Последние моменты...

***

Хлопок входной двери. Глухой, отдаленный, как удар по вате. Голос матери, пробивающийся сквозь толщу воды: «Джон? Я дома!». Звук был чужим, нереальным, он разбивался о ледяную тишину, царящую внутри него. Джон сидел на холодном кафеле ванной комнаты, прислонившись спиной к двери. Колени были подтянуты к подбородку, вцепившись в них пальцами так, что ногти белели. По щекам текли слезы. Не рыдания, не истерика – тихий, беспрерывный поток, оставляющий на коже соленые дорожки. Он даже не пытался их смахнуть. Он смотрел в одну точку на стене перед собой, но не видел ни кафеля, ни полотенца, ни бликов света на смесителе. Он видел только его. Лоло. Его улыбку, его смеющиеся темно-синие глаза за голубыми очками, его дурацкие носки в черную клетку, которые он всегда старательно прятал под длинными штанами. Всего несколько часов назад его телефон разорвал оглушительный, беззаботный трезвон. На экране светилось имя «Лолик ♡». Джон! – голос звучал счастливо, с придыханием. – Ты не представляешь, какой тут закат! На старой заброшке. Прямо как тогда, помнишь? Я тебе фото скинул. Просто космос! Джон улыбнулся тогда, глядя на снимок – размытое, но красивое багровое небо. Красиво, – ответил он, стараясь, чтобы в голосе звучала такая же легкость. – Только осторожнее там, ладно? Края обветшали. Да не боись за меня! – рассмеялся Лололошка. – Встретимся завтра? Хочу тебя видеть. Конечно. Я всегда хочу тебя видеть. Это были их последние слова. Встретимся завтра. Лживые, предательские слова. Потом звонок был от его матери. Голос – не его Лоло, а срывающийся, полный неподдельного ужаса и слез. Слова, которые резали слух, не желая складываться в смысл: «...заброшка... нашли... упал... Джон, милый, он... он не выжил...» Мир не замер. Он рухнул. Треснул пополам с оглушительным грохотом, оставив после себя только вакуум, лед в жилах и эту душащую, непроглядную пустоту. Полиция, звонки, чужие голоса... Они тонули в гуле его собственного отчаяния. Нашли парней. Из параллельного класса. Никогда не общались. Ничего плохого. Нашли их переписки. «Убить этого уродливого пидора», «столкнуть с крыши», «посмотрим, как он полетает». Нашли видео. Короткое, трясущееся, снятое на телефон. Тихие шаги сзади. Испуганный, непонимающий взгляд Лоло, когда он обернулся на шорох. Чья-то рука, резко толкающая его в спину. Немое падение в кадре. И дикий, животный смех сверху. Смех. Джон сжал виски пальцами. Ему казалось, его голова взорвется от этой картинки, врезавшейся в мозг. Его Лоло. Его яркий, нелепый, бесконечно живой Лоло. Его столкнули. Как мешающую вещь. Как насекомое. Из-за чего? Из-за того, что он был не таким? Из-за того, что он смеялся громче? Носил яркие носки? Из-за того, что они с Джоном любили друг друга, прячась ото всех? Эта мысль была самой ядовитой. Их тайна, такая сладкая и мучительная, стала для Лоло смертным приговором. Он поднял голову. В зеркале над раковиной на него смотрело бледное, искаженное болью лицо чужака с мокрыми от слез глазами. В этом лице не было ничего от того Джона, который несколько часов назад говорил по телефону и ждал завтра. Этого человека больше не существовало. Его убили вместе с Лоло на той крыше. Мысли текли вязко, с страшной, неумолимой ясностью. Жить с этим? Просыпаться каждое утро в мире, где смех Лоло больше не прозвучит? Где нельзя будет украдкой коснуться его руки под партой? Где нет его сообщений с дурацкими смайликами? Где его убили просто так, забавы ради, а его убийцы... что с ними? Несколько лет колонии? Исправительных работ? Они будут жить. Дышать. А Лоло – нет. Это была чудовищная, несправедливая ошибка мироздания, которую он был не в силах исправить. Но он мог прекратить это. Остановить эту невыносимую боль. Обрести тишину. Движения его были медленными, механическими, словно кто-то другой управлял его телом. Он поднялся с пола, подошел к шкафу в своей комнате. Взял толстую, прочную веревку, купленную когда-то для походов, в которые они так и не собрались. Взял новое, пахнущее мыло. Вернулся в ванную. Его пальцы не дрожали, когда он завязал узел – надежный, мертвую петлю. Привязал конец к прочной перекладине над дверным проемом. Он поставил под петлю табуретку. Взглянул в зеркало в последний раз. Прошептал в пустоту, обращаясь к тому, кто больше не мог его слышать: – Я иду к тебе. Жди меня. Он встал на табуретку. Холодный воздух коснулся шеи. Он накинул петлю. Поправил ее. Глубоко вдохнул, пытаясь поймать в памяти последний образ – его улыбку, его глаза, закат на крыше... И ногой резко, изо всех сил, толкнул табуретку от себя. Падение. Резкий, жгучий удар веревки по гортани. Дикая, животная паника тела, борющегося за воздух, которого нет. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Сознание затуманивалось, наполняясь огнем и хрипом. Боль была адской. А потом... тишина. Блаженная, полная, всепоглощающая тишина. Тьма. И в ней – далекий, такой желанный огонек. И силуэт, протягивающий к нему руку. Боль ушла. Осталась только тишина и он.

***

Мама Джона, не дождавшись ответа, обошла квартиру. Спальня пуста. Гостиная пуста. Оставалась ванная. Дверь была закрыта. «Джон? Ты там?» – тишина в ответ. Стучащееся сердце подсказало ей что-то страшное. Она нажала на ручку. Дверь была заперта изнутри. «Джон! Открой!» – её голос сорвался на крик. Она начала бить в дверь плечом, слабое, беспомощное движение. На шум прибежали соседи с верхнего этажа, мужик, увидев ее истерику, одним мощным ударом снес слабый замок. Картина, открывшаяся им, заморозила кровь в жилах. Тело ее мальчика, ее Джона, безвольно висело посередине комнаты. Лицо было бледным, но странно спокойным. На полу лежала опрокинутая табуретка. Ее крик разорвал тишину квартиры. Нечеловеческий, полный такого отчаяния и боли, что соседка зажмурилась. Она бросилась к нему, пытаясь поднять, поддержать, хоть что-то сделать, хотя разум уже кричал, что поздно. Всё поздно. Приехавшие медики лишь развели руками. Смерть констатировали быстро. Самоубийство. Подросток. В кармане его штанов нашли смятый листок с номером телефона Лололошки и распечатанную фотографию того самого, последнего заката.

***

Два свежих холмика земли стояли рядом на городском кладбище. Два венка. Две мраморные плиты, на которых уместились целые жизни, полные надежд и тайной любви. Лололошка Уильям Дейвисон. Светлая память самому яркому солнышку. Джон Дейви Харрис. Найди свой свет. Родные стояли рядом, образовав одно большое, разбитое горем целое. Плакали вместе, не стесняясь слез. Держались друг за друга, потому что больше не за кого было держаться. Они не успели ничего понять, ничего предотвратить. Не защитили. Не спасли. И теперь их мальчики были вместе только здесь, под холодной землей, в тишине, которую они сами себе выбрали. В тишине, которая оказалась громче всех слов и криков в мире.