Я никогда не исправлюсь

Сумерки опустились на Лондон, улицы постепенно пустели, в окнах домов загорался свет, густые облака медленно плыли по ночному небу. Около величественного здания Вестминстерского аббатства стоял высокий брюнет. Глаза его были темные, черные, словно бездна, и печальные, словно увядший цветок, сиротливо лежащий на полу и молящий о возвращении к благоухающим собратьям. Только в его случае не увядший цветок, а падший ангел. «...в вас есть что-то загадочное, Лучо. Какая-то тоска или потеря, которую не в состоянии восполнить ваше богатство...» Вдруг его бесконечно блуждающий взгляд зацепился за гуляющего рядом мужчину. Казалось, он его не замечал. Губы наблюдающего тронула горькая усмешка — он не может не узнать его, рано или поздно обязательно заметит. И он заметил. «Это же...это же!...» — пронеслось у того в голове. «Это он! Лучо. Точнее тот, кто привык себя так называть...» Они долго разглядывали друг друга на прощание, хоть и разделяло их расстояние в футов тридцать. Лучо мечтал снова поймать взгляд этих глаз, убегающих от него; он молча смотрел на него с нескрываемой мольбой и болью понимания — сейчас вершится судьба двух одиноких душ, и все зависит от выбора человека, в любом случае столь ранящего. В теории лучшим вариантом была бы сторона бога. Человек бы жил на земле, искренне почитая всевышнего, и был бы счастлив, искупив грехи праздной жизни миллиардера. Сатана бы смог на час вернуться на небеса, будучи ангелом с белыми крыльями. Казалось бы, выбор очевиден, но демон не хотел отпускать человека. Может ли Сатана любить? По-настоящему? Вопрос, на который многие философы искали ответ, а он вот здесь, в самом сердце ночного Лондона. Если вы думали, что любовь делает жизнь легче и счастливее, вы глубоко заблуждались. Хотя, возможно это зависит от того, Сатана вы или нет. Но разве все люди счастливы в любви? Определенно нет. А Сатана тем более. «...и все же, знаете ли, Джеффри, этот дьявол, если он, конечно, существует, вряд ли так плох, как говорят о нем его недоброжелатели...» Это эгоистичное, корыстное чувство, убивающее малейшую надежду на собственное счастье, душило его. Он понимал, что не может желать быть рядом с ним, ведь погубит и его, и себя. «...ведь каждая заблудшая душа поневоле напоминала бы мне о собственном падении, о собственном отчаянии и воздвигала новую преграду между мной и небесами...» И теперь, стоя перед тем, кто полностью изменил его жалкую жизнь, он с болью отмечал, что Джеффри прячет от него взгляд. Разумеется, если он посмотрит ему в глаза, то не сможет сопротивляться и не сможет быть счастливым ни в этом мире, ни после смерти. Пасть во грехе ещё больше, потянув с собой на дно любимого, или никогда больше не видеть его, но знать, что он счастлив без тебя? В тот миг Лучо ненавидел свою сущность как никогда раньше. «...я никогда не исправлюсь. Мне, как и многим другим, порой противна жизнь...» Настал долгожданный момент истины — добро или зло, сила воли или искушение, врата рая или собственное счастье. Выбор пал на первое — Джеффри неуверенным шагом направился в противоположную от демона сторону, не оглядываясь. Постепенно его походка становилась все твёрже, во всем его существе сквозила непоколебимая решимость. «...а вы считаете, что лишь телесные недуги стоят того, чтобы о них беспокоиться?...» Продолжая стоять на месте, Лучо попытался выдавить из себя что-то наподобие ироничной улыбки, но не смог. Он глядел Темпесту вслед, жадно улавливая каждую деталь, стараясь запечатлеть в памяти дорогой сердцу силуэт, пока тот не превратился в маленькую далёкую точку. Не в силах больше терпеть, он отвернулся — на глазах у него стояли слезы. Выбор сделан, и уже ничего не изменить, но от чего-то ему было больно. «...и поэтому я снова говорю о том, как скорбит Сатана...»