? Своей красоты? — я усмехнулся в темноту, но усмешка вышла нервной. Я повернулся на бок, к стене. Шершавые обои холодно касались щеки. Я чувствовал себя живым. По-настоящему. Впервые за долгое время. Когда мы бежали, падали, смеялись... эта темнота во мне не бушевала, она... молчала. Или радовалась вместе со мной? Или наблюдала? Вспышка: её смех, звонкий и беззаботный. Вспышка: её глаза, широко распахнутые от ужаса. Вспышка: лисья маска, холодная и безжизненная в снегу. Завтра выходной. Целый день. Может... сходить в лес? На то же место? Вдруг... Я с силой выдохнул, сжав веки. Нужно спать. Завтра новый день. Возможно, я снова увижу её. Я потянулся к шнуру настольной лампы и щёлкнул. Комната погрузилась в темноту, которую лишь чуть разбавлял бледный лунный свет, ложившийся на пол призрачными прямоугольниками. Но сон не приходил. В углах комнаты тени казались слишком густыми, слишком глубокими. Мне почудилось, что одна из них, в самом дальнем углу, шевельнулась. Не просто колыхнулась от сквозняка, а изменила очертания, стала чуть плотнее. Я прищурился, вглядываясь. Ничего. Просто игра света и уставшего воображения. Паранойя, — строго сказал я сам себе и перевернулся на другой бок, натянув одеяло на голову. Постепенно усталость взяла своё, и я провалился в беспокойный, обрывочный сон. В нём смешались рыжие волосы, рассыпавшиеся по белизне снега, чёрные линии настенной «Виселицы», которые пульсировали и двигались, и далёкие, незнакомые голоса, зовущие меня откуда-то из самой чащи, тихие, настойчивые, полные обещаний и угроз. Я шёл на их зов, а под ногами у меня расступалась тень. Моя собственная тень.