руки

Никола никогда не думал, что будет так яростно поощрять какие-либо свои желания. Или фетиши. Тут уж как вам угодно это называть. Ибо фу, он что, извращенец какой-то? Никола никогда не думал, что чьи-то руки могут быть объектом его тщательного внимания. Понятное дело, что не кого попало, поскольку данное открытие настигло его довольно внезапно в присутствии Ильи, настолько, что он даже не поверил себе поначалу; не то чтобы у него был пунктик на абсолютное доминирование. Он никогда особо не думал об этом. Ему скорее казалось, что все эти сценки из порно с зафиксированными руками и связанными запястьями – точно не про их отношения с Ильей. Хотя ему нравилось видеть его мальчика открытым и дрожащим, потерявшим возможность фокусироваться на собственном теле, пока он с выверенным ритмом втрахивает его в матрас; нравилось слышать, как Илюша просит, горячо и жалобно, требовательно царапая его плечи, когда он намеренно долго готовит его под себя; нравился до того же безумия беспомощно уязвимым, когда буквально не может собрать ни разум, ни тело в кучку после нескольких оргазмов, которые Ковач вытащил с него только пальцами на члене... Да ну нет, не было у него никакого пунктика там..! Он ведь ещё раньше изучил тело Ильи, каждый нерв, косточку, каждый доступный сантиметр, не скрытый под одеждой… и всё же. Когда началась эта, не от мира сего, ерунда, Нико не знает. И также не знает, как в нечто нормальное преобразовалось то, что первой мыслью, на которую вставало, была та, где Илья дрочит ему своими прекрасными-ахуеть-насколько-восхитительными руками. Блять. Он любил его всего: начиная эмоциональной открытостью и зрелостью взглядов, заканчивая настойчивым ртом, который не выпускает член даже тогда, когда нечем дышать непосредственно ему же на коленях, и узкую задницу, которая принимает его каждый раз как впервые. Но руки... Прощай КС, приветик дурка. Играя, Ковач всё чаще искоса поглядывал на тонкие пальцы, кликающие по девайсам с немыслимой скоростью. Его раздражающе тянуло смотреть дольше, чем позволительно-подозрительно, как кнопки послушно поддаются, как костяшки выгибаются и белеют от усилия или злости. В моменты покоя он замечал, как под бледной тонкой кожей ходят вены, пока Илья бессознательно сжимает край кофты; нервничает – вертит что-то в руках, хрустит суставами, кожа точно становится чуть прохладнее... А у Николы в такие моменты сжимает внутри всё от желания обнять его, чтобы не трепал зря нервы, и, эгоистично, от открывшегося вида, теперь застывшего прямо под веками. Сначала Илья «не выкупил прикола». Нико слишком часто начал касаться его между делом и бездельничеством. Концентрированное внимание. Поглаживал плечо привычно и ненавязчиво, знакомый жест поддержки не вызывающий вопросов, а потом плавно перетекал одним движением к запястью так, как если бы боялся спугнуть Илью и тепло под кожей одновременно. Совсем обыденно цепляясь пальцами за ладони – теперь крепче переплетал пальцы в замке, словно иначе он просто разучился. Начал целовать тыльную сторону посреди обычных молчанок и разговоров, туда, где вены тянутся под кожей голубыми нитями. И если Илья сначала был не уверен, что Николе нравится просто удовлетворенно наблюдать, как он вздрагивает и отводит глаза, будто стесняется того, что его тело кто-то может любить до такого предела, то теперь даже рук не отнимает. Ковач реально загнулся. Извилины его поплывшего мозга вряд ли могли фильтровать его хотелки. Это типа всё, конечная. Если у него не хватит смелости попросить Илью так или иначе задействовать свои руки и мальчишка выдумает что-то сам, к его огромной радости не боясь раздвигать свои личные границы, даже если оно странно новое, выходящее за рамки их привычных фантазий или пределов спальни, то он истечет слюнями, - рефлекс Павлова активирован, - или, не дай боже в худшем случае, обкончается за три секунды и словит приступ. «Здравствуйте, это Илья Осипов? Н. Ковач, к сожалению, в предсмертном состоянии. Его последние слова предназначены вам: лучшей причиной его кончины стали ваши руки». Но было всё же одно небольшое «но», которое еще не ударило его соотношением озарения и инфаркта. Что-то другое. Что-то… свербящее под кожей. До вот этого вечера, естественно. В полумраке, когда комната напоена дыханием и дрожью, когда простыни сбились в беспорядке – Илья под Нико. Кожа уже давно влажная, липкая, почти скользкая. Мальчик горячий, растрепанный и требовательный, стонущий так жарко, что у Ковача сжимается внизу живота не только от сладкого давления на член. Илья скулит моментами от особо точных движений так, что в глазах темнеет. Нико держит его бёдра крепко, вколачиваясь глубоко, пока яйца с хлёсткими шлепками бьют по коже раскрасневшихся ягодиц, а худые бедра совсем разъезжаются от невозможности контролировать тело. Илья и ни капли не сопротивляется, лишь подначивает снизу, пытаясь взять глубже, пока его дырка жадно пульсирует, принимая каждый толчок, который Никола был готов ему дать. Это пошло и грязно, ощущается слишком откровенно, почти демонстративно: вероятно ставя на кон что-то большее, чем просто оргазм. Они оба чувствовали, что вот оно – нечто предельное, вырванное наружу наконец, безконтекстно, но правильно. Думать о этом ощущении, зарождающемся в солнечном сплетении, нету сил, а потому Ковач тянется к заляпанной красными пятнами шее, слизывает соль с мокрой кожи и стоны, которые застревают в сорванном горле, пока Илья, кажется, не держится совсем. Тонкие пальчики соскальзывают с николиных плеч, как от перегруза. Физического или эмоционального, он не уверен, но это слишком. Слишком большое удовольствие с каждым новым движением, отдающим глухим звоном в пустой голове, отдающим горячим спазмом внизу живота. Нико знает, что еще чуть-чуть и Илья будет просить. Ведь видит, как искажаются мягкие черты лица, как жмурятся кристальные глазки и прячутся за падающими на лоб светлыми волосами, когда все ощущения разом подкатывают к каждому нерву: это всё кричит больше самого Илюши о том, что ему просто необходимо кончить. Тонкая грудь ходит вверх и вниз, ловя капли кислорода, и он пальцами одной руки впивается в измятые простыни, другой скользя ниже, к животу, где липкое пятнышко смазки уже пересекает кожу. Его пальцы дрожат, но он упрямо продолжает, обхватывая собственный член, как если бы его разрывало в момент от отчаянной нужды. И, блять, Нико едва не кончает от этого зрелища. Так сильно к основанию члена подкатывает жар, насколько и дезориентирует. Его пробирает мурашками от того, что его мальчик такой беспомощно сладкий, слишком хрупкий, слишком уязвимый – бывает одновременно таким жадным. Но сейчас всё внутри вздергивает не только это. Руки. Всё внутри выворачивается от мысли, что эти пальцы именно сейчас так бессовестно дрочат на него самого. На его движения внутри. На то, что он делает с ним. Как же красиво они судорожно царапают постель, соскальзывают, снова хватаются, будто просят: поддержки? Крепости? Чего-то, за что можно удержаться в этом беспорядке. Ритм сбивается, спотыкается на очередном толчке, и это нелепое «озарение» бьёт в голову сильнее любого удара. Чёрт. Всё это время он ни разу… Ни разу не взял их. Не удержал. Не переплёл пальцы, не прижал к матрасу, не сделал их частью их движения. Он мог трахать его часами, заставлять кричать, выжимать, но именно этого касания – именно этой точки кипения – он себе не позволял. Правый боже, вдруг безнравственная перспектива «владеть» подбивает все границы его лично выстроенных принципов в спальне. От одной только мысли, что стоит протянуться, схватить, взять под контроль, – и Илью сорвёт к хуям так же, – у него перехватывает дыхание. Ибо мальчишка тут и прямо сейчас нетерпелив: хоть и отнимает руку от собственного члена, думая, что может неправильно прочитал остановку, но стискивает его горячими мышцами до ряби в глазах. Не работает. Непонимающе мотая головой со стороны в сторону и глупо хлопая влажными глазами, он едва ли не скулит, когда ума-разума хватает лишь на то, чтобы забросить лодыжки на поясницу Нико и пяточками подогнать, мол, ау, двигайся, делай приятно. Не работает. Тот наоборот отстраняется. Отстраняется и ловит себя на том, что уже не видит ничего: ни милого личика, ни знобящих плеч. Его взгляд залипает на этих костяшках, на том, как Илья будто бы напоказ неосознанно, – ха-ха, дурачок ты, Ковач, – выставляет для него их, как они дрожат, будто несут на себе вес удовольствия, большего, чем его он мог вынести. И в этом было что-то сокрушительное. Его руки, до этого держащие Илью за бёдра, словно сами по себе скользнули выше. Пылающая кожа под ладонями, трепет мышц, срывающихся в конвульсиях. Пальцы находят запястья, совсем тонкие, с заметными выступами косточек, идеально помещающиеся в одну его ладонь. Он обхватывает их целиком, прижимает всю эту красоту к матрасу, не давая ни дёрнуться, ни спрятаться; чувствует бешенную пульсацию под подушечками – тонкая артерия, и сердце Ильи отзывается в этом ритме быстрее собственного. Он на секунду замирает, глаза расширяются будто ему и странно, и сладко одновременно. Искусанные губы подрагивают, мальчик судорожно втягивает воздух, и Нико видит, что румянец на очаровательном лице становится еще ярче, будто проступает сквозь смятение или что-то между растерянностью и вспыхнувшим, неприкрытым восторгом. — Сука... Никола... – он хрипит с волнением, с дурацкой щекоткой промеж ребер, только обрывками голоса, но и этих обрывков хватает, чтобы Нико окончательно сорвало. Свободной рукой он обхватывает собственный член, скользя по влажному, напряжённому стволу, дразня чувствительное колечко мышц, прежде чем снова направляет себя внутрь ненасытного тела. Глубоко, без промедления, с мыслью, что каждый толчок теперь должен вбить в эту постель то, что принадлежит ему. Илья захлёбывается, едва лишь возвращается ощущение заполненности. Едва он отдает контроль. Казалось, что каждое последующее, иступленно-ахуеть-нико-сильное движение, задевает чувствительную точку внутри всё больше. Глаза мальчика закатываются и с губ срывается жалобное «ещё», почти всхлип. Смешно, но в такие моменты Нико готов признать, что слегка шизонутый здесь не он один. Он чувствует, насколько липко и мокро меж бедер, как Илья трепещет вокруг него, отчаянно, не понимая уже, где заканчивается его собственное желание и начинается чужое. Каждый рывок, каждый удар внутри сочетается теперь с дебильным единением «глубже некуда», прижатыми к белому полотну простыни. Илья задыхается минуту, вторую, третью, пока новый стон не перерастает в скулёж. Нико был внутри него таким большим, таким неприлично заполняющим, господи, еще и эта вся чертовщина, что... Ну, в какой момент, он сам не понял в какой именно, его спина выгибается дугой, мышцы живота напрягаются, пятки впиваются Николе в поясницу, и он кончает так резко и судорожно, что всё его тело сотрясается волнами, а в глазах белеет от неадекватного, вывернутого наизнанку разрядкой удовольствия. Нико замирает вместе с ним, чувствуя, как этот спазм, безумная тугость смыкается на его члене. Горячий поток окатывает всё нутро, глубже, чем можно было представить. Последним ясным мгновением он запоминает вид перед глазами, - запястья в хватке его рук, - и срывается следом, захлёбывается в собственном оргазме. А после ему даже ни капли не стыдно. Он мужик или кто? Разве что чуть-чуть... — Малыш... – вырывается сиплое ковачевское. Он медленно разжимает хватку, освобождая своё сокровище. Его губы тут же слишком свято и праведно, как для того, что происходило в спальне несколько минут назад, накрывают красные полоски от собственного захвата на кистях. — Ты в порядке?.. Секундой позже большие ладони скользят вниз, от ключиц к животу и дальше к бёдрам, фиксируя все масштабы их бедовости, как будто на ощупь проверяет цел ли, жив ли, его ли по-прежнему. Илья под ним только часто-часто дышит, реагирует на голос тут же, растягивает в подлой, хитрой улыбке губы. И зажимает его ладонь своей, словно подтверждая: да, я в норме, это было правильно. Да, именно этого я ждал. Какая же сука. Из-за такого выражения на его лице Никола всерьёз боится, что сердце у него разорвётся. «Алло, это 911...» Ковач реагирует мгновенно, даже не удивляясь довольству с чужой стороны. Шершавые губы накрывают его собственные. Поцелуй слишком ленивый, сладкий, с послевкусием неуместных извинений, и понимания, и любви, и еще хрен пойми чего. Безымянное и важное. Просто его. — Мы должны купить наручники, или как?.. – и Нико понимает, что ебанулись тут оба. Ну и славно.