the winner takes it all

Чонин замирает с ножом в руке, смотрит на разделочную доску несколько секунд и вздыхает. Он нарезал огурец так уродливо, что можно заплакать, — в целом, если сказать Феликсу, что в их проклятой квартире аж огурцы превращаются в лук, то он задумчиво покивает головой и скажет «да, бро, верю, тут и не такая херня происходила, поэтому здесь никто не готовит». Чонину уже неважно, ладно? Если его съедят мутировавшие огурцы в их доме, значит, такая у него судьба, а не красивая слезливая свадьба с любимым — а что он хотел, раз так долго щёлкал клювом? Раз опять якобы зашёл за Феликсом, чтобы с ним перекусить и пойти погулять, хотя мог бы позвать его к себе хоть однажды, но рядом с Ли-то есть Сынмин, и в этом всё дело. Он есть. Чонин есть. Они находятся в одном пространстве, всего через стену друг от друга. И он понятия не имеет, почему это не работает и почему надо собираться с такой большой силой, чтобы сказать Сынмину что-то ну… более личное. Что-то, что он поймёт в нужном смысле и среагирует так, чтобы Чонин в свою очередь понял его ответ. Но пока он собирается плохо, ульт-атака накапливается слишком долго и неловко, поэтому смерть от уродливо нарезанных мутировавших огурцов в доме Сынмина и Феликса кажется ему совершенно достойной его глупого нерешительного поведения. Однако сегодня Чонина спасают радостные крики из соседней комнаты — он даже не думает, когда делает несколько шагов назад и выглядывает из кухни, чтобы посмотреть, как Сынмин радуется победе «Лотте Джайантс». Феликс, который не успел вовремя проскользнуть мимо, становится его жертвой — Ким трясет его за плечи, кричит и чуть ли не прыгает на месте, самый красивый в своём счастье болельщика, пока Ли улыбается ему с выражением «да, очень круто, очень рад за тебя, но можно я пойду?». Чонин, едва пережив свою маленькую привычную вспышку гейского очарования Сынмином, фыркает и качает головой. Ли Феликс просто не понимает своего счастья. Вот если бы он был на его месте, вот если бы у него такое в жизни было, он был бы…. О боже. О боже. Подождите-ка. Трёхэтажный план по завоеванию Сынмина рушится, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра. Тот самый, в котором фундамент — это звать погулять, а потом трястись, потеть и выдавать что-нибудь типа «знаешь, хён, был бы ты жучком, я бы посадил тебя под стекло и наблюдал за тобой целыми днями»; первый этаж — пялиться, будто демон сонного паралича, пока Сынмин не спросит, что не так, а потом тыкать ему в несуществующую грязь, пока он не догадается, что кто-то здесь его наёбывает, потом улыбаться и заверять, что это неправда, нет, пока Ким не… в общем, да; второй этаж — делать его фотки прямо сразу для обложки «Harper’s Bazaar», третий — молиться, отрываться под попсу про любовь для тинейджерок, потому что никто никогда не почувствует Чонина лучше, чем она, и придумывать имена их будущим собакам. Строго за запертыми дверьми и ночью, иначе если бы Чан вошёл, он бы моментально понял, чем Ян занимается. Почуял. Потому что занимается тем же самым в пять минут перерыва от работы — очевидно, больше их тратить не на что. Чонин его понимает, правда, даже если вслух ничего не говорит, а просто постоянно гоняет к нему Феликса. И как раз по его новому одноэтажному железобетонному плану, возведённому только что, у него появится больше поводов это делать. Все в выигрыше, разве нет? Хе-хе. Хе-хе-хе. Дав Сынмину более-менее нарадоваться, Чонин встаёт в дверном проёме, складывает на груди руки и с чувством неожиданного внутреннего подъёма интересуется: — Хён. А будут ещё матчи? Сынмин переводит взгляд с телефона, в котором что-то торопливо печатал, на Чонина и вопросительно моргает. Как ему хочется, чтобы его глаза блестели так же, как когда он смотрит на любимую команду, эх. — Ну да. А что? — А с тобой можно? Ян понятия не имеет, как звучит со стороны (достаточно дружелюбно или как-то подозрительно?), но ему ужасно хочется начать кокетливо накручивать прядь волос на палец, кусать губу и крутиться из стороны в сторону. Только Бог должен знать, что делает с ним Сынмин. Больше никто и никогда. На удивление, других вопросов к Чонину нет — Ким просто кивает, вероятно, ещё качающийся на волне победной эйфории. Если кто-то интересуется, то почему бы не показать свою гордость, верно? — Хорошо, — соглашается он вслух и добавляет: — В субботу вечером трансляция, если ты сможешь. Чонин трясёт кулаком в воздухе, улыбаясь с лицом человека, который совершенно не помнит, что у него на этот день запланировано, и мгновенно делает это неважным. Всем подвинуться, у него планы на Ким Сынмина, внимание, всем отойти и больше не шевелиться… — Забились. Чонин может поклясться, что он обычно не такой — и у них все это прекрасно знают. Немного неловкий, может быть, но не глупый, не боязливый и не ветреный, просто… просто господи боже, Ким Сынмин. Неужели он единственный, кто не замечает, насколько Чонин рядом с ним дуреет? Вот Феликс точно видит. И он видит по его охреневающему лицу, что он видит. — Ты решил, типа… сблизиться на почве общего интереса? — шепчет Ли, жуя доделанный сэндвич. — Ты почти угадал, — уклончиво отвечает Чонин, только-только засомневавшись в железобетонности своего плана. Но уже поздно, деваться некуда. — Я надеюсь, что от эмоций можно не только начать кого-нибудь трясти за плечи. Ну, ты понимаешь. Феликс мультяшно вытаращивается на него и замирает с открытым ртом. С недожёванным куском сэндвича в нём. — Чонин, он не трахнет тебя от радости за бейсбольную команду, даже если безумно любит её, что за хрень? — Хён, ты дурак, блин! — Чонин тянется захлопнуть ему рот, хотя Ли даже не повышал голос. Он встревоженно смотрит на дверной проём, но там никого не обнаруживается. Ага, если бы обнаружился, Ян бы уже всадил себе в сердце нож, которым криво резал огурцы. Тоже в каком-то роде смерть от их рук. Появившихся в ходе мутации, конечно. — Я… — Чонин едва шевелит губами и смущается, как школьник, — поцелуй. Может быть, есть какой-то процент вероятности, что он меня на эмоциях, ну… поцелует, Ликс. — О, — Феликс понимающе кивает, не споря, и снова делает огромный укус. — Ты будешь пропускать всё мимо ушей и просто ждать поцелуя. Да, почти угадал. Чонин пихает его в плечо, и Феликс почти падает с барного стула со смехом. — Ладно, герой-любовник, — он ухмыляется. — Может, так включишься, что быстрее засосёшь его сам. — Кого это? Нож (для кривого нарезания огурцов) прилетает в спину предательски внезапно, в самый ненужный момент, и Чонин в панике восклицает: — Никого! Сынмин миролюбиво поднимает руки и медленно продвигается к холодильнику. Он берёт оттуда бутылочку воды и уходит уже с поднятой рукой и поднятой водой, абсолютно не претендуя на те тайны, которые Чонин не готов рассказать. Жалко. Они с Феликсом ещё какое-то время смотрят ему вслед, пока Ли косится на него и совершенно издевательски пытается не заржать. И Чонин легким движением достаёт козырь. В тот момент, когда Феликс сам решает попить. — Чан-хён снова показывал мне парные украшения и спрашивал, какие лучше. Естественно, он выплёвывает всю воду со звуком свалившегося в фонтан бензовоза. Естественно, Чонин великолепен хотя бы в эту секунду, и ему хотелось бы подразнить ещё и добавить, чтобы Феликс больше не издавал таких стрёмных звуков, особенно при Чан-хёне, но он, к сожалению, будет очень сильно не прав. Феликса любят в том числе и просто мальчиком. И Чонин пока уступает ему в этом более чем полностью. Но ничего — может быть, в эту субботу выиграют не только «Лотте Джайантс».

•••

В эту субботу «Лотте Джайантс» проигрывают. Но это спойлеры, конечно, Чонин, когда приходит к Феликсу и Сынмину, даже не подозревает об этом. Ли уже отправлен проведать Чан-хёна, Ким раскрашен боевой раскраской (полоской на щеке) и таскает в гостиную напитки и миски с попкорном. Чонин сразу подмечает, что их две, а значит, свою надо съесть как можно быстрее, чтобы можно было бы флиртующе воровать у Сынмина… — Готов? Чонин кивает. Выглядеть достаточно очаровательно, чтобы его точно захотелось поцеловать после победы, готов. Пока они ждут начала матча перед телевизором, Сынмин ненавязчиво, по-хёновски заботливо интересуется, как дела, ел ли Чонин, как Чан. Ян сначала вредничает и говорит, что они вообще-то недавно виделись, а в ответ получает тихий смешок и совершенно сердцедробительное напоминание о том, что в этот раз они проводят время вдвоём лично. Как друзья. Чонин искренне думает, что они достигли какой-то золотой гармонии в их отношениях. В меру игривые, в меру поддерживающие и уважительные, в меру… особенные, со своими локальными шутками, обсуждениями и интересами, — и Чонин так сильно ими гордится. Просто имел неосторожность влюбиться, слегка сбить равновесие и внести какой-то процент неловкости со своей стороны. Упс. В свое оправдание он задаст всего один вопрос: а как он мог не, если это Сынмин и если Сынмин выглядит для него как тот идеальный тип партнёра, с которым он бы на полном серьёзе прожил всю жизнь? Он всё же наверняка замечает, что Чонин периодически дуреет и становится сам не свой, — но, может, и не думает, что дело в нём. Просто ничего не спрашивает: то ли терпеливо ждёт, пока он сам что-нибудь расскажет, то ли мирится с этим, как с ещё одной особенностью или странностью, и сердце Чонина в обоих случаях ёкает сильно-сильно. Это… даёт ему почву под ногами, заставляя думать, что даже если ничего не получится, Сынмин отнесётся к нему по-взрослому, с пониманием и стойким желанием (не вынужденностью) сохранить их связь. И Чонин, стоя на фундаменте их дружбы, а не балансируя на краю пропасти, надеется, что, может быть, однажды Сынмин посмотрит на него иначе, и ему это понравится. Тогда на фундаменте вырастет несколько этажей, с красивыми, уютными, залитыми солнцем комнатами, где быт поделен на счастливых влюблённых двоих, и балконом, на котором можно вечерами целоваться, пить пиво, хихикать и… ещё целоваться, да. Что Чонин делает для того, чтобы Сынмин посмотрел на него как на парня? Ну как что — конечно, сущие глупости. Как вся эта затея с бейсбольными матчами, которая сама по себе была бы очень даже милой, если бы Чонин не метил в гражданины Делулуленда, чтобы потом стать его президентом. Он садится к Сынмину совсем близко и сразу засовывает большую горсть попкорна в рот. — Так… за кого мне болеть? Когда грустить, когда радоваться? Сынмин коротко беззвучно смеётся, и Чонин соврёт, если скажет, что не записывает это каждый раз в свои личные маленькие победы. Зачем рядом парень, который не может тебя рассмешить, правда? Это Хёнджин научил, и Чонин со временем понял, что он очень мудр в этом. Иначе бы не выбрал себе в бойфренды Чанбин-хёна, очевидно. Но всё же… всё же это не заставляет Сынмина сказать «блин, Йена, ты такой смешной, я люблю весёлых парней, давай встречаться», так что глобально Чонин всё ещё проигрывает. Он старается расположить к себе хотя бы своей внимательностью (внимательный бойфренд — это тоже очень важно), однако бейсбол такой, блять, сложный, а Ян Чонин ещё и такой, блять, тупой рядом с мальчиком, который ему нравится. Класс. Да, никто не сказал, что будет легко, но неужели настолько? Пробежка, бэттер, иннинг, уок, фол, флай-аут, хоум-ран — пусть Сынмин никогда этого не услышит, но правила и термины бейсбола придумал дьявол. Из игр Чонин бы понял сейчас только классики, честно говоря, а это, конечно, уровень сложности совсем не для Сынмина. Бейсбол в этом плане ему действительно подходит. Чонину… особо нет. По крайней мере, не в таких обстоятельствах, поэтому в какой-то момент он начинает нервно жевать горсти попкорна из (пока что) своей миски и бездумно пялиться то на экран, то на Сынмина. И слишком сложное, растерянное, недоуменное, раздосадованное, да просто охреневающее лицо Чонина не остаётся без его внимания. — Йена, брось, не стрессуй так, — расслабленно подбадривает его Сынмин. — В бейсбол никто не въезжает с первого раза, только долбанутые вундеркинды, которых я боюсь, поэтому я могу тебе просто говорить, когда было классно, а когда не очень. Пока смотри и привыкай к тому, как выглядит игра, ладно? И спрашивай, если что. И это так мило и так приятно, о боже, аж до вспорхнувших в животе бабочек. Когда Чонину упрямо не хватает доброты к себе, Сынмин очень правильно проявляет её к нему, и каждый раз это похоже по ощущениям на маленькое чудо. С шеи исчезают сдавливающие её руки, с конечностей — цепи, с глаз — пелена, и Чонин снова может видеть мир, дышать и двигаться. Однако когда дело касается того, чтобы именно впечатлить, зацепить Сынмина чем-то по-особенному, это, кажется, работает несколько иначе. И Чонин, даже если больше не переживает за то, что он выглядит позорно глупым, всё равно чувствует досаду. Но сдаться ещё не готов. В остальном Чонин выясняет, что смотреть матчи с Сынмином — это, в общем-то, не самая романтичная вещь на свете, по крайней мере, если вы просто друзья. Он подозревал об этом, но впервые ощущает на себе в полной мере, потому что сколько Чонин ни пялится на него и ни пытается случайно соприкоснуться, Сынмин не придаёт этому какого-то особого значения. Его лицо не начинает сиять осознанием гей-краша, его голова не наклоняется для немедленного поцелуя, его рот не открывается для «о боже, Ян Чонин, я всё понял». Там вообще как только рука Сынмина наконец сталкивается с рукой Чонина в одной тарелке с попкорном, он замечает, что что-то не так, ловит подтверждающую факт воровства лисью улыбку, смотрит на пустую миску Яна, смотрит на экран телевизора и… — Сейчас принесу тебе ещё. Если что-то случится, разложишь попкорн и покажешь на нём, что было, ладно? Чонин показывает ему большой палец, и как только Сынмин спешно исчезает в дверном проёме, он позволяет себе глубоко и горестно вздохнуть. Ладно. Не это — так ещё что-нибудь сработает. За Сынмином оказывается наблюдать интереснее. Обычно очень спокойный, перед телевизором с трансляцией матча он превращается в типичного увлечённого болельщика: сидит в напряжённой позе, периодически размахивая руками и не делая лишних движений глазами по сторонам, лишь бы ничего не пропустить, комментирует, ругается, иногда покрикивает, хлопает в ладоши, по бёдрам и полу, спрашивает Чонина, видел ли он момент или нет, пару раз даже почти вскакивает на месте. Ян находит в этом такое сумасшедшее очарование, что позволяет себе мысли о… ну, — он опять вздыхает — матчах-свиданках. Может, всё выглядело бы немного иначе, будь они в отношениях. Чонин, конечно, будет там как болельщик-потому-что-болеет-его-бойфренд, зато сможет поддерживать, фотографировать и носить его фанатский бомбер. Это романтично, это весело, это памятно, это значимо для них обоих — наверное, один из самых идеальных вариантов, хотя Чонину кажется, что любое свидание было бы идеальным, пока у него не предвидится ни одного. И такой же домашний просмотр представляется не хуже: Сынмин мог бы так же сидеть с ним на полу, только уже обнимая со спины, или устроить им спальное место, на котором можно было бы развалиться, обниматься и ползать друг по другу, поедая попкорн из одной миски (даже если в какой-то момент им это надоест, перерастёт в маленькую драку и вынудит взять разные тарелки для общего комфорта). Чонин явно был бы на седьмом небе от счастья и спокойствия, уже имея собственную личную победу под боком. Буквально выиграв жизнь. Жалко, что Сынмину нельзя протранслировать свои образы прямо из головы в голову, как бы долго Чонин ни таращился, будто пытаясь взорвать его силой мысли. Пока, к сожалению, все желания нужно транслировать словами и ртом. Чонин на такие подвиги ещё не способен — не разблокировал нужный уровень, не накопил достаточно маны и силы для ульт-атаки, не взял себя в руки, чтобы перестать так сильно надеяться на то, что Сынмин однажды чудом поймает с ним романтический коннект, и всё такое. Кажется, Чонин настолько уходит в делулу-транс, что забывает, за кого надо болеть. Сынмин же с каждым иннингом становится всё тише, мрачнее и задумчивее. Судя по этому, речи комментаторов и реакции команды (он всё же нашёл «Лотте Джайантс», ура), на поле реально происходит какой-то отстой. Чонин снова пытается въехать, но больше ничего не разбирает. Только то, что им, видимо, светит поражение. — Эм… Они проигрывают? — осторожно интересуется Чонин, чтобы не отвлекать Сынмина слишком сильно или тем более не провоцировать на грубость. Болельщик Ким — это не самая тщательно исследованная его сторона. Сынмин вздыхает и не злится, а скорее сникает, как щеночек. Может быть, держит себя в руках, помня, что Чонин рядом? Потому что ну… он знает, как некоторые реагируют на проигрыш любимой команды. — Пока да. Сынмин кусает губу, и Чонин изо всех сил подавляет в себе желание дотронуться до напряжённой фигуры. Притянуть к себе, уткнуть лицом в плечо и дать проораться, если Сынмину понадобится. Это искренний жест поддержки, даже неважно, будет он воспринят как дружеский или нет, просто нужно ли Киму сейчас это? Чонин не двигается, боясь спросить и что-то сделать, а тем более сделать что-то не так, а тем более выглядеть неуместно и чувствовать себя неудобно из-за того, что это может вызвать у него внутри. Чонин вздрагивает от крика комментаторов и включается обратно в игру буквально на последние пару минут — до окончательного проигрыша «Лотте Джайантс». Сынмин выругивается так, как Ян слышал всего несколько раз за все годы их знакомства. Но всё не так плохо, да? По крайней мере, он ничего не ломает и не рвёт на себе волосы. Просто резко откидывается назад, ложась на пол, и позволяет всему своему телу наполниться расстройством и жгучей обидой. Чонин подползает поближе, понятия не имея, как ему помочь, но безумно желая сделать хоть что-то. Может, поцелуй утешения всё же поможет..? Прости, а какой у тебя типаж? В смысле… блин, я очень сочувствую, конечно… Но? — Просто неудачная игра, — бормочет Сынмин, экспрессом проходя все стадии принятия. Чонин не понимает, для кого он оправдывает эту игру: для него или для себя. — Так бывает. Знаешь, навыки, опыт и их сумма, конечно, на первом месте, но удачное стечение обстоятельств тоже влияет. Чонин всё-таки осторожно ложится рядом на живот. Он наблюдает за его нервным неровным дыханием, бегающими по потолку глазами, трепещущими ресницами, давящими друг на друга пальцами. Полоса на щеке слегка смазана, губы красноватые от того, что их часто сжимали и кусали. Сынмин выглядит бледным, вымотанным — как человек, который заслуживает очень много поцелуев, поглаживаний и бесконечных побед «Лотте Джайантс», лишь бы больше никогда не расстраиваться. Чонин даже не знает, это постыдные фантазии или отчаяние от связанных рук. Когда он играет в романтику, Сынмину бы хорошо это понять, да, но как только дело касается чего-то более серьёзного и не контролируемого Чонином, он чувствует себя беспомощным. Боязливо замирает, как олень, как друг, который надеется, что если он будет проявлять себя хорошо во всём, а не отталкивать неправильными решениями, то на него посмотрят как на правильный выбор. Но неправильном решением оказывается вовсе бездействовать, потому что Сынмин в какой-то момент с сожалением спрашивает: — Наверное, это было не так весело, как тебе хотелось, да? Извини. И Чонин не знает, как объяснить, что он молчит совсем не поэтому. Но по крайней мере нахлынувший на него стыд вынуждает его поторопиться ответить, пока Сынмин совсем не решил, что это было неудачное времяпрепровождение и что он в этом виноват. — Хён. У тебя продула любимая команда, типа, я бы сидел тихо, как мышка, даже если бы ты решил разнести комнату, и не жаловался. А может, и не стыд. Может, тихое и мягкое, как весенний ветерок, напоминание себе, что это Сынмин. И это всё, что имеет значение сейчас. Ким фыркает. — Ты бы жаловался, что я бью хорошие вещи, хотя мог бы просто отдать их тебе. — Давай начнём с того, что ты бы ничего не бил. — Тогда отмена твоей первой реплики? — Чёрт, — Чонин опускает голову, издавая маленький смешок, но быстро возвращает её обратно, чтобы сказать: — Я к тому, что… я понимаю, ладно? Это всё ещё было здорово, и я ни о чём не жалею. Я посмотрел на то, что тебе важно, немного погрузился в атмосферу, и мне… нравится думать, что я знаю тебя ещё хотя бы на полпроцента лучше. И ты помнишь, чем нам обошлись все уже завоёванные проценты, поэтому каждый очень ценен, хён. Ничего страшного, что получилось не так идеально, как планировалось изначально, всё же важнее, когда… если… Если это ты. И всё, что будет иметь значение — это ты. И всё, что будет иметь значение — это вещи, слова и краски, которые привнёс ты. — Если? — ждёт продолжения Сынмин, вдруг шмыгая носом. Чонин только сейчас замечает, что у него блестят глаза, а на виске уже осталась одна мокрая дорожка. И Ян выдаёт: — Если в следующий раз ты будешь объяснять и веселить меня лучше. — Говнюк, блин, — шипит на него Сынмин, смеясь и отворачиваясь. Одной рукой он вытирает лицо, а второй пытается пихнуть уже вслепую, поэтому едва попадает по плечу Чонина. — Весь момент испортил. Ян хихикает вместе с ним и спрашивает уже смелее: — И всё-таки… что теперь? «Лотте Джайантс» больше не будут играть в ближайшее время? Сынмин недовольно щёлкает языком. Приходится переживать маленький флэшбек в десять минут назад. — Только через несколько месяцев. — Для Чонина, друга-который-надеется-стать-большим, это, конечно, долбаная катастрофа. Однако Сынмин неожиданно его спасает, добавляя: — Но если тебе всё ещё интересно посмотреть именно на них, то мы можем пересмотреть мои любимые старые матчи. О боже. О боже. Всё действительно не так плохо, а? — Если будет время? — Если будет время. — Найдём, — уверенно обещает Чонин. — Клянусь быть веселее, — обещает Сынмин в свою очередь, уже выглядя сильно лучше. — Теперь я точно буду знать, что они победят. Это хорошо потому, что Сынмин больше не расстроится — эта проблема устранена. Но это плохо для Чонина, потому что знание исхода сильно уменьшит эмоциональный накал, который до этого момента был несущей конструкцией в его одноэтажном железобетонном плане. Но он старается не думать об этом и не закапываться слишком глубоко: он, как «Лотте Джайантс», проиграл битву, а не войну. В конце концов, это Сынмин. И это всё, что имеет значение.

•••

В следующие несколько недель у них не получается выкроить время, чтобы провести хотя бы несколько часов вместе. Их следующий просмотр случается внезапно: стоит только Чонину собраться вздремнуть после тренировки, как Сынмин пишет ему с вопросом, свободен ли он сейчас. Конечно же, Ян отвечает, что совершенно свободен. Он просыпается мгновенно, переворачивается на живот и начинает болтать ногами в воздухе. В какой-то момент останавливает себя, думая, что выглядит как-то глупо, но быстро забывает об этом, стоит только Сынмину позвать его к нему посмотреть ещё один матч. Если бы Чан рядом держал зажжённую спичку, Чонин бы оделся и добежал до их с Феликсом дома раньше, чем она бы догорела. Яну приходится какое-то время нерешительно потоптаться у входной двери и отдышаться, чтобы совсем уж не позориться. Однако когда он стучится, и Сынмин открывает ему, пропуская внутрь, это всё-таки происходит. Ким пару раз непонятно косится на Чонина и в конце концов выдаёт: — Чонин-а, у тебя, кажется, футболка наоборот надета. У неё был карман спереди, или я ошибаюсь? Ян растерянно опускает глаза и быстро понимает, что Сынмин совершенно прав. Странно, что он это помнит. А может, забавно. А может, Чонин не видит разницы между этим фактом и летящей на него фурой. — Эм… — смущённо бормочет Чонин и уже разворачивается в сторону ванной. — Точно. Сейчас переоденусь. Сынмин как-то неопределённо хмыкает. Чонин предпочитает не думать о том, что это значит. В ванной он стягивает джинсовку и быстро меняет стороны футболки, возвращая кармашек на переднюю. Напоследок он заглядывает в зеркало, поправляет волосы, смотрит, всё ли в порядке с лицом, и… Вдруг вспоминает, что у Сынмина снова нарисована под глазом полоска. В голове тихо щёлкает. — Хё-ё-ён! За дверью слышатся шаги, приближающиеся с каждой секундой, пока прямо у неё не раздаётся: — Что случилось? Чонин хихикает. — Я не голый, — хотя, может, однажды он настолько отчается, что пойдёт на такие дешёвые трюки? Всё же… он чувствует себя привлекательным, да и Хёнджин недавно по-дружески, как один бойкиссер другому, ему шепнул, что он охрененно горяч и что Сынмин потеряет ужасно много, если откажет ему. — Ты можешь зайти. Сынмин осторожно приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. Ян, наконец, объясняет, зачем позвал его, указывая на свою щёку: — А мне можно тоже такую? Ким моргает. — О, у меня ещё есть краска. Сейчас принесу. Чонин даже не успевает остановить его. Но если бы остановил, то что сказал бы? Что-то, что сделает просмотр очень неловким, не так ли? Тяжёлый вздох во все лёгкие кажется очень знакомым — это вздох тоскующей на камне русалочки, парня, которому, похоже, просто предначертано судьбой преуспевать во всём, кроме флирта с другими мальчиками. Особенно лучшими друзьями и коллегами. По пути из ванной в гостиную Чонин даже на мгновение задумывается о том, что, может, Сынмин так отшивает его? Но он не из тех, кто промолчал бы, если бы его напрягало такое внимание и какие-то пустые ожидания со стороны Яна. Или если это касается любви и особенно любви Чонина, то его поведение выглядит несколько иначе? Господи боже, откуда ему быть в курсе. Неизведанные проценты всё же дают о себе знать. Сынмин действительно возвращается с тюбиком краски для лица и протягивает Чонину. — Конечно, не светоотражающая, а так, для декора. Он коротко благодарно улыбается, выдавливает немного на указательный палец и проводит им по щекам — почему-то поочередно по обеим, ну ладно, может, с этом нет ничего оскорбительного для фанатов бейсбола. Хотя Сынмин удивлённо приоткрывает рот. — Я думал, ты перед зеркалом нарисуешь. Ты как-то криво сделал, нет? Он присаживается прямо перед Чонином на пол и протягивает руки, заставляя его самого рефлекторно отпрянуть, а дыхание — замереть. — Просто посмотри на меня. Чонин жалеет, что отреагировал… ну, как отреагировал, а не сразу прильнул к рукам, как щенок. — Ага. Криво, — высказывает Сынмин своё экспертное мнение, едва взглянув на выпрямившего голову Яна. — Ну ладно, тебя всё равно кроме меня никто не видит. Чонин фыркает. Ким снова встаёт. — Ну спасибо. — Видишь, какой я милый? — он пожимает плечами и бросает на Яна ядерную бомбу, прежде чем исчезнуть в дверном проёме: — Приму тебя даже таким. Чонин залипает в пустое место несколько мгновений, а потом откидывается на пол с раскинутыми руками. И что это значит? Значит ли это что-нибудь особенное или Ян сейчас зря надумает? Всё же Сынмин иногда… такой, блин… Ну почему он такой — и до сих пор не Чонина? Он им таким восхищается и влюблён в него до сумасшествия — со свежим ветром, влетающим в открытое окно, светом, который подчиняется его голосу, солнечным, ярким, как от только что вкрученной лампочки, указывающим, растворяющимся или приглушённым, как в спальне; с потрясающим запахом свежескошенной травы во дворе, мягкостью взбитых подушек и чистотой постельного белья. Он его такого тоже принимает — с любой неровной полосой, кладкой, трещиной, вонью хлорки, подтекающим краном и бесяще неправильным отверстием в обоях для розетки. Конечно Чонин никогда не заставит Сынмина полюбить себя — ему это и не нужно, для него это даже звучит дико. Но эта жадность… господи, в нём, наверное, впервые проснулась та жадность до другого человека, которая встречается только в Библии как смертный грех. В этот раз Сынмин возвращается с двумя тарелками начос и несколькими соусами, но не проходит и двадцати минут от начала матча (Чонин только-только более-менее въезжает в игру, и прогресс по сравнению с прошлым разом даже ощутим), как в дверь стучат. Они вдвоём замирают. В ответ на вопросительный взгляд Яна Сынмин говорит, что никого больше в гости не ждал. И Чанбин-хён был ожидаемым вариантом среди тех, кого не приглашают, но они приходят сами. Он заваливается в гостиную какой-то чрезмерно довольный и громкий, принося с собой лёгкую суету и курицу в крафтовых пакетах. Объясняет тем, что заказал слишком много и решил занести младшим — ну да, Хёнджинни-хён ведь отказался, надо использовать запасные варианты. Шутка, конечно. Чонин лезет в пакет абсолютно не жалуясь. Халявная еда есть халявная еда. Чанбин тем временем заглядывает в телевизор. — Ой, вы матч смотрите? — Ага. Хочешь с нами? — предлагает Сынмин, садясь обратно на пол и тоже запускает руку в пакет. — У меня нет членства клуба бейсбольных макнэ-милашек, — Чанбин подмигивает и садится на диван позади них. — Поэтому только гостевых пять минут. Чонин не знает, стоит ли ему выдохнуть или напрячься. Чанбин спасает его, уходя в скором времени, или обрекает на позорную смерть от собственной безнадёжности? — Как хочешь, — пожимает плечами он, а затем как бы невзначай добавляет: — У тебя дела потом? — Нет, а что? — Ну и сиди тогда, — просто отвечает Сынмин, не звуча так заинтересованно, насколько Чонин чувствует на самом деле. — Сто лет тебя просто так не видел. Лицо Чанбина от догадки расплывается в улыбке. — Сынмо, ты что, скучаешь по мне? — Не-а. Просто забываю твое лицо, хён. Будет неудобно, если я когда-нибудь просто пройду мимо тебя, потому что не узнаю, — говорит Сынмин ровно, объедая острое крыло, но все в этой комнате знают, что он пиздит и дразнится. Чонин вдруг ловит на себе взгляд Чанбина, в котором мелькает вопрос и лёгкое волнение. Он… он понял, да? Конечно. Это просто для всех, кроме Сынмина, тем более что это Чанбин, для которого всё подобное просто в квадрате. — Если Чонин не против. — Нет-нет, оставайся, — Ян мотает головой и слабо, но искренне улыбается, подбирая ноги к себе. — Я тебя тоже сто лет не видел. Чанбин ещё какое-то время ненавязчиво, но настороженно смотрит на него — и отводит глаза только тогда, когда Чонин согласно кивает. Сынмин рад ему. Скучал. И Ян тоже. Так что пусть — может, так даже будет лучше. Чанбин всегда заставляет всех смеяться, а Чонин безумно любит, когда Сынмин улыбается и смеётся. Может быть, он даже слегка завидует хёну, когда пытается понять, насколько он сам комфортный, остроумный, внимательный и интересный (и насколько этого достаточно), потому что о нём такие вещи можно сказать однозначно. Он умеет обходиться с друзьями — но и с парнями идеально умеет тоже. Чонин оторванно от всей остальной реальности смотрит за тем, как Сынмин реагирует на матч и разговоры с Чанбином. Как вскидываются его брови, одна или обе, хмурятся, как приподнимается уголок рта, обнажаются зубы, смягчается взгляд, округляются глаза, стреляют в сторону. Он такой красивый. Даже если бы Сынмин отвернулся, Чонин бы всё равно в совершенной точности видел перед собой, как выглядит тот или иной его мельчайший жест. Он одновременно так поразительно хорошо его знает — и в то же время его голова, его настоящие мысли насчёт Чонина остаются неразрешённой загадкой. Тело на полу затекает и начинает болеть, он пытается сесть поудобнее и особенно придумать, куда деть руки — куда их вообще класть, если не на Сынмина? Что делать с глазами, если не смотреть на него, что делать с ушами, если не слушать его, что делать с голосом, если не петь ему и с ним? Но пока он молчит. Молча смотрит, слушает, сплетает собственные руки перед собой и улыбается тому, как Сынмин с Чанбином веселятся и кричат, будто видят этот матч впервые. В какой-то момент Чонин тоже пытается включиться, непринуждённо смеяться и болтать вместе с ними, но догадливые, проверяющие взгляды Чанбина несколько угнетают его, что он всё равно кажется себе очевидным насквозь. Да, вот такой он, не способный скрывать свою жалкую тоску по любимому, ну что ж теперь поделаешь? Оказывается, Чанбин смотрит на него не чтобы показать осуждение. Ладно, глупо было думать, что это так — может быть, ещё глупо думать, что происходящее потом всего лишь случайность. Или нет. Проходит других минут сорок от матча, прежде чем Со, глядя в телефон, прокашливается и объявляет: — Хёнджин спросил, ничего ли я не забыл. Он что-то печатает в ответ, пока Чонин и Сынмин переглядываются. — О боже. Чанбин в напряжённой задумчивости смотрит из стороны в сторону, и Ян не может понять, правда это или Со тактично пытается слиться, несмотря на его согласие остаться с ними. — Годовщина? — предлагает Сынмин. — Двадцать первое октября. — Первое свидание? — Двадцать первое октября. — Секс? — Двадцать перв- — Чанбин хмурится. — Так, вообще-то вам это знать необязательно. Сынмин коротко хохочет. — Как у вас всё удобно. Покупки? Планы на сегодня? Со снова делает сложное лицо и с шумным выдохом поднимается. Кажется, ни один вариант не подходит. — Придётся выяснить. Хорошо вам повеселиться без меня, — посмеивается Чанбин, энергично трепля их по головам, и они оба морщатся с недовольными звуками. — Ладно, хён, — отпускает его Сынмин и предупреждает: — Всё ещё будешь должен. Чанбин шлёт ему воздушный поцелуй уже из прихожей. — Люблю, когда ты скучаешь по мне, дорогой. — Люблю, когда ты не тыкаешь мне в это, — язвит Сынмин, вставая, чтобы проводить хёна. Чонин торопится за ним и замирает в дверном проёме, облокачиваясь на него и скрещивая на груди руки. Чанбин ему так и не подмигивает, не шепчет одними губами чего-нибудь секретного, ничего не показывает руками — в общем, никак не даёт понять, что это сейчас было. Может, спросит потом. Может, даже Хёнджина, который Чонину стопроцентно проболтается. Они скомканно прощаются, и Чанбин сбегает. Господи, выручали Яна всей группой, пока он тупит, топчется на месте, боится мутировавших огурцов, пытается разобраться в бейсболе и мечтает о трехэтажных домах, которые как-то должны возвестись сами по себе. Смешно. И немного грустно. Простите, ребята, но он правда безнадёжен, пусть и не опускает руки окончательно. Они с Сынмином возвращаются обратно в гостиную, где запись матча поставлена на паузу, переглядываются и смеются посреди тишины. — Я, конечно, люблю Хёнджина, но я бы сошёл с ума, если бы встречался с ним, — бормочет Сынмин, считая это, наверное, неважным комментарием, но Чонин цепляется за него и навостряет уши. Всё внимание переключается с Чанбина на… Вот сейчас он может поймать кое-какой хороший момент. — А с кем бы не сошёл? — интересуется Чонин как бы невзначай, надеясь, что не звучит слишком подозрительно. — Никогда не слышал про твой типаж. — Типаж? — переспрашивает Сынмин, вскидывая бровь, и Яна на мгновение укалывает мысль, что он сказал что-то не то. Однако он ждёт, не отступая назад. Не газ, не тормоз — просто остановка на светофоре. Сынмин поправляет волосы и всерьёз задумывается. Чонин совсем замирает, как статуя. Будет… будет забавно, если он опишет его противоположность, а? Но если Сынмин опишет что-то похожее на него, то это на самом деле не окажется новостью. В таком случае, не омрачённом тревогой, который предполагает, что Чонин просто хорошо его знает, вилка найдётся на кухне, все дела — прямо рядом с мутировавшими огурцами, которыми Ян всё равно подавится от его слов. Непонятно, что кошмарнее: если он действительно попадает под его типаж или если нет. — Я бы хотел партнёра, который был бы похож на меня, — говорит Сынмин после недолгого молчания. — Чтобы… по крайней мере чувствовалось, что мы сделаны из одного теста. Ух ты. Вилка найдена на кухне. Чонин поджимает губы. — Чтобы он понимал, что мне нужно личное пространство и иногда уединение. Может, такой, которому они тоже необходимы. Мне не хочется даже в теории конфликтов на почве того, что мы слишком разные и не можем друг друга понять. Мне нужен ещё какой-нибудь… фрик мэтч или вроде того. Сынмин усмехается, Чонин повторяет за ним, нервно и на автомате. Вилку — абсолютную очевидность, сбивающую его как поезд, когда Ким проговаривает всё вслух, — заталкивают ему в глотку, и он не может ничего ответить. Ян резко забывает, кто он, какой он, как может себя описать и как могут описать его другие — проще просто отпечатать в мозге каждое слово, а потом… Подумать. Спросить Феликса — на всякий случай. Принять. Спросить, какого хрена, Ким Сынмин. — Возможно, было бы удобно выбирать из тех, с кем я знаком давно. Для кого я уже открыт, кого я хорошо знаю, и он хорошо знает меня, и нам не нужно проходить весь путь выстраивания доверия с самого начала. Хорошо строить отношения из устоявшейся дружбы, я думаю. Мне нравится идея перейти к ним плавно, без резких встрясок и дискомфорта. Он переводит взгляд на Чонина, и ему так интересно, о чём он думает в этот момент паузы. Жаль, что он не может прочитать его мысли — как и Сынмин его невысказанное, пульсирующее в ритм сердца «я здесь, я люблю тебя». Но они снова теряют зрительный контакт, когда он продолжает: — Наверное, кто-то не слишком ранимый, но чуткий. Пусть будет немного места для битвы, перепалок и поддразниваний. Но так, чтобы мы оба всё равно считали отношения своим местом силы. Может, это всё выглядит так, будто я ищу самые лёгкие и расслабленные пути, но мне правда нравится что-то комфортное, тихое и разделяемое чисто на двоих. Не так, чтобы отношения глобально перевернули мою жизнь вверх дном, а хорошо встроились в неё. У нас обоих. Не знаю, видишь, у меня нет такого тщательно обдуманного типажа. Просто примерное ощущение, чего я хочу, — Сынмин моргает — ещё раз смотрит на Чонина, с интересом наклоняя голову, как мультяшный щенок, и спрашивает: — А ты? А я что? Я тебя люблю. — Т-типаж? — Ну да. Чонин отмахивается. — Особо не думал об этом. Наверное, примерно то же самое. Сынмин слабо улыбается и кивает. Наверное, это действительно звучит как очевидная ложь. — Ладно. Храни свои секреты. Давай дальше игру смотреть. Конечно, он и сегодня не целует Чонина. Может, говорит о Чонине, думает о Чонине, проводит время с Чонином — но так и не даёт знать о том, что творится в его голове. Зато Ян помнит, что такое сейф и хит. Зато «Лотте Джайантс» выигрывают — однако уставший Сынмин в это время уже засыпает. Чонин, осторожно перенося его в кровать, даже не знает, есть ли у него хотя бы маленький кусочек победы или только поражение. Но когда он ненадолго задерживается, смотря на то, как Сынмин, уже накрытый пледом, спит, это снова кажется неважным. И всё, что имеет значение сейчас — это его отдых, трепещущие ресницы, ровное дыхание, которое можно услышать в тишине, и самое красивое расслабленное лицо. Сам Чонин не спит полночи, думая то о том, кого бы Сынмин хотел видеть рядом с собой, то об ощущении его веса на собственных руках. О мгновениях, когда он жадно мечтает о большем, — и о тех, когда кажется, что просто любить его — достаточно. Наверное, ему и вправду нужно поговорить с Феликсом.

•••

Очевидно, Ликс не считает видеоигровой гоночный заезд неудачным моментом для разговора, поэтому, стоит только Чонину обогнать его, он спрашивает: — Как там дела с Сынмином? Опередил буквально на несколько минут — Ян хотел рассказать, когда они доедут до финиша. Но ладно, что уж теперь. — Пару дней назад я узнал его типаж, — Чонин хмурится, пытаясь одновременно удерживать свою позицию и говорить. — Точнее, то, что он хотел бы от отношений и от партнёра. Ян слышит, как в выжидающей паузе щёлкают кнопки геймпада. — Так, и? — Он сказал, что хотел бы себе партнера, который… эм… — он почему-то слегка смущается, говоря это, потому что чувствует себя глупо, — сделан с ним из одного теста. Феликс снова молчит, моргая и ведя игровую машину на автомате, а затем говорит так, будто это самая очевидная вещь на свете: — Так это ты, Чонин. Чонин, ощущая, помимо стыда, лёгкий укол паники, продолжает: — Ещё сказал, чтобы он понимал его в желании личного пространства и уединения. Хорошо, если будет нуждаться в них тоже, чтобы не провоцировать лишние конфликты на почве недопонимания, — он удивляется тому, как быстро воспроизводит чужие слова вслух, но на самом деле ничего поразительного в этом нет: Ян их запоминал в моменте и ещё и прокручивал в голове все последние дни по много раз. — Фрик мэтч — тоже отлично. Подойдёт кто-то, кто давно с ним знаком, чтобы оба уже знали заранее, какие они и с чем будут иметь дело. Он хотел бы кого-то не слишком ранимого, но чуткого. Ему нравится возможность спорить и дразниться, но он хочет, чтобы отношения все ещё оставались местом комфорта и силы. Его отношения… не должны поворачивать жизнь на сто восемьдесят градусов. В идеале — спокойно и плавно вписаться в неё. Как-то вот так. Пока Феликс делает такие паузы, Чонин чувствует себя не то что глупым. А фантастически, просто невообразимо тупым. — Так это всё ты, Чонин, — повторяет Феликс, надавливая на слова в сильном шоке. Видимо, как раз от того, что они до сих пор оба то жмут на тормоз, то стоят на светофоре — но только не едут вперёд. — И это то, что ты можешь дать ему в отношениях. Машина замершего Чонина случайно влетает в забор на всех скоростях и взрывается. Упс. Он неловко трёт шею, пока игра автоматически объявляет Феликса победителем, и не сразу находится, что сказать. — Я подумал… может, мне показалось… Ли смотрит на него с легко считываемым в глазах вопросом: ты серьёзно? — Абсолютно точно нет. Ну ты даешь, блин, Чонин! — он возмущённо пихает его плечом. Вот кто реально умеет со всей дури давить на газ и даже не всегда знает, как остановиться. Хотя… — Всё, целуй его сам в следующий раз. Бесите меня оба. Ха. А ничего, что у Феликса самого в личной жизни ещё не всё налажено? — А чего ты сам с Чан-хёном не встречаешься, раз такой умный? — укалывает его в ответ Чонин, прикрывая свой дурацкий позор. Ладно, справедливости ради, на его памяти это практически первый весомый случай, который заставляет Яна усомниться, что Сынмин ничего не знает, не понимает, не замечает и не любит его в ответ. Ли вспыхивает. — Это другое! — Чонин с намёком вскидывает брови, на что Феликс низко прокашливается, собирает себя в руки и выбирает новый заезд. — Давай так: я газую с Чаном, ты газуешь с Сынмином. Выберем какой-нибудь день, когда сможем сходить друг к другу в гости и-и-и… ну короче. Получим своих бойфрендов. Феликс, которому совершенно нечего бояться, широко улыбается и победно проводит кулачком в воздухе. Те же машины появляются на экранах, представляя игроков, и обратный отсчёт начинается. Чонин покрепче сжимает геймпад и вздыхает. — Забились. Он вдавливает палец в стик и молится за свой удачный заезд в следующий раз, без взрывов, выстрелов, аварий, пожаров, наводнений, смертей и самого страшного: «ты всё не так понял».

•••

Оказывается, что Феликс договаривается на ночёвку друг у друга. Предварительно не предупредив, что Чонину нужно присесть, пока он об этом сообщает, маленький засранец. Сегодня среда. В пятницу должно хоть что-то решиться. Финальный матч, по их с Феликсом уговору. Чонин ходит по комнате, дышит в открытое окно, думает, чем это может закончиться после полутора лет нерешительного стояния на светофоре. Ладно. Ладно. Даже если… даже если Сынмин не имел в виду то, о чём они с Феликсом подумали, то он всё ещё может обозначиться прямо: я здесь, я вроде как тебе подхожу, ты можешь рассмотреть меня, пойдем на свидание, я не хочу обременять своими чувствами, если я не нравлюсь тебе или нравлюсь не так сильно, но давай хотя бы- В дверь стучат, и Чонин почти подпрыгивает на месте. — Чан-хён, ты? Можешь войти. В приоткрывшейся щелочке действительно появляется Чан с маленькой неловкой улыбкой и вдруг говорит: — Прости за вторжение, у меня ночёвка с Феликсом в пятницу, я слишком нервничаю. — Понимаю, — Чонин кивает, вздыхая. — У меня с Сынмином. — О боже, — Чан моментально осознаёт, что происходит, упирает руки в бока и усмехается. На лице мелькает проблеск влюблённой нежности. — Он всё продумал, а? — Потом снова обращается к Чонину: — В общем, хочешь сходим в зал? Или на какой-нибудь туповатый фильм? Мне нужно отключить на время мозг, а то он по ощущениям сейчас взорвётся. Мозг Чана нужно определённо беречь. Даже если Чонин считает, что ему абсолютно не о чем переживать, как и Феликсу, он соглашается на глупенькое кино ради их глупенького ментального здоровья. Возможно, им придётся не вылезать из кинотеатра до самого вечера пятницы. Вот что сделала с Чонином его дурацкая крепкая влюблённость, но по крайней мере рядом есть кто-то, кто его прекрасно понимает.

•••

На этот раз Чонин появляется на пороге Сынмина с небольшим рюкзаком. Сначала он даже думал что-нибудь случайно забыть, но быстро отказался от этой идеи: учитывая уровень его везения, он получит футболку Феликса, к тому же они оба… ну, предпочитают носить свою одежду. Хотя, может, в отношениях, если они случатся, что-то поменяется — Чонин был бы не против надеть что-нибудь свободное сынминово, честно говоря. Но пока их нет. Пока они здороваются и встречают друг друга как друзья — правда, в этот раз Чонин чувствует ещё более сильную неловкость, чем обычно. Сначала ему кажется, что это та, которую создаёт он сам, но в какой-то момент замечает, что она исходит и от Сынмина тоже. Иногда он задерживает на нём взгляд, периодически открывает и закрывает рот, забывает, куда шёл, и растерянно крутится на месте. В общем, ведет себя так, как обычно Чонин ведет себя наедине с ним. Что за херня. Но Сынмин, кажется, не собирается ничего объяснять. Между ними ничего не меняется, когда Чонин раскладывает вещи, пораньше принимает душ и снова садится рядом с Кимом на пол, чтобы посмотреть ещё один матч. Никто ничего не спрашивает — и ответа, соответственно, не получает. Ожидаемо вот что: Чонин не может целиком погрузиться в игру, пока думает, в какой момент ему стоит если не поцеловать, то хотя бы признаться. Неожиданно другое: Сынмин тоже не может сосредоточиться. И постоянно сбивает Яна с мысли своими взглядами, оставляя в голове тупую вакуумную пустоту. А потом и вовсе пододвигается поближе, никак не объясняя это решение, странно вздыхает и порывается куда-то протянуть или вскинуть руку, но быстро убирает её обратно к себе — как персонаж в «Симсе», у которого отменили действие на полпути. Великолепно. Что-то происходит, а Чонин даже не… Или всё-таки в курсе, а? Комментаторы кричат из-за напряжённого момента, но они никогда не заставят его сердце подскочить так резко к горлу, как один взгляд Сынмина, который… который… И снова смотрит. И снова отворачивается. Может, действительно стоит просто довериться Феликсу и больше ни о чём не думать? Если он так сильно уверен, если для него всё настолько просто и очевидно… Чонин надеется, что у них с Чаном всё хорошо и что они уже придумывают имена для будущих собак и составляют список гостей на свадьбу. Они так сильно этого заслужили, боже. Хотя Ян, наверное, тоже. Сынмин опять пересаживается. И теперь соприкасается с Чонином коленками. Кажется, они никогда не сидели так близко, пока смотрели матчи. Никогда не молчали так долго во время них, никогда не вели себя друг с другом так неловко — вдвоём, одновременно. Ещё один взгляд на Сынмина украдкой — и происходит две вещи: они оба замечают, что эти дурацкие переглядки не прекращаются, и, блин, улыбаются, не сдержавшись. А во-вторых, Чонин внезапно замечает слегка покрасневшие кончики ушей Сынмина, и его глаза расширяются. Ким до сих пор улыбается, даже глядя в экран телевизора. Но явно не от хорошей игры. Это совсем не та улыбка, нет. Ох. В груди сдувается воздушный шарик. От абсурда и лёгкости, от осознания, что она значит, и маленьких сынминовых посланий. Это они. Это они, это они, это оно. Тоже. Тоже. Я тоже. Господи боже. Чонин наконец-то чувствует это и смотрит на него: неверие постепенно превращается в удивительную, непривычную уверенность в своей победе — совершенно новое и такое великолепное ощущение, когда он находится рядом с Сынмином. Ковыряя царапину на полу, он заговаривает первым: — Феликс сказал, чтобы я поцеловал тебя, но ты же знаешь, что я не стал бы, не спросив у тебя лично, хочешь ты или- Знает. И это потрясающе. Чонин закатывает глаза, пока его внутренности болтаются в теле, как в стиральной машинке, поэтому его так трясёт. Хуже. В стиральной машинке, которая от старости прыгает на месте и работает со звуком взлетающей ракеты. От Чонина она ничего не оставит, кстати. — Ты так мило и сексуально убиваешь романтику, боже. А потом он целует Сынмина, не давая ему ответить. Да. Да, наконец-то, блять, целует — сам. От неожиданности тот мычит и заваливается на пол, утягивая Чонина за собой — он полуосознанно успевает положить Киму ладонь на затылок, чтобы не ударился слишком сильно, и они падают вместе, не прекращая с неожиданной силой целоваться. Чонин в приступе адреналина, волнения и чисто библейской жадности даже не замечает, как забирается на Сынмина сверху и накрывает собой. Чонина крепко обнимают за шею, не позволяя отодвинуться ни на сантиметр. Он не открывает глаза, наоборот — слегка жмурится от неаккуратности, жара, нетерпения, может, даже лишь бы не заплакать от такого напряжённого длительного ожидания и такой сладкой победы. Чонин ощущает это как… как они вместе пытаются нацеловаться за всё время молчания. Сделать работу, на которую давался год, за пару часов. Переполнить собой так сильно, чтобы остались только он и Сынмин. Как и всегда остаются в конечном итоге, правда? Сынмин не стесняется вылизывать и кусать чужие губы, целовать неожиданно грязно и яростно, и кажется, что так целуют только тех, кого хотели уже очень давно и очень сильно. Чонин тихо, протяжно стонет от этой мысли, вцепляясь в Сынмина покрепче. Может ли быть? Как это… как это вообще… Ким вдруг перемещает руки и теперь держит его за голову, железно фиксируя её, но сближаться уже некуда. Разве что… разве что Чонин слегка ёрзает на его теле, не пытаясь раздразнить специально, просто ответно чувствуя в этом дикую, жгучую потребность. Его заперли в крошечной комнате, в которой он даже не может повернуться — только целовать Сынмина, чувствовать на губах влагу и липкость от их слюны и через раз дышать им. И пока они оба этого не захотят, комната не расширится до размеров гостиной, где на телевизоре включен бейсбольный матч, а двое каких-то сумасшедших исступленно вылизывают друг другу рты на полу. На фоне кричат комментаторы, но крошечный стон Сынмина звучит намного громче них. Чонин хочет услышать это снова. Ещё один балл, очко, гол. До выигранной всухую партии, иннинга и тайма. Ян не великий игрок и не самый преданный болельщик, но, чёрт возьми, он уверен, что никто никогда из них не испытывал от победы своих и толики того, что он испытывает сейчас. Никому из них не достался Ким Сынмин, кроме него. А чего стоят их победы и медали, если у них нет Сынмина, м? Может быть, он сам бы пнул Чонина за неуважение. Фыркнул и сказал бы, что большинству он и задаром не сдался, — но это никогда не отменит того, что Ян будет на одной с ним стороне. Поддерживать его победы, делить их, отдавать поцелуи поздравления и утешения, почётно носить звание первого фаната и всегда оставаться в выигрыше. Чонин, в моменте чувствуя, что хватка Сынмина немного ослабла, отстраняется, почти соскальзывает с его губ, жмётся к его голове и жалобно всхлипывает на ухо. Он ложится на него всем весом, тяжело дыша и отчаянно желая, чтобы ощущение соприкосновения их кожи не покидало его как можно дольше. И это ещё очень спокойная реакция. Чонин даже не кричит и не бегает по гостиной, как по полю, хотя стоило бы — выплеснуть эмоции. Но тогда придётся перестать обнимать Сынмина. А это проблема, потому что хрен Чонин его отпустит, по крайней мере в ближайшее время. Ким под ним тоже сбито дышит и успокаивающе гладит его по спине, возможно, с огромным трудом возвращая свой мозг из космоса. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Чонин быстро начинает жалеть, что оторвался от него так легко и внезапно. Скользя кончиком носа по лицу Сынмина, он пытается снова найти его губы, но слышит вопрос: — Тебе удобно? — Более чем, — бормочет Чонин, чмокая его в щёку и уголок губ, издавая ещё один просящий всхлип. — Чш-ш, тише, Нинни, всё хорошо, ты всё получишь, — Сынмин водит рукой по его пояснице и тихо смеётся. Чонину не так весело, потому что пусть клянётся, пусть клянётся… — Просто мне не очень. Ты такой тяжелый теперь. Слезай, Нинни, попозже наши кинки изучим, ладно? Пусть. Клянётся. — Может, поменяемся? — предлагает Чонин, уже готовый немножко умереть под Сынмином. — Какой же ты просящий малыш, — его это улыбает, выражение лица становится таким ласковым и дразнящим. Не слишком очевидно, в деталях, но от этого даже более драгоценно. Это не дружеская игривость. Партнёрская. Он позволяет себе с Яном это, Ян позволяет себе с ним жалко поскулить в ответ — так, как больше никто и никогда не услышит. Потому что никто больше не Ким Сынмин, никто больше не его… его… Его. — Спокойно, чш-ш, — говорит он Чонину так, будто сам не пытался откусить ему пол-лица только что. — Просто ляг рядом, — просит он, и Ян послушно скатывается с него и пристраивается рядом, едва озадаченный и выжидающий. Может, что-то всё-таки не так..? Повернув головы, они смотрят друг на друга, и Чонин залипает на то, как Сынмин облизывает свои красные, искусанные, ещё слегка поблёскивающие от слюны губы. У него самого наверняка не лучше. Бёдра сводит от желания напасть на него снова, но… — Поговорим? — предлагает Сынмин с несходящей маленькой улыбкой, и он, конечно, прав. — О, эм… да? — соглашается Чонин, сглатывая. Голова пуста, мыслей нет, он просто любит Сынмина. Это и говорит со смущением: — Я люблю тебя. — Ох. Давно? Хороший вопрос. Пусть будет время осознания, наверное, даже если началось явно раньше. — Около года, м-может быть? — Чонин отворачивается, и его голос вздрагивает, когда Сынмин вдруг находит его руку, поднимает вверх, с каким-то трепетным интересом наблюдая за тем, как они переплетаются, и снова опускает вниз. Господи. Он спит, он спит, он точно спит. — Но… всё, что я в конечном итоге делал, так это пытался показать тебе, что могу быть для тебя хорошим партнёром. Что ты можешь посмотреть на меня так. Наверное, ничего из этого не было достаточно, так, ерунда, потому что у меня не получалось сделать больше. А потом… ты рассказал про партнёра, которого хочешь себе. И Феликс сказал мне, что я сошёл с ума и тебя нужно срочно целовать, потому что это точно я. Сынмин, удивленно моргая, признаётся: — Он и мне сказал поцеловать тебя. Чонин вспыхивает, думая о том, что они тоже разговаривали — только уже о нём. — А что ты сказал ему до этого? — Ничего, — Сынмин пожимает плечами. На вид он нервничает меньше, но Ян знает, что скорее всего их сердца сходят с ума одинаково. — Это он сказал мне, что я очень нравлюсь тебе. И что он предполагает, что это взаимно из-за слов про типаж, но раз ты не решаешься, то я мог бы поцеловать тебя сам. Чонин издаёт какой-то нервный смешок. Господи, Ли Феликс. — Ну даёт. — А потом всё же решает осторожно поинтересоваться: — Это так? Сынмин отвечает не сразу. Сглатывает, становится задумчивее, и Чонин быстро понимает, что сейчас услышит что-то важное. Другую сторону поля. — Чонин, я… — его голос слабеет, — я просто не позволял себе. — Сынмин хмурится, сжимая его руку, и Чонин не может дышать, пока он это делает. — Дело совсем не в тебе. Тебе достаточно быть собой, чтобы я тебя любил. В тебя так легко влюбиться, ты знаешь? — косящийся взгляд и улыбка уголком рта всё равно что выстрел в сердце. Понимание того, что они думали друг о друге одинаково — в голову. — Просто мне нужно было перестать ставить барьеры. Я их ставил, потому что не был уверен, что это… нужно. И правильно. Любить тебя, в смысле, когда у нас уже есть так много. Хочу ли я признавать, что мне недостаточно, и потом понятия не иметь, могут ли мне это додать? Я бы не смог перестать тебя любить. Потому что ты просто был бы, и я бы тебя любил. Чонин снова жмурится, думая, что это поможет ему не расплакаться. Каждая его попытка выглядеть как кто-то, кого Сынмин может романтически любить, оказывалась совершенно дурацкой и бесполезной — но ему и так не нужно было показывать себя идеальным бойфрендом, когда он был… собой. Ян Чонином. Поддерживающим, внимательным, заботливым, старательным, смешным и… Неидеальным. Сынмин и так его любит. Сынмин и так описывает его как лучшего партнёра. Какая разница, быть собой или быть им, если… Если это ты. И всё, что будет иметь значение — это ты. — Ты только что описал меня, — наверное, Сынмин озадачен его реакцией, но Чонин не может точно сказать: у него слезятся глаза, и при этом он посмеивается, то ли нервно, то ли грустно, то ли облегчённо. Он не знает сам. — Я всегда много думал о наших отношениях, как это будет выглядеть, как показать тебе себя самым хорошим выбором партнёра, но иногда, когда я провожу с тобой время, это внезапно становится таким неважным, — Чонин фыркает, вспоминая это ощущение, будто отмахивается от пустяка. — И просто… остаёмся ты и я. Есть я, и для меня, чтобы мы ни делали, самым значимым остаешься ты. В моменте мне кажется, что, может быть, этого довольно. Ты есть, и я тебя люблю, но нет, потом мне снова хочется больше. И я застревал из раза в раз. Тосковать по тебе было… — Чонин кусает губу, которую совсем недавно кусал Сынмин, — тяжело. Особенно когда я ждал тебя довольно долго. Ким немного молчит, может быть, тоже обдумывая сказанное. А потом он переворачивается, льнёт поближе к Чонину и вздыхает. — Я понимаю. Мне жаль, Нинни, — он обнимает его, ложась под бок и перекидывая через грудь руку. Не прячется от того, что невольно заставил пережить Чонина — просто навёрстывает уже сейчас, раз они упустили некоторое время. И… и успокаивает, извиняется нежностью, да, пусть даже у Яна от этого снова всё вырубается и останавливается внутри. — Сам себе придумал дурацкий замкнутый круг. Зато теперь у меня нет дороги назад. Чонин хихикает. Вообще-то Сынмина ужасно хочется пересадить на себя — вес одной только руки на себе ему уже безумно нравится. — А что, уже хочешь повернуть обратно? Сынмин поднимает голову и, ужасно горячо вскинув одну бровь, говорит: — Ты это спрашиваешь после того, как целовал меня вот так? Чонин ухмыляется, прищуриваясь. Он может ещё. Снова и снова. Ещё хуже — ещё лучше. Его достаточно, чтобы быть рядом и быть любимым Сынмином. Но это не значит, что он не будет стараться и ничего не делать, чтобы ему стало ещё лучше, чем сейчас. Чонин целует его снова, уже глубже и медленнее, но всё ещё настолько мокро и бесстыдно, что Сынмин несдержанно стонет ему в рот. Рука пытается ухватиться хоть за что-то, Чонин едва сдерживается, чтобы не переложить её себе на грудь, но в итоге она ползёт выше и сжимает его плечо. Сынмин подрагивает под ним, подставляет язык, чтобы навести больший беспорядок, и Ян краем сознания думает, что мог бы делать это полчаса, и два, и весь долбаный день. И месяц, и год, и до скончания жизни. Целовать Сынмина, нежно и невесомо, глубоко и неторопливо или агрессивно вылизывая рот до головокружения, искать его чувствительные точки, а не только представлять, где они находятся и как он реагирует на взаимодействие с ними, вслушиваться в каждый звук, ощущать телом любое малейшее движение, доводить до… Ким с мычанием, просящим притормозить, вдруг отрывается от губ Чонина и приподнимается, поворачивая голову к телевизору. — Блин, подожди, там такой хороший момент. — Ян моргает, сначала совсем не вкатывая, что происходит. — Смотри! Смотри, смотри! Как он был потрясающ здесь, я аж чуть ли не орал, без шуток. О боже. Матч. Они смотрели матч. И он всё это время оставался включенным на фоне. Окей, да, Сынмин настолько задрот, чтобы определить по звуку момент в игре, пока они с Чонином поедают друг друга и игнорируют всё вокруг, и он вообще-то может в это поверить. Он это знает. И он его обожает, пусть и смотрит на поле, как будто видит впервые, а там зелёные марсиане играют отрубленными человеческими головами. И снова откат назад, и Чонин снова такой тупой, блин, класс. Но ладно, сейчас ему можно. После того, как они ужасно бессовестно сосались, — если бы они делали это публично, их вполне можно было бы оштрафовать за нарушение общественного порядка, а потом отправить замаливать грехи, — и так резко прервались. Опять. — Мы ещё будем досматривать? — осторожно, стараясь не звучать слишком недоуменно и не выдать свой смех, спрашивает Чонин, наблюдая за увлечённо залипающим на матч Сынмином. Он возвращается в ту же секунду. Кончики ушей слегка горят красным, но это, наверное, от поцелуев. О, блин, целовать Сынмина. Чёрт. Чонин уже может ответственно заявить, что на свете нет ничего лучше этого. Может быть, разве что целовать не на полу гостиной, а в месте поудобнее, но это мелочи. — Боже, прости. Ты хочешь? Если нет, то всё в порядке, мы можем пойти… в кровать? Или даже постелить где-нибудь здесь, м? Чонин фыркает и дразнится, хотя, честно говоря, если Сынмин заверит его, что они могут спокойно уйти к нему, то он моментально утащит его на руках. — А как же поцеловаться в честь победы «Лотте Джайантс»? Сынмин вскидывает брови и копирует его тон: — А вдруг я выбрал матч, где они проигрывают? — О-о, значит, утешительные поцелуи? — Ты всё-таки придумал как досмотреть в любом случае и не идти со мной в кровать, да? Чонин только сейчас понимает, что не понимает, что Сынмин имеет в виду под «пойти в кровать». Укол гей-паники заставляет его занервничать и сдать позиции. — О, подожди, а… А теперь их прерывает трель звонка на телефоне Чонина. Да блять. Невероятно. Хочется рыкнуть, что пошли все на хрен, он ни от кого сейчас брать трубку не будет, но уже довольно поздно, могло что-то случиться. Видимо, Сынмин думает о том же, поэтому выпрямляется первым, переползает поближе к телевизору, забирает чужой телефон с тумбы и отдаёт Чонину. Феликс. Боже, Феликс, который сейчас должен быть с Чаном. Думать, что там — всё неожиданно плохо или он звонит похвастаться — нет времени, поэтому Чонин сразу принимает звонок и на всякий случай ставит на громкую связь. Сынмин устраивается рядом на животе, слушая разговор. — Ликс? Всё нормально? — Ага-а, — раздаётся слишком довольное в телефоне, и Чонин моментально выдыхает. Значит, звонит хвастаться. — Приветик. — Как всё прошло? Феликс хихикает, как пьяный. — Не знаю, великолепно, мы уже поужинали, поцеловались, подрочили друг другу, теперь планируем детей и свадьбу, а вы? На фоне раздаётся смущённый визг Чана и следом за ним — низкий заливистый смех Феликса, которого, видимо, пытаются вытолкать из прямого эфира. — Неправда! Мы просто играли и немножко целовались! Чонин вздыхает, тоже не сдерживая смешка, Сынмин закатывает глаза и говорит не нарочито громко, но так, чтобы Феликс его точно услышал: — Боже, запретите мужчинам иметь парней. — Ой, я на громкой? Привет, Сынмо! Хорошей вам ночи тоже! А вы что, а вы уже..? — Не ваше дело, — отвечают они в унисон. — Сосались, — перевозбуждённо шепчет Феликс Чану, и Чонин уверен, что тот в не меньшем восторге. — Как минимум! — Пока, хён, дома не жду, — снова вмешивается Сынмин почти скучающе, никак не реагируя на догадку Феликса. — Я себя тоже там не жду раньше следующего дня! И Чану не звоните, до утра с меня и из-под меня не вылезет, пока-пока! Чан снова возмущённо одёргивает Феликса, и звонок резко отключается — даже непонятно, кто из них положил трубку. Сынмин фыркает. Но Чонин видит, что он тоже рад за них. — Фрики. — А потом он без промедлений поднимается с пола, протягивая Яну руку. — Пошли. А то вдруг решит заглянуть и проверить нас посреди ночи. Чонин в лёгкой растерянности смотрит на ладонь перед собой, затем — на лицо Сынмина. Сглатывает. — Подожди, а что ты имеешь в виду… что мы будем делать? — Можем устроить бой на подушках, — Ким пожимает плечами, и Чонин видит, как едва приподнимаются его брови, а в голос добавляется нотка игривости. — Пойдёт? Ян качает головой, и глупая улыбка невольно расползается по его лицу. — Нет. — Можем погладить простыни. — Тоже нет. — М-м, а что тогда? — интересуется Сынмин, уже откровенно флиртуя, и Чонин наконец поднимается с его помощью. — Я не знаю, что ты имеешь в виду просто, — смущённо признаётся он. — Если будем чмокаться, то скорее всего просто заснём, держась за ручки, — спокойно объясняет Сынмин, пока выключает телевизор, но Чонин улавливает маленькое многообещающее понижение голоса. — Если будем целоваться, как до этого, то я за себя не ручаюсь, — видимо, лицо Яна заставляет его добавить: — Шучу. Можем не торопиться, конечно, просто знай, что… я не против ни одного из этих раскладов. Чонин думает недолго. Он… он тоже, да. — И я, — он нежно улыбается, теребя край футболки. — Посмотрим, как пойдёт? Улыбка Сынмина чуть больше похожа на ухмылку. — Посмотрим, как пойдёт. Он выключает в гостиной свет и выстраивает первую стену их уютного многоэтажного домика, ведя Чонина за собой за руку. А пока он думает, что, хоть и безмерно уважает «Лотте Джайантс» и увлечение ими Сынмина, главная победа сегодня всё же за ним. Да и… определённо не только сегодня.