Заветный прыжок

Моя колючая кожа - это печальная память, Я знаю о смерти больше, чем можно себе представить. В железобетонных склепах, на стенах замшелых слизни. Но я хочу видеть небо, я пробуждаюсь к жизни. *** Виктор сколько себя помнит, всегда имел привычку прыгать выше головы— замахиваться на невозможное, увлекаться недоступным, прикасаться к запретному. Будто в немощном теле, не способном совершить уверенного шага без упора на трость, была заключена несоразмерная физической оболочке сила. Ослепляющий и клокочащий свет, который желал вырваться наружу. Это научило его приспосабливаться: устанавливать полезные связи, находить нестандартные и безумные решения для любой проблемы, высоко держать голову, потом и кровью заслуживать уважение и признание себя как равного. Но достигнутых целей всегда было мало— хотелось больше, масштабнее, всепоглощающе. Виктору были чужды мелочные вопросы— мысли ученого занимали прорывы исполинских масштабов, способные изменить мир, а может и создать совершенно новый, перевернув все существующие законы. И если раньше эта привычка касалась лишь науки, так как ничего столь же важного в жизни Виктора не наблюдалось, то с появлением молодого учёного-Джейса Талиса, вскрылись и новые необуянные желания. Виктор грешил на то, что такой человек как Талис даже самый холодный подозрительный прищур мог превратить в восторженно-очарованный. Вероятно, у него не было и шанса устоять перед ним. Джейс был прекрасен. Может даже совершенен. Белозубый, атлетично сложенный, сверкающий молодецким интузиазмом и простодушием. Ему доверишься если не сразу, то чуть погодя. Но произойдёт это несомненно. За ним пойдёшь без задней мысли, чтобы он не предложил— создавалось ощущение, что даже если бы Талис повёл людей на плаху, они бы без сомнения зашагали в её сторону ровным строем, радостно качая головой. А Виктору это и нужно было. Его идеям необходимо лицо— безупречный образ. Кто-то, кто как и он горит наукой, но в отличии от него ещё и пышет здоровьем, сияя как начищенное золото. Джейс сразу привлек внимание— таких людей не упускаешь из виду: он подцепил Виктора как крючком, глубоко вошёл в кожу, стоя там, в судебном зале, виновато воткнув глаза в пол и спрятав руки за спиной, как нашкодивший мальчишка. Эти амбиции, раздутое самомнение, горячая кровь и пробивное упорство. Это было просто превосходно. Что-то закрежетало у Виктора внутри как отточенный смазанный механизм: закрутились шестерёнки, пружины сжались, рычаги провернулись, резво забегали стрелки. Виктор старался не думать о том как загляделся на широкий размах плеч, и конечно, это несусветная чушь что от щенячьего выражения лица и упавших на глаза прядей, губы растянулись в сытой улыбке. Он не любовался Джейсом Талисом, не находил его привлекательным, или хоть сколько-нибудь любопытным как личность. Его волновало лишь то, что он может ему дать и какую выгоду Виктор возымеет от их потенциального сотрудничества. Плевать что Джейса с позором турнули из академии и он остался буквально ни с чем, всё это никчёмная блаш по сравнению с тем, какой невероятный потенциал крылся в этом парне— страсть к своему делу, граничащая с сумасшествием. Только последний безумец будет в тайне использовать насколько мощный магический артефакт для личных разработок. И Виктору такой подход был бесконечно по душе. Ведь его самодурство не было рядовым, поверьте, уж Виктор на таких насмотрелся: парней что природа наградила примечтальной внешностью, а родители обеспечили хорошим образованием, и вот он, —не выдающийся, абсолютный статист, считает себя особенным лишь потому что ему повезло больше остальных. Но всё это было не про Джейса, нет. Мягко перекатывая его имя на языке Виктор чувствовал что Джейс–отправная точка чего-то важного. Он щелчок, сноп искр в унылых коридорах академии, её вычурных позолотах и неоправданно высоких потолках. Виктор думает, если что-то стремится к небу, значит полёт неизбежен. Как скоро он случится–вопрос времени. Но симпатяга Талис похоже понимал слово полёт слишком буквально. В тот день, найдя Джейса у обрыва, Виктор не отдавая себе в этом отчёта, захотел его поддержать. Механизм который Талис запустил вдруг заклинило, что-то застряло между шестерёнок, затормозив их движение. Виктор понимал, так дело не пойдёт— юного гения нужно спасать из этой ямы, и срочно. Питоверские сахарки быстро ломаются, стоит жизни лишь немного на них надавить. Он протянул Джейсу руку помощи, и если не кривить душой, сделал он это не только из любопытства или личной выгоды. Его им проняло. Будто он изначально не был Виктору чужим. Потому смотреть на разбитого юношу, чей огонь в душе так скоро потушили было по настоящему скверно. Как-то по особому. Очень лично. И может сарказм,конечно, не лучший способ поддержки для человека, который буквально минуту назад был готов свести счёты с жизнью, но.. Виктор по другому не умел, не бурчите. Его этому не научили. Главное ведь что это помогло, и глаза Джейса наконец наполнились жизнью, надеждой, вдохновлённым блеском. И этот блеск он..захватывал дух. С этой судьбоносной встречи началось их сотрудничество. Среди присказок и афоризмов Нижнего города есть одно хорошее выражение, оно такое старое и часто используемое что Виктор уже и не помнит от кого его впервые услышал, но то что оно правдивое не отнять— "сточные воды обязательно размоет океан". Афоризм нёс скорее шутливый характер, но так ли это важно? Трагичные обстоятельства которые могли перечеркнуть всё, привели их друг к другу—позволили оторваться от земли и зависнуть в воздухе с детским восторгом. За это спасибо матушке роковой случайности. Порой она вьёт очень интересные узоры на людских судьбах. Их же сложно сплетеное кружево было не менее увлекательным. "Сколоченная" в минуты коалиция двух отчаянных ученых предвещала нечто великое— они чувствовали это, предвкушали, уходя в дело с головой, в конец забыв о том что такое здоровый сон, еда, и стены дома. Домом стала академия, и даже не вторым. Единственным. Юноши и носа не высовывали из лаборатории без надобности— с жадностью голодного зверя схлёстывались идеями и наработками, под чистую стирая мел, в спешке начерчивали эскиз за эскизом, разбирая вдоль и поперёк силу и возможности хекстека. Словами не описать сколько страсти к жизни получаешь, отыскав человека который понимает тебя с полуслова, с которым грезите об одном и том же, с кем разделяешь мечты. Казалось их прежняя жизнь– нелепые декорации, утомительное вступление к встрече, которая изменила всё. И когда бесцельные блуждания сквозь года наконец закончились, оторваться от преследуемой цели было невозможно. Но это не значило что между ними сразу воцарилась идилия, совсем нет. До неё было очень далеко. Людьми они были критично разными, как бы порой идеально не сходились их мысли как кусочки одного пазла. И если кого-то вроде Джейса судьба сама несла по неспешному ручью, огибая завалы камней, подбрасывая в нужное время к нужным людям, позволяя попутно любоваться окружающими красотами, то Виктору.. Скажем так, повезло немного меньше. Он из тех кого сбросили с вершины водопада, но он каким-то чудом или скорее проклятием остался в живых, и его по сей день продолжает мотать по течению и проверять на прочность еже секундными столкновениями— то с горой гигантских валунов, на которую он несётся со всей скорости, то волнами прибьёт так, что ели набираешься сил чтобы отдышаться, то течение унесёт в неизвестном направлении. Да, их камнем преткновения стала уже давно опостылевшаяся борьба. Очередные жители Зауна и Пилтовера непонимающие друг друга. Но к несчастью, банальность этих разногласий не убавляла их значимости. Главной целью Виктора всегда была помощь людям. Он слишком много повидал, чтобы оставаться равнодушным к тому что творится в его родном городе. И считал что изменить что-то можно лишь радикальным и бескомпромиссным путём, что было в духе жителя Нижнего города, потому Джейс его идеи не всегда разделял. Называл его подход циничным и негуманным, предлагал "впустую" тратить время, пока Зауновские дети погибали сотнями, каждый гребанный день, пока они в это время неспешно ковырялись в механизмах, в безопасных теплых стенах академии. Виктора выворачивало от одной мысли, что он может оказаться совсем бессилен в этой борьбе. И порой, он срывался, задевая Джейса колким словом. Тот же свою очередь тоже находил ворох острот и грубостей в ответ. Они оба были хороши, и оба были не в восторге когда снова сталкивались лбами, расходясь нервно по углам. Их ссоры всегда сквозили свистящей стужей, покрывали всё тело изморозью. Напряженная тишина воцарившая между ними была нестерпимо-гадкой, сбивающей всю спесь. Виктор не любил отступать, но в такие моменты даже у него невольно опускались руки. Он сам не понимал почему, но ссориться с Джейсом было ужасно, будто это что-то неправильное, отторгаемое даже на физическом уровне (что бывает, когда человек становится для тебя важным, но Виктор давно растерял подобные сантименты). Это было непривычно, даже жутко. Словно он потерял контроль над собой. А такое с ним случалось редко. Виктор безусловно был немного много очарован Джейсом, но это не значило что он готов далеко пустить корни привязанности, позволить ему войти в свою жизнь, повлиять на планы к которым он шёл годами. Вот только его неготовность совсем не мешала этому уже произойти, просто без его ведома. Виктор изо всех сил пытался вбить этому инфантилу, что мир не станет встречать его с распростёртыми объятиями. Обязательно найдутся люди, что захотят прибрать к рукам их труд—в одном только совете сплошь голодные пасти, жаждущие наживы, а сколько их за пределами академии—страшно представить. Всем им плевать на прогресс, свои кресла в совете они возвели из костей, причём как жителей нижнего, так и верхнего города. И если надо будет, там и их кости окажутся. В лучшем случае, если не будут прорываться и добиваться справедливости, станут ручными крысками, верх изобретательства которых,— замена шпор на кровавых ботинках верхушки. Но Джейс упирался до последнего как баран, хотя в глазах его Виктор читал понимание, которое застилало нежелание менять устоявшуюся для него картину мира. Да, это похоже была их общая беда— неготовность отступить даже если понимаешь что неправ. Вот только Виктор в один прекрасный момент просто устал что-либо доказывать. Изменилось всё тогда, когда они лично, на своей шкуре пережили неважные времена. Их проекты с разгромом отклоняли, а те что согласовали, под завязку набивали ограничениями и глупыми правками, следя за каждой подвижкой в работе. Финансы выделяли неохотно, любую копейку приходилось жалко выпрашивать, по полочкам раскладывая узколобым буржуям на что она пойдёт и какой им с этого прок. Но крайней точкой стало то, что их наработки нагло присвоил учёный, который был на сынком одного из членов совета. Вот тут то розовые очки Джейса треснули окончательно, стёклами во внутрь. Виктор из прошлого мог бы позлорадствовать над наивным Пилтошкой, но в тот момент этого ему хотелось меньше всего. Он посчитал нужным просто быть рядом. Никаких "я же говорил" хотя, признаться честно, жуть как чесалось сказать что-нибудь в этом духе. Если быть ещё честнее, немногим позже, он пару раз всё же подшутил над Джейсом на эту тему, но тогда они общими усилиями уже добились некой справедливости, а значит у него вполне был карт-бланш на лёгкую приятельскую издёвку. После этого им не оставалось ничего кроме как идти дальше. Они негласно сошлись на том что стоит чаще прислушиваться друг к другу, стараться идти на уступки. Это было непросто, но важно для совместной работы. И они делали успехи. Виктор понял что на Талиса глупо было злиться. В конце концов он всё это время не плевал в потолок, в ожидании того что всё как-нибудь само придёт ему в руки— его никто не продвигал, всего парень добивался сам. Джейс был самозабвенным трудягой, кропотливым и дотошным. Да, слегка легкомысленным и эгоистичным, но его самоотдачу нельзя было не оценить. Виктор таких людей уважал, и не важно,— это еле сводящий концы с концами рабочий или напыщенный академик с нескромным состоянием. Это и подкупило его, заставило пусть и с недоверием, но лучше присмотреться к Джейсу. И тот не переставал удивлять: своей энергией, увлечённостью, широтой души и ума. В его голове было столько невероятных идей, что он захлебывался словами, пытаясь обрисовать хотя бы парочку из них, и то,—лишь в общих чертах. Сколько же их томилось в бесконечной в своих просторах галактике, под названием голова Джейса Талиса.. оставалось лишь гадать. Но помимо недюжинного ума и симпатичной мордашки, он мог предложить нечто большее, то что невозможно выработать, что не вывести искусственным образом, это просто либо есть в тебе, либо нет. В Джейсе это было— изобилие света, душевного тепла и чуткости. Вера в сказку, красоту волшебства. То с какой любовью он говорил о своей скромной, но волевой матушке, о встрече с таинственным магом, что спас им жизнь, о людях что его окружали и местах что сильнее всего отпечатались в памяти,— вынуждало подхватить этот свет, позволить ему обвить всё тело словно лентами, ощутив его невероятную силу. Что-то пробивалось в сердце Виктора. Хлипкий росток находил силы чтобы начать понемногу стремится ввысь. Он и не успел заметить как перестал присматриваться к Джейсу, а стал смотреть. Даже засматриваться— выключаться, глядя в распахнутые медовые глаза. В своей голове он отныне именовал Джейса "мой верный напарник", никак иначе. И поверьте, для Виктора это многое значило. Больше чем вы можете себе представить. А с Джейсом по другому и не получалось, он казалось на всех людей в этом мире смотрел как на своих добрых приятелей—участия к чужим бедам у него было с лихвой, порой чрезмерно. Виктор, конечно, считал это дурной его частью, знал,—обожжётся, набьёт ещё сотни шишек. Но пытаться вразумить Талиса дело неблагодарное и абсолютно безнадёжное, а Виктор предпочитал тратить своё время на куда более продуктивные вещи. Да и было что-то притягательное в этой гремучей смеси из его гениальности и при этом совершенном дилетанстве в бытовых, житейских вопросах. Красота она знаете ли, в мелочах. Ровно как и дьявол. Грех было не повестись на Джейсовое расточительное великодушие, пусть Виктор и противился ему по началу. Дело было в том, что Виктор как любой человек, обременённый долгими годами болезни, не терпел жалости и непрошенной помощи,— давно перестал ощущать острую нужду в ком-то, да и жизнь научила полагаться только на себя. Но от выручки Джейса было сложно отказаться. Она была либо действительно кстати, так что храбрится было ни к чему, либо предлагала реальное решение проблемы. Научное, практичное. И тут в нём начал просыпаться профессиональный азарт. А как ему не проснуться, когда рядом твой напарник, что светится как солнце и с пылом рассуждает об улучшении твоего старенького поношенного ортеза? Тут невозможно отказаться, изнеможденные суставы это охотно подтвердили бы, будь у них такая возможность. Потому осторожно, по крупице, Виктор делился подробностями о неудобствах и болях с которыми приходилось сталкиваться каждым день. Сначала лишь для понимания что нужно исправить в конструкции ортеза, но затем всё детальнее. Более живо. Джейс понимающе кивал и хмыкал, мягко опуская всегда горячую руку ему на плечо. Во всём этом чувствовалось неподдельное участие, и отсутствие при этом, набившего оскомину дутого сострадания— лишь дружеская поддержка, попытка помочь. Они стали больше общаться, не о работе, точнее, не только о ней. Обо всём что приходило им в голову. И тут.. Всё закрутилось как волчок— они делились счастливыми, и не очень, воспоминаниями из детства; урывками рассказывали о доме и семье; жаловались на жутких преподавателей которых им обоим приходилось терпеть во время учёбы и содрагались от истеричного смеха, вспомнив отвратительно сидящий парик на лысой макушке профессора Ньюмана. Иногда стали встречаться вне стен академии, редко и застенчиво слоняясь по пестрым улицам Пилтовера— то в поиске токарной мастерской, то просто от желания проветрить голову в тёплый весенний вечер и выпить нормальный кофе, а не ту бурду, которую они заливали в себя прямо из кофейника. Пару раз, после слёзных упрашиваний Джейса и в Заун спускались. Заглядывали в пару любопытных лавок, затаривались на главном рынке и прогуляливались по ущелью, на котором будучи маленьким днями пропадал Виктор. Джейс заворожённо любовался на сиреневые светящиеся ростки, которыми поросла вся небольшая пещера у каменистого берега. А Виктор смотрел на него—на его безмятежное выражение лица и мягкий свет от странного растения, что отпечатался на его скулах и бликовал в глазах. Почему-то доверить Джейсу нечто личное, что-то вроде места силы, было легко. Виктор вдруг понял, что это вообще очень хорошо описывающее их отношения слово. С Джейсом чаще чем с кем-либо другим было легко. Его как ни что другое веселило то, что Джейс совершенно не умел шутить, а на колкости всегда реагировал приступами возмущения, словно горделивая барышня. Краснел, до самых ушей, фыркая и расплываясь в беззлобной улыбке. А Виктор продолжал подначивать его изо дня в день, ощущая от этого умиротворение аномальных размеров. Так, за ночами без сна в лаборатории и тёплыми саркастичными беседами зарождалось знакомое чувство нехватки. Виктору Джейса будто недодали в нужном количестве. Парадоксально, ведь напарника в его жизни стало много, и кажется с каждым днем становилось всё больше и больше— он занимал мысли, мельтешил рядом, появлялись в доме вещи напоминающие о нём, привычки сформировавшиеся за время совместной работы, да даже характерные ему фразы сами по себе срывались с губ, а потом...

***

Широкая грудь Талиса тяжело вздымалась, по напряжённым лопаткам стекал пот. Он умело двигал своим телом, вскидывал и опускал бедра, обхватывая Виктора тугим жаром. Джейс намеренно сильно напрягал руки, откидывая мешающую челку назад, демонстрируя бугристые мышцы, красуясь. Он знал что хорош—никогда не стеснялся это показать, порой нагло пользовался этим. Виктора это забавляло. Крепкие ноги Талиса лишь слегка подрагивали когда он насаживался почти до конца, запрокинув голову. Виктор боязливо, будто не имел на это право, касался его груди. Длинные суставчатые пальцы смотрелись чужеродно на лоснящейся смуглой коже, ещё более бледные и болезненные на контрасте. Какая до смешного нелепая картина. Он хотел уже убрать руку, лучше поправить ей съехавший вправо корсет, но крепкая широкая ладонь перехватила его и прижала руку обратно. — Ви, прошу.. Продолжай.. Джейс опустил голову и обжог ухо нежной мольбой: — Касайся меня.. Везде. Виктор тяжело вздыхает. Вот же гадство. Этот парень и не подозревает как вьёт из него верёвки. Руки жадно блуждают по поджарому телу, горячему, словно сама кузня. От Джейса пар валит, к нему припечатывает, прижигает. И Виктора поглощает всё сильнее жажда. Кажется вот он— предел мечтаний, извивается на тебе, довольно скулит и пылко целует в шею, но все органы скручивает, предвосхищая что совсем скоро всё рухнет, зависнет в бесконечном падении. Этого было так мало что вдоволь напиться не выходило, хоть без конца отбрасывай эту навязчивую идею—когда он так близко и ярко, хочется большего. Джейсом хотелось завладеть, охватить всецело, защитить от склочной действительности его светлый разум, затуманенный политическими интригами и хитрыми языками светского общества. Занять его мысли, впустить в душу и его собственную ощупать вдоль и поперёк. Стать чем-то цельным, правильным, названным и показанным. И это пугало, натурально приводило в ужас. Заун место тёмное и опасное, оно учит по возможности не привязываться. И Виктор вообще-то этих догмат придерживался,—на своём опыте всё понял, когда потерял счёт тому, скольких людей за свою недолгую жизнь потерял. Всякое случалось— утечка химикатов на заводе, обвал шахты, бандиты в темном, воняющем помоями переулке, что не церемонясь вспороли брюхо ржавым ножом; пьяная драка в кабаке, и как итог, треснувший словно перезрелый арбуз череп. Со временем абстрагируешься, пусть и ругаешь себя за цинизм, но иначе не получится— с ума сойдешь начни горевать о каждом. И тут, Джейс, совсем не кстати, пахнущий железом и дымом, дарящий всем свою солнечную щербатую улыбку. Плевать он хотел на его принципы, сжал в тиски забывшую о человеческом тепле душу и не собирался отпускать. Там противиться было не то что сложно, просто невозможно. Он залез под кожу, прожег её, оклеймив как тавро. Его чувства к Джейсу обвивали каждый миллиметр кожи, как непривередливый плющ они нашли силы расти даже на этой выжженной земле. И всё росли, росли— ветки уже по второму кругу опутывали друг друга, сбиваясь в комья. Паршивее ситуации и не представишь. Виктор слабо понимал к чему это может привести и уж тем-более не собирался что-то предпринимать. Пока хватало того что он Талисом захлёбывался как тёмной морской водой, что угрожающе бурлила и пенилась. Он ведь изначально ни на что не претендовал, ничего не ждал от Джейса,так,— провожал глупой улыбкой прямую спину товарища, да ехидничал в каком-то неуклюжем подобии флирта, не более. Но у Талиса похоже.. На него были какие-то свои планы. В какой-то момент Виктор стал замечать нечто странное в его поведении. Проблема была в его излишней тактильности. Виктор никогда бы не подумал что её может стать больше чем обычно, потому что Джейс в целом был ходячим отрицанием личных границ, но он умудрился превзойти самого себя. И не то чтобы Джейс был грубым или невежественным человеком, скорее слишком беспечным. Он просто не мог остановить себя в желании касаться любого кто ему хоть немного симпатичен. Но то что творилось с ним в последнее время было слишком даже для него: он то крепко сжимал Виктора в объятиях из-за какой-то совершенной ерунды; то хватал за руку, медленно поглаживая костяшки; нароводил постоянно плечом или коленом соприкоснуться, искал поводы чтобы дотронуться до лица напарника, надолго задерживая на нём довольный хмельной взгляд. Не то чтобы Виктор был против. Возможность пощупать литые мышцы Талиса как минимум не самая скверная рутина. Если быть откровенным– это определённо приятно. Но он всё же предпочитал сохранять холодную голову относительно этого засранца, понимая что уже безнадёжно вляпался во что-то нехорошее. Всё это трепетное и ласковое колыхание как от тёплого ветра, когда пальцы скромно зарывались в его жесткие короткие волосы, нежно рисуя причудливые рисунки где-то у загривка. Не к добру оно.. Но наблюдать за таким странным Джейсом было презабавно. Потому он терпеливо ждал что когда-нибудь его напарник объяснится в своём необычном поведении или просто прекратит эти странные заигрывания. И что сказать, ожидание оправдало себя с лихвой. Это был поздним вечер, они по обыкновению проводили его в лаборатории и обществе друг друга. Джейс был загадочно молчалив и задумчив весь день, от того Виктор чувствовал что-то неладное. Никогда Мистер Талис не молчит просто так: "Видишь что умолк, жди подвоха". Тогда Джейс кажется попросил его объяснить принцип работы механизма, который разработал Виктор, так как тот его очень заинтересовал. А кто Ви такой чтобы отказаться от презентации своей работы? Он ведь тот ещё гордец. Виктор схематично расчертил "скелет" механизма и стал объяснять работу каждой из деталей. Джейс в свою очередь внимательно слушал, присев на край стола. Ученый лишь мельком бросал на товарища взгляд, замечая как он нервно заламывал пальцы, будто хотел что-то сказать, но не решался. В воздухе чувствовалось какое-то вязкое напряжение. — По моей задумке, пар должен выделяться в этой части, и из неё поступать по трём тонким трубкам, чтобы в последствии.. — Виктор. Он обернулся на голос Джейса, который внезапно стал ближе, чем несколько минут назад, и изогнул вопросительно бровь. Тот выпрямился, сделал шаг вперёд и заглянул в глаза Виктору исподлобья. Как-то нелепо и играючи он склонил в бок голову, слегка задрав подбородок. Взгляд поневоле зацепился за то как ткань жилета натянулась в области широкой груди. — Тебе когда-нибудь говорили что твои глаза невероятно красивые? Такой.. Острый, мудрый взгляд. Невозможно оторваться. Я кажется прослушал всё что ты говорил. Виктор растерялся лишь на секунду, но затем довольно улыбнулся, отряхнув руки от мела. Джейс старался сохранять небрежную игривость, но алые щеки выдавали его с потрохами. Нервничает. Причём сильно. Как Виктор и полагал, Мистер Талис плох в подкатах. Он прыскает от смеха, представляя как Джейс репетирует перед зеркалом этот разговор, размышляет что именно скажет и как это заставит напарника смутиться. Да, это вполне похоже на Джейса. Что ж, от того поиграться в это лишь интереснее. — Я знаю это, Джейс— Виктор делает свой голос твёрдым и намеренно тянет последнюю букву его имени, словно коварный змей, заманивающий к себе трусливую мышку что припряталась в кустах. Джейс застывает, выпрямившись как перетянутая струна. Напряжение читается в каждом его изгибе. Мягкие и упругие ткани превращаются в холодный мрамор. — И отвечая на твой вопрос, ты далеко не первый кто говорит мне нечто подобное. Знаешь, многие студентки считали что меня может впечатлить их вздорное кокетство. И может я переоцениваю тебя, но мне кажется ты мог бы быть куда изобретательнее в попытках соблазнения. Он наконец поднимает взгляд на Джейса и произвённый его словами эффект оказывается более чем удовлетворительным. Джейс глупо хлопает глазами, приоткрыв влажные губы, которые он искусал от волнения. Поистине очаровательное зрелище. — Вот я точно скажу то, что тебе, напыщенному и самодовольному выскочке, никогда не говорили— губы Виктора рассекает гордая насмешка. Он сокращает расстояние между ними до минимума, и выставляет трость так, что она упирается Джейсу в тяжело вздымающуюся грудь, и со стуком замирает в тревожной близости к его паху. Виктор неторопливо, но крепко обхватывает его затылок. Смахивает большим пальцем каплю пота с шеи, чувствуя как бешено бьётся его пульс. Синий свет из окна падает на его лицо, ореховые глаза следят за каждым движением Виктора. С опаской, и в тоже время предвкушением. Такой потрясающе красивый. Уязвимый. — Ты становишься невероятно притягательным когда загоняешь тебя в угол как глупого зверька и наблюдаешь как ты теряешь всякую гордость— со вкусом тянул слова Виктор— Я ведь не совру если скажу что от одних моих слов твои брюки уже стыдно топорщаться в причинном месте? Трость становится ещё ближе и Джейс давится немым вздохом. Виктору даже не надо опускать свой взгляд чтобы убедиться в своей правоте. Он слегка подталкивает ею Талиса, и он послушно плюхается на стол и пялиться на Виктора как блаженный, что воочию увидел лик святого. Смотреть на Джейса сверху вниз оказывается очень впечатляющим опытом. Виктор встаёт между его раздвинутых ног и поправляет тому челку упавшую на глаза, небрежным скольжением останавливает ладонь на щёке. — А теперь.. может наконец расскажешь чего добиваешься от меня последний месяц?— на последних словах его тон становится чуть расслабленне и добрее. Всегда важно вовремя остановиться. Виктор ждёт от Джейса что угодно— что начнёт тараторить и извиняться, сбежит, вмажет Виктору со всей дури, спишет всё на нелепую шутку, но то что он вскакивает, обхватывает его щеки ладонями и впивается мокрым поцелуем в губы становится для него неожиданностью. Виктор покачивается и почти роняет трость, когда Джейс припечатывает его к доске, заскользив языком по зубам. — Я не знаю, Виктор, не знаю..— ошалело шепчет ему в губы, выдыхая часто и со свистом. Смотрит так будто развалиться на части прямо сейчас, а Виктор этого допустить никак не может. Прикипел он к нему, сильнее чем планировал. Не отказал, поддался,—сам не знает почему. Может забавы ради, а может он просто заскучал по ощущению, когда кто-то заведён от твоих касаний, в конце концов, он ведь не железный—как тут устоять когда привлекательный юноша, что так очарователен в своём желании, сам идёт к тебе в руки? Потому лишь прошептал, огладив гладковыбритую щеку: — Глупый. С этого момента они вроде как.. Стали партнёрами снова, но уже в другом смысле. Вспоминая эту ситуацию, Виктор понимает что возможно провокация всё же была с его стороны. Но.. Джейс ведь первым жагнул на этот тонкий лёд, так что это не считается и его совесть чиста. Почти. Вопросов в голове вертелось много, а задавать их всегда было как-то не к месту, вдруг спугнёт Талиса, поставит в неловкое положение. Решил что если уж дал ему немое согласие, ни к чему ворошить эту тему, особенно когда самому дико стыдно что будучи взрослым человеком боишься до трясучки говорить словами через рот. Виктор не хотел надумать лишнего, взять на себя слишком много. А уж после того как всё дошло до близости, и Джейс, немного помявшись,обозначил свои желания, Ви самостоятельно достроил логическую цепочку. Джейс очевидно стыдился своих предпочтений. Стоял перед Виктором весь красный и дёрганый, стирал подступивший пот со лба и запинался, от чего под ребрами волнительно кольнуло— может ортез передавил грудную клетку. Сразу стало понятно—он первый кому Талис рассказал об этом. И Виктор мог его понять. Наверняка поделится этим с любимым человеком было трудно— вдруг не поймёт, разочаруется. А с незнакомцами идти на подобное, лишь для того чтобы утолить свои желания, конечно не являлось чем-то предосудительным но.. Это не в духе Джейса. Он ведь хороший мальчик, пилтошка, а они подобного показательно брезгуют и не признают. У Пилтоверцев в почёте незапятнанная репутация и традиционный, в чём-то даже консервативный уклад. Конечно это не значило что в Пилтовере не найдётся борделя, но те что были попробуй отыщи, да и попастся на входе в такое злачное место все, по понятным причинам, боялись как огня. Это тебе не Заун, где каждому мальцу едва ли не с пелёнок известно— как, в каких позах, местах и насколько извращенно этот процесс может происходить. Тут подобные темы были более табуированны, их привыкли держать под грузным замком. Были конечно особенно рисковые ребята что экспериментировали и заглядывали в бордели Зауна, но там новые лица не особого жаловали, поэтому, скажем так,— сомнительный вариант. А вот Виктор..пусть и физически уступал практически любому другому из десятка, а то и сотни желающих прыгнуть к Джейсу в постель, зато был надёжен, и даже если бы отказал, то точно сохранил его неприглядную тайну в секрете. Очевидно, для Джейса в первой было ощущить подобное влечение, и относился он к нему куда серьёзнее, чем Виктор, поэтому ему нужен был надёжный проводник, товарищ который не осудит, а подскажет и направит. И конечно, Виктору это льстило, но сомнений по поводу разумности этой затеи было много. Настолько что голова кипела. Держало его одно. Джейс был потрясающим любовником— страстный, громкий, отзывающийся на малейшее касание, безумно чувствительный и до жути нежный. В его неопытности крылось дикое очарование, ведь даже кто-то настолько.. Скажем так, хлипкий в качестве полового партнёра, мог его впечатлить. Он принимал так жадно, одурманенно. И даже после секса продолжал оставаться бесстыдно прекрасным. Немного переведя дух, принимался массировать Виктору ногу, бережно разминая каменные истощённые мышцы. По секрету, это была его любимая часть процесса. А закончив Джейс коротко целовал острую коленку и приземлялся рядом. От этого простого, но такого чуткого жеста сводило больно и сладко в груди. В такие моменты между ними было что-то особенное. От чего неясной природы спазм расползался от макушки до пят. Но стоило наткнуться на взгляд Джейса с мутной поволокой, вновь полный готовности и желания, Виктора с грохотом опускало на землю. Не стоит забывать почему они в данный момент лежали рядом. Наступал тот самый момент когда даже эту простейшую потребность он не мог закрыть. Да Джейс, тут то и случилась осечка—вот что бывает когда выбираешься себе в сексуальные партнеры груду тощих костей. Отказывать было неудобно, стыдно. Искалеченое тело вновь беспощадно брало вверх над желаниями. — Извини, Джейс, мне жаль, но.. это мой максимум на сегодня. Вся нижняя часть тела начинает понемногу неметь в процессе и я просто.. Я хотел бы, но не думаю что ты порадуешься..— он скривил лицо в попытке подобрать удобоваримое слово, которое при этом не унижало бы ни его самого, ни Джейса ненароком—вялому органу внутри себя в самый разгар процесса. Да, получалось скверно. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько жалким как сейчас. Его мужское достоинство разносили в щепки. Он саркастично развёл руками, плохо пряча за иронией униженные чувства: — Прости, я совсем безнадёжен.. Джейс нахмурил брови и обвил ладонями его лицо: — Ви, всё в порядке, прекрати— он соблазнительно прикусывал губу— зато, я успею соскучиться по тебе до нашего следующего раза. Знай, за тобой должок. Виктор ласково ерошил его волосы и думал: "Джейс, ты перепутал слова. Ты не соскучишься по мне. Ты заскучаешь со мной. До смерти заскучаешь." — Тогда.. Что ты думаешь о тех расчётах что мы обсуждали на выходных? Я точно допустил какую-то ошибку, но не могу понять где. Я уже отчаялся и попросил помощи у Хеймердингера но он.. Ну, ты знаешь его подход, он никогда не скажет прямо что не так. Виктор удивлённо рассматривал задумчивое лицо Талиса. Тот всегда умел быстро перенастраиваться. В этом смысле он был уникальным человеком. Но не сегодня Джейс, не сегодня. — Ну уж нет, друг— он откидывался на пышные подушки и упивался тем, как тело тонет в мягкости и наконец расслабляется спина— то что с интересной частью вечера на сегодня закончено, не значит что я готов обсуждать чертовы расчёты — делано возмущался Виктор и через секунду они оба заходились тихим смехом. Джейс быстро соглашался с идеей просто поваляться и отдохнуть, и осторожно укладывался ему на грудь, обнимая ногами. Они всегда вели какой-то ленивый диалог ещё около получаса, но в скором времени у обоих начинали слипаться глаза. Проваливаясь в сон, Виктор чувствовал разгорячённое тело Джейса, липкое и влажное, оно было повсюду, соприкасалось с ним во всех точках. Виктору казалось что оно и не чужое вовсе— оно становилось его неотъемлемой частью, жизненно важным органом. И ему в этом ощущении было более чем хорошо. Может даже идеально. Но на утро Виктор всегда просыпался один в кровати. Лежал ещё минут пять и пялился в никуда, зная что как только встанет, колющая боль пронзит всё тело и не пройдёт до самого вечера. Ещё и этот дурацкий бордовый балдахин, он всегда его злил. При дневном свете он кажется ещё пошлее и безвкуснее. Хотя куда уж. В такие моменты он ощущал себя наивной девственой особой, которую нагло развели, наплели с три короба о вечной и прекрасной любви, а затем пустили по кругу, выкинув после на улицу. Осквернённую и навсегда разочарованную в жизни. Хотя, это всё глупости конечно, никто ничего ему не обещал. Он сам что-то себе придумал. И это "что-то " вводило в ступор. После непродолжительных моральных терзаний Виктор поднимал себя с холодных простыней, наваливался на трость и шёл умываться. Желательно водой похолоднее, дабы быстрее проснуться и согнать наваждение. Он никогда не искал Джейса, знал что тот обязательно после совместной ночи помчится в лабораторию ни свет, ни заря. И это заставляло Виктора хмуро наблюдать за его сонным лицом, которым он чуть ли не падал в тетрадь, с ноткой скоблившего где-то внутри раздражения. Будто тот стыдился или противился одной только мысли проснуться вместе. Может Виктор и выдумывает конечно, и причина его ранних подъёмов в чем-то другом. Поди разбери чем руководствуется этот взбалмошный Талис. Так, Виктор держался за какие-то естественные и поверхностные причины спать с Джейсом, но с каждым месяцем ситуация становилась запутаннее и всё больше напоминала непроходимые джунгли, через которые он уперто продолжал пробираться к свету. Очередной его головной болью стала советница Медарда. Точнее, нет, дело было не совсем в ней, пусть эта женщина не внушала доверия, была хитра и расчётлива, но всё это не имело значения. Суть проблемы заключалась в том что Мел и Джейса стало связывать нечто большее чем ни к чему не обязывающие заигрывания и переглядки что они дарили друг другу при встрече ранее. Это не стало для Виктора неожиданностью, скорее очередным предвосхищеным ударом подых. Виктор вообще-то был рад за друга, если не брать в счёт это чувство, где-то далеко в подсознании,—оно ощущалось так, будто он глотнул кислоты, и та прожигала его органы, что тут же покрывались сотней волдырей, через секунду взрываясь и разбрызгивая сукровицу повсюду. После неё, ожидаемо, останется грубая тянущая кожу корка. Это поднимало недобрые ассоциации о его жизни в Зауне. О том как едкий смрад химикатов и мусора заставлял глаза слезится, а слабые лёгкие заходится в раздирающем горло кашле. Когда так больно и отчаянно хочешь вобрать в себя как можно больше воздуха, а не можешь—он едва ли скользит по стенкам, пробуждая только ещё большую жажду. Нужду что, к сожалению, несопоставима с тем какой мир тебя окружает. В Зауне нет чистого воздуха, и никогда не будет. А Джейс Талис, птица другого полёта, и ему, быть спутником жизни кого-то вроде Виктора совсем не по статусу. В остальном же, он правда был рад за Джейса. Ещё и потому что полагал, это означает — теперь то что было между ними останется в прошлом. Именно этого он и хотел, вопреки разгорающейся в сердце тоске. Это перестало быть забавой, и Виктор потерял контроль. В науке всё было куда проще. Даже самая невообразимая и фантасмагорическая цель строилась на кропотливой, во многом нудной и непрерывной работе. В ней так или иначе была предсказуемость, постоянство. И эта чёткая система позволяла Виктору держаться на плаву, уверенно ступать в завтрашний день. В их отношениях с Джейсом не было и капли этой ясности. Потому что они оба начали вмешивать в это чувства. Какого рода не совсем ясно, но то что они были, и это проблема— более чем очевидно. А с проблемами Виктор предпочитал расправляться, и как можно быстрее. Он старался игнорировать тоску по этому поводу, искал плюсы— зато вернет свою работоспособность, да и в спину перестанет стрелять так, будто его по ней огрели дубинкой. Плевать на это дурное чувство в душе, он как-нибудь справится—оно наверняка пройдёт. Тем временем в стремительном темпе деятельность Джейса советника оттесняла научную, к чему Медарда определённо приложила руку. И даже при большом желании невозможно было на неё злиться, в конце концов, не один же Виктор видел в Джейсе неприкрытый потенциал. Советница лишь более умело им пользовалась. Она понимала что нужно Джейсу — ему была как воздух необходима слава, народное обожание, уважение и авторитет. А ещё, он заботился о людях, искренне жаждал спасти их и принести пользу. И это те самые ниточки за которые нужно было дёргать, — цепкий взгляд советницы не мог этого упустить. И пусть советником он быть не хотел, это дело поправимое. Джейс внушаем, мягок и тягуч как пластелин, стоит лишь немного надавить и создать нужные обстоятельства, как у него не останется выбора. И вот, пара нехитрых манипуляций, загнанный в угол амбициозный альтруист учёный— и в её коллекции новая чудная марионетка, что сама охотно завязала узелки на своих деревянных ручках. Виктор не злился на Джейса, просто не мог,— его растерянное, по детски напуганное лицо навсегда застряло у него в памяти. Им попросту не дали иного выбора. Ему оставалось только наблюдать со стороны и надеяться что его сердобольного напарника не обгладают до костей алчные звери из Совета. Он ведь обещал Виктору что будет крайне осторожен. Но время шло, Джейс обрастал возможностями и казалось начал неплохо вписываться в это общество. Светские рауты, торжественные залы из желтого золота,огромные витражные окна, круглые столы, чванливые лица в накрахмаленных рубашках и ярких атласных пиджаках— всё это, как бы странно не звучало, было ему к лицу. Словно Талис рождён быть частью этого мира. Может только внешне, совсем не внутренне, но кого это волнует, правда? Всегда можно натянуть на себя шкуру, похожую цветом на облачение твоего окружения и скорчить надменную лицо дабы сойти за своего. А там, и заметить не успеешь как она прирастёт к твоей плоти, станет частью тебя. Виктор с досадой осознавал что кажется этого и хотел, когда впервые встретил Джейса. И вот пожалуйста, всё как на блюдечке — их научная деятельность обрела лицо, яркий образ в виде советника Талиса. Человек прогресса, защитник завтрашнего дня. Его белозубая улыбка теперь где только не напечатана, растянута огромным плакатом над всем городом, пуская тень на торговые улицы и дома. И пока Виктор мог относительно свободно заниматься изучением хекстека, Джейс брал "грязную" работу на себя. Варился в этом смердящем котле, став одним из звеньев цепи. Цепи коррупции, жадности и холодного расчёта. Места для науки там оставалось совсем немного, она едва втискивалась в свободный уголок. Но дорога назад была стёрта начисто. Вдруг оказалось что не этого Виктор хотел. Совсем не этого. Даже если это значило что их проект глобально скакнул вверх. В лаборатории Талис стал редким гостем, но их связь вопреки ожиданиям не прервалась. Он продолжал по мере возможностей наведываться к Виктору. В этой разделенной на двоих тишине им обоим наконец становилось спокойнее, хаос творившийся вокруг переставал иметь большое значение. — Ви, мне жаль что я подвожу тебя. Нашу работу. Клянусь, я бы появлялся здесь чаще, будь у меня такая возможность. Его интонация была горькой и извиняющейся. Виктор слукавил бы, если бы сказал что совсем не злился на Джейса. Но перед этим преданным кротким взглядом он позорно раскисал, не находя ни одного упрёка в ответ. Хотя совсем недавно, буквально секунду назад, их столько копошилось в голове, словно полчище тараканов в темноте на кухне, что нападают жадно на оставленные хлебные крошки. Виктор не единожды собирался таки накинуться на Джейса с обвинениями, и совсем не безосновательными, стойко игнорируя жалобный взгляд, но вот.. Всё как-то не выходит. Стоит только янтарным глаза остановиться на его лице, как все тараканы тут же решают дружно передохнуть. Виктор приобнимает его за спину, проскользив ладонями по напряжённым лопаткам. В своей манере, как–бы отчуждённо. — Джейс, прекращай это. Я знаю что ты стараешься. Тебе нелёгко это даётся, ты ученый, никак не политик— он усмехается, потрясывая друга за плечо — главное что наше дело не стоит на месте. А с работой.. Я вполне справляюсь и сам. Талис значительно приободряется, тает от прикосновений, расслабленно прикрывая глаза. Словно кот. — Но ты ведь скучаешь без меня, верно? — вкрадчивым мурлыкающим тоном скорее утверждает, нежели спрашивает. Виктор смеётся. — Ты неисправим, Джейс. Стоит сказать тебе пару приятных слов как ты начинаешь наглеть— он легонько щипает его за щеку. Чувствует как сильно впали щеки Джейса. Наверняка он в этой суете забывает поесть— на самом деле без тебя тут гораздо спокойнее. Мне даже нравится. Конечно он лукавит и они оба это знают. В лаборатории без Джейса становится не спокойнее, а тише. И эта тишина почти могильная. Виктор взвыть готов, стоит Талису пропасть надолго. Джейс возмущённо ахает и легонько тыкает Виктора в плечо: — Вот как? Ви, это жестоко! Виктор лишь издеваясь разводит руками мол: "ничего не могу поделать. Правда редко бывает приятной". Они шутливо спорят ещё какое-то время, а затем Джейс устало падает Виктору в объятия. Он трется о его шею, целует под ухом. у Виктора кажется все мышцы на секунду сводит. — Ты самый лучший, Виктор — целует уже виски, щёки, уголки губ. Елейно, завлекающе шепчет в висок, мажет губами по коже. Палец щекотно кружит у запястья и выше. Движения разморённые, ленивые. — Джейс, отвянь— вразрез своим словам Виктор прижимает его ближе, хватается за руку и скользит по кисти. — Это правда, Ви. Ты чудесный, прекрасный— каждый эпитет закрепляет коротким поцелуем, будто ставит точку—Невероятный.. И что бы я делал без тебя, скажи? Виктор на это только кисло улыбается и поправляет Джейсу галстук. Кроваво-красный. Яркий. Он может и не против поверить этим словам, но зная что сказав их, Талис всё равно затем направится в покои Медарды, становилось как-то не по себе. Виктор не ревнует, нет. Просто не знает как это воспринимать. Они ведь такая красивая пара. Отсутствие изъянов как оно есть. Гордо идущие под руку, высоко задрав головы. Только ленивый не трепал языком до чего они друг другу подходят. "Что же ты тогда забыл здесь, Талис?" Джейс долго сопротивляется, но Виктор гонит его прочь, ссылаясь на усталость. Пока они скомканно прощаются, Виктор впивается в Джейса взглядом, видя его смазанным пересвеченым очертанием, может даже карандашным наброском, сделанным в спешке. Грубыми быстрыми очерками, так что кончик карандаша ломается под напором, оставляя небрежные тёмные линии. А где-то наоборот, остаются пустоты, чистый лист— лишь фантазия дорисовывает ему недостающие черты. Виктор задерживает свои пальцы на его неприлично долго, делая прикосновение скользким— одно неловкое движение мизинца и оно ускользнёт, будто его и не было вовсе. Как и всего что было между ними. Джейс улыбается мягко, тоже руки не отнимает. И что-то меняется в эту секунду, возникает чтобы никогда больше не проходить. В их улыбках, молчании и пальцах, что продолжают эту дурацкую игру, держась друг за друга из последних сил. Виктору становится хорошо и невыносимо одновременно. А Джейс первый разрывает их касание и нехотя уходит, оставляя Виктора наедине с тревожными мыслями. *** Виктор с детства привык к лишениям, к испытаниям, что не щадя подбрасывала ему жизнь. Пока другие дети резво скакали по улицам, прыгали и носились, катались с ржавых труб, приземляясь в лужи и звонко разбрызгивая их во все стороны, — Виктору только и оставалось что наблюдать, стискивая обшарпанную трость в руке. В такие моменты она казалась особенно тяжелой и обременительной, придавливающей к сырой земле его неказистую фигуру. Но горевать и жаловаться Виктор не привык. Рано понял что толку с этого никакого: горячие слёзы только ворошили колкую обиду на этот мир, застрявшую в груди вместе с сиплым кашлем, да жгли щеки. Приходилось выкручиваться, хитрить и изворачиваться, дабы не прозябать от скуки где-то в тени. Виктор наблюдал и фиксировал действительность, будто играл в игру или разгадывал замысловатую головоломку, сложность которой лишь раззадоривала, подначивая скорее её разгадать. Но не всегда даже найденная отгадка, означала что за ней обязательно последует решение проблемы. В его родных краях это было скорее исключением, чем правилом. Судьба была строга к Виктору, и в какой-то беспощадной заботе преподносила жестокие уроки. Он многое повидал, то что навсегда оставило след, то что никогда не забудешь, даже если очень захочется. И большая часть того ужаса, была следствием какой-то совершенно нелепой глупости, случайности или банальной халатности. О которой все знали, но молчали и совсем не удивились когда очередную бригаду рабочих отказывались выгребать из под завалов. Все в Зауне знали кем являются, и собачья смерть тут была в порядке вещей. Человеческие судьбы бились как хрупкий фарфор прямо на глазах у Виктора и в этом не было ничего особенного. Просто стечение обстоятельств к которому все привыкли. Никому не было дела до работяг умирающих пачками, взрослых и детях что от отравления токсичными газами падали замертво прямо на пути к дому, до голодающих и обездоленных, больных уже с пелёнок. Вся эта неприкрытая жуть была у всех перед глазами, но никто не стремился эти проблемы решать, а уж тем-более предвосхищать. А всё потому что это дорого, долго, одним словом — бесполезно. Скрупулёзность и надёжность никогда не были на хорошем счёту у Зауна, они только тормозили бешенный текучий ритм города. Который был вполне оправдан— чтобы выбраться из зыбкой грязи нужно было барахтаться без остановки, хватаясь даже за самую худую, подвернувшуюся под руку ветку. Потому что нет времени на переборчивость— стоит только на секунду замереть, как тут же потонешь. Это Зауновцы и делали— барахтались, зная что в любой день может утянуть на дно и никто даже искать не станет. Все и каждый это знали, выучили на зубок. А от того, в Зауне всё шатко–валко шло своим чередом: случались утечки химикатов и едких паров; взрывы и катастрофы из-за старого и неисправного оборудования или безалаберности работников; беспредели миротворцы, возомнившие себя небожителями, обдирали жителей и местные власть имущие. За всем этим непременно следовали протесты и бунты: отчаянные и измотанные люди крушили всё на своём пути, визжали и скандировали речи полные застоявшейся злобы, — но любой самый громкий скандал всегда утихал и приструнялся, возвращая Зауновцам их прежний быт. И так по кругу, из года в год. Говорят, безумие– это повторение одного и того же действия раз за разом с надеждой на изменение. Что ж, в таком случае Заун погряз в нём, хотя, мало кого это удивит. Виктора с ранних лет затягивали в колючий репей мысли о том, какой бы была его жизнь не родись он здесь, в бесконечном смраде, что насквозь протравил его. Они были удручающими, потому что та чудесная картинка, которую рисовала бурная детская фантазия, была очевидно неосуществима, возможна только на иллюстрациях в потрёпанном сборнике сказок и легенд. Но это не значило что Виктор готов был сдаться. Он продолжал крутить в руках части головоломки, пока не решит упрямую неподдающуюся ему загадку. И он, думается ему, решил её. По крайней мере был близок и сворачивать с выбранного курса не планировал. Виктор видел корень всех проблем в самой человеческой сути— в расхлябанности, несовершенствах, склонностях к саморазрушению и страданию. В иерархиях что люди формировали, в их неодинаковости. Человек всегда боится нового, неизведанного, от того застревает на одном месте, заливая горести алкоголем, сбрасывая напряжение в кровавых бойнях. Всё это— примитивные животные привычки которые Виктор пока не знал как, но мечтал исключить, фантазируя о новом обществе, более совершенном и гуманном. Он не то что увлёкся, мальчик посвятил себя одной единственной цели— помощь. Помощь тем, кто по его мнению стал жертвой человечности. Может он не в силах был переменить быт родного города, но попытаться мог, хотя нет, даже не мог — обязан был! Виктор совершал свои крохотные благие дела в море отходов и небе чёрного смога, веря что дальше будет только больше. Но в своей борьбе он всё же кое-что опустил, оно и логично, разве можно преуспеть во всём? Всегда приходится чем-то жертвовать. Виктор вот пожертвовал любовью. Можно сказать вычеркнул это чувство из своей жизни, забросил далеко на задворки души, в самые её темные уголки. А дальше, оно как-то само по себе забылось, стёрлось как от мазка пальцем мажется уголь.

***

Виктор рано потерял родителей. Они оба были ремесленниками и большую часть времени пропадали на работе, но каждую свободную минуту старались подарить сыну недостающего ему тепла, поддерживали его увлечённость инженерией и изобретательством. Им приходилось часто перебираться на новое место из-за регулярных химических утечек и взрывов, поэтому обзавестись друзьями и близкими им не удавалось. Стоило только с кем-то наладить общение, как тут же приходилось уносить ноги от опасной ныне зоны, которая ещё вчера была домом. А родственников не было ни у отца, ни у матери. Для Зауновцев это не было редкостью. Поэтому когда их вдруг не стало, маленький Виктор был предоставлен сам себе, впрочем как и сотни других зауновских детей— бродил неприкаянным по улицам, сбиваемый с ног шумной безразличной толпой горланистых выпивох или кучки бандюг. Ему тогда было не до людей вокруг, они все казались враждебными жуткими тенями, такими огромными и грозными, что не хотелось иметь с ними никаких дел. Другие сиротки–оборванцы его сторонились, и наверное их можно было понять— квёлый мальчишка с тростью подмышкой, неповоротливый и еле волочащий ноги— с ним не поиграешь, не побегаешь по извилистым улочкам города, не стащишь пару фруктов или игрушек на рынке, оставшись незамеченными. Но Виктор их задирания пропускал мимо ушей, не очень то и нужна была ему их дружба. Мысли были о куда более простых, приземлённых вещах — где найти еду и кров, как согреться когда опустится солнце и чем подлатать распустившуюся по шву рубаху. Конечно Виктор не со всем справлялся в одиночку, иначе бы просто не выжил— порой прибивался к семье добросердечных бродяг что соглашались приютить ненадолго больного ребёнка, а одно время, владелица борделя позволяла ему ночевать в одной из гостевых комнат, сжалившись над пареньком, что спал у мусорных баков в компании жирных красноглазых крыс. Но нигде Виктор не задерживался надолго, не терпел быть обузой, висящей на шее тех, у кого итак проблем по горло. Он придерживался позиции — лучше уж самому уйти, чем тебя погонят. Думал, им ведь не нужен приживала, ещё один голодный рот который нужно кормить. Виктор знал что никто из этих людей не мог стать для него семьёй. А может просто боялся что если вдруг приобретёт, то затем вновь потеряет. И почему-то не иметь семьи вовсе, казалось более сносным вариантом. Потому Виктор бежал от одних к другим, как голодный щенок, что ластится к каждому прохожему. Кто-то его брезгливо отпихивает грязным носом ботинка, кто-то чешет за ухом и сразу убегает по своим делам, а кто-то особенно сердобольный делится куском еды, щедро наливая молока в жестяную банку. Отличало их одно,— если щенок искал любви и ласки, хранил до последнего надежду что именно этот человек с суровым лицом, вдруг озариться нежностью и не пройдёт мимо, то Виктор.. Он просто надеялся переждать у чужих ног очередную бурю. В юношестве стало в разы проще, появилась возможность обеспечивать себя самостоятельно, хотя и тут всё было не так уж гладко. В Зауне, особенно нижних его уровнях, всё же в приоритете была физическая сила, которой он был обделён. Виктор скоро понял что честным умственным трудом заработаешь разве что на залежавшиеся овощи, крупу по уценке, да бадяжную настойку с привкусом машинного масла. Может для кого-то и этого было достаточно, но его подобный расклад не устраивал. Вот и приходилось порой..идти на сделки с совестью. Черный рынок заискивающе раскрывал свои паскудистые лапы, с руками и ногами принимая в свои круги смышлённого паренька. Тут платили щедро—мерзким трудам обычно знают цену. Виктор не сам, через посредников сплавлял на их прилавки разное: примеси для табака с лёгким наркотическим эффектом, оружие различной тяжести, дымовые шашки с токсичным газом, экспериментальные разработки для химбаронов. Стыд душил, от него скручивало хуже чем от спертого воздуха на главной Зауновской свалке, но Виктор терпеливо вдыхал его, принимая без юлений груз вины. За это платили хорошие деньги, а ему они были нужны. Они всем нужны, особенно тем, кто как и он хочет перебраться как можно дальше от Сточных Ям. Жил правда Виктор всё равно в кривом просевшем бараке, склёпанном из металлической решётки, где подтекало если не сверху, то снизу— и то что капало со стен или собиралось лужицей в углах пола обязательно воняло. Но Виктора и это устраивало, всё лучше чем спать на горе мусора накрытой картоном, чувствуя как ноги немеют от холода. В общем, крутился Виктор как мог, разрываясь между своей подпольной деятельностью, помощью соседским детишкам бродяшкам и подработкой в кузне. Он обивал пороги местных предприятий, предлагая им свои услуги— изобретения которые позволяли повысить безопасность на производстве, но мало кто воспринимал его всерьёз, большинство посылало куда подальше, не стесняясь в выражениях. Тяжело было найти в этой суете, днях забитых под завязку делами хотя-бы денёк чтобы развеяться и познакомиться с кем-нибудь. Но разумеется это не значило что Виктор не пытался, однако все его попытки были во многом неуклюжи, несерьёзны и играючи, а безликие партнёры или товарищи ускользали так быстро, что привязываться к ним он просто не успевал. И это было ему вполне по душе. Ненавязчивое общение, снятие напряжения, хмельные и весёлые откровения и байки под бурный хохот с незнакомцами— всё что нужно молодому парню, мечтающему забыть вчерашний день и не знающему доживёт ли вообще до завтрашнего. Но находились и те, кто ломал привычный ему порядок вещей, пытался залезть под кожу, перейти четко очерченную границу. С такими разговор был малоприятный, зато короткий. Виктор спешно прощался, вычеркивая их из жизни, даже не дрогнув рукой. Ни к чему ему были драмы и тяготы от чужих душевных метаний. Пусть покоятся на чьих-нибудь других плечах, но точно не на его. Виктор считал это честным— он никому ничего не обещал и был откровенен в своих намерениях, в ответ требовал малого—не нарушать его покой. Близость, в любом её проявлении, для него давно перестала являться чем-то сокровенным. Она была лишь одним из способов выжить, можно сказать вынужденностью. А если она и заходила дальше, становясь таки чем-то большим, за этим непременно следовала боль. Он обжигался и не единожды, так что наученный (или скорее намученный) опытом решил что ему это ни к чему. Виктор предпочитал не позволять этому чувству сформироваться, предвосхищал его, обрубая на корню. Считал это лучше чем отдаться столь сложному, забытому чувству и ошибиться, попасть в просак, по итогу оставшись с голой задницей и душой. Его жизнь и так не была стабильна, поэтому во всём что ему подвластно Виктор предпочитал стерильный порядок. Простой и предсказуемый ритм. Он окончательно убедился в правильности выбранного курса когда благодаря Хеймердингеру смог поступить в академию Пилтовера. Аскетичность что в быту, что в личной жизни, в новом для него мире была лишь на руку. Виктор понял что не зря не распылялся, сохраняя силы и время на нечто большее. Глаза не застелали ни страсть, ни нужда опробовать недоступную раньше роскошь, ни какая-либо ещё рябящая перед глазами падкость. Виктор жадно поглощал знания, хватался за любую возможность, не стесняясь продвигать свои разработки. Для осанистых степенных пилтоверцев может его манера и была чуждой, слишком громкой, напористой и нахальной, но не оценить его потенциал даже для них было кощунством. Профессор здорово поддерживал его во многих начинаниях и Виктор загорался всё сильнее. Он дорвался таки, смог. Теперь Виктору были доступны куда большие масштабы—речь шла не о починенной игрушке для малыша измазанного копотью или помощи беднякам отравленным химикатами в его крохотной комнатушке, не о самопальных разработках на последние деньги— нет-нет. Он при желании, которого было бесконечное количество, мог спасти миллионы жизней, мог выдернуть людей из этого беспросветного ужаса и отчаяния. Город прогресса позволил ему перейти на совсем иной уровень— у него был доступ к огромному количеству научных трудов, современное оборудование и лаборатории, финансы о которых прежде он мог лишь грезить, пуская слюни на подушку. Виктор углубился в изучении технологий, способных усовершенствовать человеческую анатомию и сократить риски вызванные людскими ошибками, если вообще не свести их к минимуму. Он стал мыслить масштабнее, понимая что его исследования могут стать новой вехой развития человечества. Заражённый этой идеей он посвятил себя всецело науке, отдал на её растерзание плоть и душу. Эта была его страсть, единственное утешение— помогать другим, потому что никто не в силах был помочь ему. Виктор множество раз совершал невозможное, каждым прожитым днём обманывал природу, измывался над неумолимо утекающим временем, и в какой-то момент потерял голову, поверил в себя, может, слишком сильно. Загрязнения от необдуманной индустриализации родных кварталов, удушливая духота шахт и угроза для слабых легких от ядовитых паров не могли не оставить на нём следа. Виктор не единожды шёл на рожон, насмехался над судьбой, и не получив спустя время от неё оплеуху, возомнил будто всё ему нипочём и никакая беда его не берёт. Врачи лишь подстёгивали убеждённость юноши в собственной исключительности—ничего хорошего они конечно сказать не могли, но растерянно хлопали глазами, глядя в его карточку и вчитываясь в каждое слово с настороженным прищуром, будто не верили в достоверность показаний. Все как один, они твердили что Виктор судя по всему обманывал саму природу, раз смог дожить до своих лет. Никто из них не подозревал насколько отравляющий эффект приносили эти слова. Виктор считал что нашёл разгадку, ключ что наконец откроет ему дверь возможностей, которые он заслужил, но всё не мог получить. Он всё четче осознавал– человечность губительна. А люди нуждаются в защите от самих себя, потому что пока не ведают что каждая их эмоция ведёт к страданиям. Виктор понял что должен отречься от всего человеческого, что несовершенство людской природы и было той самой кривой деталью его пазла, что никак не соединялся воедино. К этому он всю жизнь стремился: размозжить в кашу слабость, препарировать и утилизировать каждую дернувшую его не в ту сторону уязвимость. И вот когда он избавится от них, тогда всё станет легко и просто, тогда перед ним растелиться прямая дорога к прогрессу, без единой развилки. А верной спутницей в этой идее ему могла быть лишь наука, сплетённая в опасный и непредсказуемый узел с магией. За ней свет, за ней будущее, мир где стерты грани, где регалии и статусы меньше чем пыль, где ошибок не существует. Где... Отныне никто не болен. Виктору казалось что он близок к цели, что однажды он возьмёт бразды правления над своей судьбой, и ему останется лишь совершить короткий шаг чтобы пересоздать себя—стать иным. Но как и любая прекрасная концепция, она была утопична, слишком хороша чтобы действительно существовать. Обратной стороной монеты стала неутешительная действительность, где болезнь, самый что ни на есть человеческий изъян, расщепляла его как червь поедает трухлявое дерево. Он скептично относился к россказням о шестом чувстве, предчувствии, но кажется именно оно теперь поглотило его, сожрало, почти не жуя. Смерть. Она всегда была так близко— буквально сопровождала от момента, когда его синюшного и недоношенного достали из матери, которая так и не услышала от него заветного крика, лишь прижимала к груди, чувствуя слабое биение крохотного сердца, впоть до сегодняшнего дня. Она наступала на пятки, дрянно смеялась, холодя затылок. Но Виктору всё ещё казалось что она где-то далеко,—наверное поэтому ему хватало смелости смеяться ей в ответ. Он её не признавал. Не верил что она совсем рядом. А зря, похоже та самая оплеуху судьбы ждала своего часа и пришла погодя, оттянув сполна удовольствие. Виктор всё же надеялся на излечение, проводил сотни экспериментов с хекс-ядром, но с какой бы стороны он не подходил его ждал провал. Он не мог найти решение, оно кажется подбиралось к нему, шептало призрачным голосом, но каждый раз ускользало, отставляя ни с чем. Будто просто насмехалось над его жалкими попытками. Всё было бесполезно. Он был бесполезен. Это заставляло Виктора думать, может он в самом деле не человек. Только вот не потому что превзошёл его, а потому что опустился гораздо ниже. Разве может человек быть так беспомощен и жалок? Да с таким и жук постыдиться стоять в одном ряду. Именно такого себя Виктор снова видел в зеркале. Нервно взбугриливались желваки. Прежнюю стать как по ветру развеяло, оставив его наедине со сгорбленной бледной фигурой в отражении, которое так не хотелось называть своим. Уставший, поверженный хворью, от этой картины тошнота подкатывала к горлу каждый раз. Правда не человек вовсе. Точно обезумевший зверь, попавший в капкан— лапа в запёкшейся крови, выпирающие ребра, взлохмаченная шерсть и темнота. В облике и силуэте его опоясывал ползущий под прозрачной кожей мрак. Глаза сокрытые пеленой, а под завесой сизого дыма прячутся жёлтые огни радужки и угольные зрачки. Дикие, осквернённые злобой. Взгляд в никуда, потерянный, смирившийся с участью, выжидающий медленной кончины. Он давно перестал дёргаться— смирился с участью, понял что выхода нет. Он ранен и сброшен в яму. Уже даже не воет, разве что скулит себе под нос тихо. "Морда" искривляется под властью отвращение, дёргается нездорово и в зеркало летит медный стакан из под зубной щётки. Осколки хрустят под ногами, плотная тишина разрывает перепонки. Мигает нервно холодный свет лампочки. Виктор смотрит перед собой,— в росчерках битого стекла видит только свои глаза, отрезанные от остальных частей лица. Покрасневшие, бешеные—их застелили обида и безнадёга. Они будто светятся, горят в полутьме комнаты. Виктор опускается на бортик ванны, опирается виском на трость— металл холодит кожу. Падает лицом в раскрытые дрожащие ладони. Бледные пальцы трут зудящие глаза. После руки сами находят на тумбочке мятую пачку сигарет, подцепляют одну и с трудом поджигают сыроватой спичкой. Горький дым вьётся по комнате, а глаза впиваются в ржавые пятна на швах плитки. Нервный хриплый смешок раздирает горло. Думает, Джейс бы сейчас ругался, увидев между пальцев поганую толстую папиросу. Дже-ейс. Вместе с облаком забористого табака это имя извивается, плывёт неспеша к потолку. Виктор вспоминает их первую встречу, то как горделиво оценивал юношу, едко шутил и нависал как хитрый лис над брошенным птенцом. Ему думалось что он лишь трепыхает этим общением свой праздный интерес, развеивает скуку—не более того. В ступню впивается осколок, оставляя кровавую дорожку на мокром полу. Виктор так думал, да, считал что Джейс всего лишь путник в его судьбе— ознакомится с фасадом, да пойдёт дальше своей дорогой. Но вопреки ожиданиям он кажется стал его самым больным местом, открывшейся мокнущей язвой. Ведь как бы это не противоречило концепции отречения от всего людского— будь у Виктора возможность начать всё сначала, в их с Талисом сценарии он ничего не поменял бы. Ничего не вырезал бы, ни одной лишней запятой или точки не поставил. Этот парень застрял между титановых пластин его огражденого колючей проволокой укрытия, съел как коррозия прочный металл, оставив в покрытии прорехи. А Виктор даже не понял в какой момент это произошло. Он как одурманенный шёл на поводу. Просто думал о нём. Больше чем того хотел. О его тёмных волосах, о мягкой щеке с синевой пробивающейся щетины, о бронзовой лоснящейся коже. О его запахе. Ментоловом и резком от пены для бритья, маслянистом и пряном, теплом, обволакивающем. О широкой ладони, сильных крупных пальцах в мозолях и ссадинах. О том как он морщит вздёрнутый нос, потирает шею и сжимает руки на коленках когда нервничает. О том как его голос забавно становится сильно выше когда он заливисто смеётся. Но больше всего Виктора очаровывала и увлекала его вера в лучшее. Его человечность.. Она вопреки Викторовым принципам была безупречна. Душа как курчавое облако, мягкая и светлая, невпитавшая в себя сальные следы мрачной реальности. В это по началу не веришь, такого ведь не бывает, но потом в самых растерянных чувствах понимаешь что он не притворяется, не убеждает сам себя. Он в самом деле вот такой. И от этого только сильнее улетаешь. Вслед за ней, за этой душой, желая утонуть в белесом паре. Это тебе не "Серое Небо"—чистый и прозрачный простор. Перед ним Виктор был абсолютно нагим, позволял увидеть себя в самых разных состояниях, и часто далеко не лучших. Он не задавался вопросом зачем, не стопорил себя— просто делал, будто так было нужно. Будто иначе и не могло быть. Это казалось правильным. В нём засела убеждённость, нет, скорее вера в то, что в Джейсе то он не ошибётся. С ним всё иначе, по другому. Виктор летел как заворожённый на его яркий манящий свет— издалека он выглядел таким безопасным, надёжным. Но стоило только подобраться ближе как он не то что опалил крылья, он сжёг его до тла, обратив в пепел, кружащий по ветру. Ненароком, забавляясь, он расщеплял сердце, выедал душу. И это было слишком интенсивно, этого было слишком много. Чувства и мысли скакали перед глазами шустрыми чёрными точками. Виктор чувствовал связь, тянущуюся нить. Будто он знает Джейса дольше возможного, будто знал его тысячи раз, в самых разных формах, в разных отрезках времени. И эта связь заставляет его разрываться между желанием уничтожить в себе человека и станет им в абсолюте. Любовь— она ведь людское начало. Всё в человеки о любви, во имя её, из-за неё. Ранее всё в нём претило этому чувству, ограждало от него, –и вдруг,– взорвалось яркими брызгами. К нему тянуло, оно вело за собой, растягивая рот в ласковой улыбке. Но так ли хороша любовь, так ли хороша человеческая суть чтобы держаться за неё? Виктор не знал наверняка. Вспоминалось детство. Его простая мечта, которая для других вовсе обыденность— бежать. Бежать без оглядки, нестись раскинув руки в сторону, растопырив пальцы. И обязательно кричать во всё горло. Однажды на барахолке среди бесполезного старья и хлама он увидел крохотную фотографию в рамке— на ней, Морской Порт Пилтовера. Огромные корабли везущие диковинные товары со всех уголков Рунтерры, их шпили кажется дотягивающиеся до облаков, дощатые причалы, степеное море и постоялый двор увитый листвой. Размах поражал, не верилось что бывают места где так много свободы и воздуха. Зауновский ребёнок привык к тесным кварталам, помойным ямам, кучности и аляпистости родного города, где не было места такому размаху. С этого момента пробежаться хотелось именно в этом месте— Виктор слышал морской воздух лечит душу, а в галдеже матросов с пассажирами, торговцев и корабельных сирен наверняка стихают все мысли. Бег для него был отравляющей мечтой. Она надоедливо капала на затылок, напоминая о себе при каждом тяжелом шаге и лязге трости о пол. Он всё тянулся к непостижимому, открывал новые грани реальности, но не мог позволить самого простого. В этом похоже и заключалась вся горечь человеческой природы. В чём то становимся великими, совершаем казалось бы невозможное, а спотыкаемся на самых простых вещах. Виктор вот споткнулся на Джейсе Талисе. Человеке, чувства к которому ощущались как бег. Свежий морской воздух. **** Загремев в очередной раз в больницу, Виктор с трудом разлепив глаза, видел очертания Джейса перед собой, то как он трагично повис над ним подтирал каждую мелкую слезинку. Его тихие всхлипы и шмыганье глушил тонкий писк аппаратов. Он нежно прижимал к щеке его синюшную худощавую руку, касался губами каждой костяшки, будто это не болезненное уродство, а самое прекрасное что он видел в своей жизни. Виктор чувствовал что наблюдает за тем, что не должен был видеть. Душу переворачивало чужим откровением. — Вить, не оставляй меня..— уставшим голосом Джейс просил не совсем у Виктора, скорее отправлял полную надежды просьбу в пустоту— Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем, ты только продержись ещё — голос хриплый и слабый, он бормотал себе под нос и эти еле уловимые звуки пробивались сквозь плотную оболочку сонного марева, эхом стуча по стенкам. На грудь опускалось это "мы" расползаясь, впитываясь в кожу. Сначала приятно припекая, разогревая, как ладони растирающие замершие конечности, но потом оно стало обжигать. Расплавляло, до слезающей лоскутами кожи. Сил хватило лишь чтобы слегка пошевелить дубовыми пальцами, и Виктор снова проваливался в сон. Во сне он гладил Джейса по голове. Всё было залито солнечным светом. Джейс был более юным, таким каким Виктор видел его только на фотографиях. Круглощёкий, короткостриженый, смешной. Вокруг них непрерывно стрекотали цикады, широкий дуб скрывал своими ветвями их от жгущих слепящих лучей. Виктор будто наяву чувствовал яркий запах травы, пушистой и молодой, и то как пролившийся недавно дождь поднимал её душистую свежесть. Тени от листьев скользили по лицу парня, он потешно морщил нос когда на него таки попадал свет. Виктор перебирал меж пальцев его волосы. Обычно залаченные, но сейчас растрепанные, наспех зачесанные наверх. С каждым новым касанием тревога отступала сильнее, пока окончательно не растворилась в воздухе. Улыбка украдкой проскользила по лицу. Летнее душное тепло, беззаботность в каждом вздохе. Виктор не против задержаться здесь— вдоволь надышаться и отогреться, но как и всё хорошее, чудная поляна и раскидистые ветки бледнеют и рассыпаются так быстро, что разлепив глаза, ему хочется тут же закрыть их и вновь очутиться там. Но не выходит. Ему ничего больше не снится. Одна чернота. Когда Виктор окончательно просыпается, с грустью замечает лучики морщинок в уголках глаз Джейса. Он осунулся, посмурнел и похоже смертельно устал. Потерял свою привычную лучистость и моложавость лица. Словно по щелчку пальцев. Талис старается выглядеть спокойным, убеждает самого себя или же Виктора, что всё не так плохо как могло показаться. Его выдают лишь покрасневшие и всё ещё чуть влажные глаза. Плакал всё таки, по настоящему. Не привиделось в бреду. Виктор наперекор липкому страху берёт его за руку, подносит к губам, оставляя на тыльной стороне ладони поцелуй. Скромный, едва ощутимый. Как бы возвращая тот что ранее оставил на его ладони Талис. — Джейс.. Всё будет хорошо. Джейс разбитый, бесконечно задумчивый, хватается за его руку, как за скользкую черепицу крыши, не опуская вниз глаза, туда где под ногами зияет пропасть. Доверяет–скрещивает их пальцы. Он надеется что удержится—не соскользнёт, не разобьётся. Виктор снова чувствует это. Неуловимые изменения. Выписавшись из больницы, его мысли не покидает тот сон. Виктор думает о необычности этого места— оно находилось будто на краю земли, как парящий небесный остров, являлось лишь оторванным ее куском. Волшебным, чудесным. Он пытается вспомнить своё лицо, но голова начинает кружится— в тёмных пятнах перед глазами лишь на секунду возникает фрагмент— его длинные волосы с проседью и совсем белесые пряди, странные узоры на щеках, а глаза.. Какого-то совершенно непонятного цвета. Джейс старается быть с ним рядом— не даёт перетруждаться, следит за его питанием и как заботливая мать приказывает пить назначенных курс препаратов. Но его расположение не длиться долго. Ситуация в городе накаляется, между напарниками разгораются один за одним гневные споры. Их идеи начинают сильно разниться, а в пылу ссоры Джейс кричит Виктору что перестал его узнавать. Эти слова отпечатываются у Виктору в голове, разносятся эхом и кажется с тех пор и не замолкают— лишь становятся всё тише и тише, оставаясь пульсацией в висках. Виктор смотрит на себя в зеркало, полумрак комнаты съедает половину его лица. Рывками в отражении оно меняется, незначительно, почти незаметно— то плывёт контур губ, то сильнее впадают щёки, подборок стекает вниз. Виктор сжимает пузырёк с фиолетовой жидкостью в руках. Чувствует шевеления пузырьков даже через стекло. Глаза в отражении вдруг отчётливо блестят в цвете "сияния". Его влечёт что-то великое, но безумно опасное. Оно становится всё наглее и скоро перестанет спрашивать разрешения. "Виктор, эти люди опасны!" Виктор сжимает руку сильнее, но не решается открыть пузырёк. В один день скопившееся между ними напряжение взрывается, обливая ядом с ног до головы. Джейс заявляется к нему как гром среди ясного неба и чуть ли не приказным тоном заявляет где Виктору быть нужно, а где нет. Говорит о каком-то чертовом мероприятии Совета, а Виктору становится противно на него смотреть. Он всё чаще рассекает лоб о мысль что Талису это просто удобно. Выжимать все возможные соки из неравнодушия Виктора к нему, его самого оставляя иссушенным и бесцветным. Неужели он лишь инструмент?. Неужели совет всё-таки пожрал Джейса, оттяпав от него всё хорошее?. Виктор умоляет невесть кого чтобы это было не так. Он не хочет разочаровываться. Только не в Джейсе. Вся эта недосказанность бурлит в нём, сворачивается мерзким осадком. Ему стыдно и горько. Ему больно. —Чего ты добиваешься, а? — его бледные, почти синие губы едва ли размыкаются. Их глаза сталкиваются и Виктор видит в них страх. Видит как Джейс тонет в этой черноте и давится маслянистым мазутом. — это у тебя игры такие? Стало уныло в высшем обществе и ты решил разбавить скуку? Привести свою зверушку–подпевалу чтобы повеселить их всех и себя заодно? Джейс ошарашенно раскрывает рот. В его глазах застывает немой вопрос. — только вот я в менестрели не нанимался. Тошнит уже от тебя и твоей заботы— слова как кислая желчная рвота рвутся наружу. Виктор старается сохранять спокойный тон, чтобы его слова не звучали как капризные вопли. Но ноздри раздуваются от злости, он сыт по горло— болезнью, дерьмовым Советом, политическими дрязгами. И всё это смешивалось с неуместной сентиментальностью к Талису, которая крепко держала его за кадык, не давая и шага в сторону сделать. — Ты ведь не был таким. Джейс, ведь.. Ты ни на одном публичном выступлении, ни в документах или записях— Виктор плещет руками и становится громче, рукой задевает бумаги на столе и те рассыпаются веером по полу— даже в интервью очередной вшивой газетёнке обо мне нет и слова. Будто ты всегда был один. Ты всё это время вёл себя так, словно меня не существует, а теперь просто ставишь меня перед фактом, говоришь что я обязан быть там. Но кто ты мне, Талис? Кто ты такой чтобы я внимал твоим словам? В лаборатории повисает мрачная тишина. Как всегда морозная, игольчатым холодом окатывающая тело. Виктора потрясывает от вырывающейся злостью, закостенелой обиды и страха. Открылся нарыв и он будет кровоточить ещё долго, разлетаться пачкая стены и потолок. Он винит себя. Что опять облажался, что не думал головой. И всё это именно тогда когда у него так мало времени, когда он истлевает с каждой секундой всё сильнее. Он, черт возьми, умирает, но сейчас это последнее что его беспокоит. Виктор ждёт что Талис что-нибудь скажет в ответ, но он молчит, только губы сжимает в плотную линию и стискивает зубы. — Не думай что меня это задевает, всё совсем наоборот. Знаешь, мне как раз нравилось прежнее положение дел. Мы оба знали свою работу и не вмешивали в неё ничего лишнего — Виктор делает акцент на последнем слове, выплевывает его пренебрежительно, жестоко. Промерзшая тишина трескается как льдина. — То что между нами это..лишнее? К этому ведёшь? — Джейс прекрасно понимает к чему Виктор ведёт, но всё равно задаёт этот вопрос. С уязвленостью, обидой—надеждой на то что ошибается. Виктор невесело хохочет. Лицо его пугающе искривляется. — А что между нами? Сам то понимаешь? Джейс растерянно качает головой и опускает глаза в пол как провинившийся ребёнок которого отчитывают. Ну конечно, что и требовалось доказать. Виктор наступает, с визгливым скрипом шаркая тростью. — Не считаешь это всё ошибкой? Так произнеси это прямо сейчас, трепло. Или ты у нас только приказы раздаёшь? Его будто опутывает что-то злобное, токсичное и зловонное как зеленые лужи химикатов в которые лучше не наступать, а то подошва ботинок сразу подплавиться. Это просто защита. Бей первым, и может обойдёшься парой синяков. Виктор устал что его мутузят без разбора. — По-моему ты заигрался, Талис. Подумал что раз мы трахаемся то тебе можно всё? Думаешь я настолько изголодавшийся и отчаянный? Только кинь мне кость, как я потеряю голову и засуну куда поглубже своё самоуважение? Что ж, ты заблуждаешься, Джейс. Мне ничего не стоит закончить наше сотрудничество в любой момент и я не блефую— Виктор не просто угрожал, он давил на самое больное, выбивал из под ног Джейса почву и как опытный охотник освеживал словами как острым походным ножом— Я никому не позволю собой помыкать— его голос стал угрожающим, низким, в нём поднялся какой-то бурный звериный рокот. Талис прячет глаза, уголки губ опускаются, кажется что вот-вот горько захнычет. Он выглядит совершенно растерянным, задетым за живое. — Вить, не надо так— Виктор чувствует как этим ласковым обращением он надеятся пробудить тепло в глазах напарника и ухватиться за него, но Виктор непреклонен. Брови Талиса досадливо ползут вниз. На секунду грудь простреливает болью от его взгляда. Но лишь на секунду, она проходит вместе с глубоким грудным вдохом. Виктор отмахивается. С него хватит. С Джейсом опасно быть рядом, он теряет бдительность и самообладание рядом с ним, а любая критика катится в бездну. И пока Виктор в замешательстве Талис пролезает ему в душу, расковыривает образовавшуюся на ране корочку — а это плохо, это мешает процессу заживления. Он больше не смотрит на Джейса и разворачивается, давая понять что разговор окончен, но тот конечно не собирается оставлять Виктора в покое. Джейс хватается за его руку. В тесный замок стискивает худощавое запястье и держится за него как за спасительный канат. — Погоди, Виктор, ты же знаешь что всё не так! Ты.. Не можешь просто уйти. Может это глупо, но Виктора до одури злит выбранная риторика. Джейс не говорит: "не уходи". Джейс говорит: "ты не можешь уйти". И Виктор знает что Талис не вкладывает в свои слова какие-то тайные смыслы, но от этого только сильнее злиться, потому что он, блять, прав. Виктор немного колеблется и всё же отпихивает его руку, решительно продвигаясь к двери. Но в шаге от неё, уже занеся руку над ручкой, тело прошибает острой болью. Пространство расползается, стены комнаты шатаются и двоятся в глазах. Реальность вдруг перестаёт быть убедительной, как в спираль закручивается и исчезает каждая её деталь. Он снова видит... Что-то. Какие-то отрывки, словно пророчество, скрывающееся за символами и знаками от посторонних, ненужных глаз. Виктор понимает что грядёт что-то страшное. Червь обещающий скорую гибель всего елозит под кожей, предупреждает. Виктор сползает по стене, чувствуя что ноги подкашиваются. Конечности будто перестают его слушать. — Твою ж..— он приваливается к стене спиной, хватаясь за голову. Гул в ней не стихает, а только усиливается. —Виктор! — Джейс кажется меньше секунды тратит на то чтобы оказаться рядом и обеспокоенно его осматривает. Сейчас Виктор даже не пытается отмахиваться от помощи напарника, но даже если хотел бы не смог. Тело сжимает как под прессом, а в глазах плывёт. Джейс приобнимает Виктора чуть выше талии и усаживает на диван, перед этим сбросив с него листы, блокноты и детали от самых разных приспособлений. Наверняка в обвивке всё равно затерялись какие-нибудь шестерёнки или болты, но это неважно. Талис поднимает подушку с пола, стряхивает с неё пыль и подкладывает Виктору под шею, а сам располагается у него в ногах. Широкие ладони осторожно ложатся на впалые щёки, щупают лицо. Любовно, переживающе. Джейс бесцеремонно раскрывает коллеге глаза и выудив фонарик из кармана, проверяет зрачок на чувствительность к свету. Виктор отдёргивается, но Джейса это похоже не беспокоит. Он облегчённо вздыхает и шепчет себе под нос что-то вроде "на первый взгляд в порядке". Так легко, будто не было всех этих гадких слов. Парень хмурится и с новым наплывом интузиазма начинает осматривать друга — дергает его голову в разные стороны, мнёт шею, нащупывает пульс, не переставая делать какие-то выводы шёпотом. —Убери руки, Джейс— неохотно протестует Виктор. Джейс лишь мотает головой и продолжает осмотр. — Отпусти, кому говорю— он выплёвывает эти слова почти испуганно, как ребёнок в страхе забившийся в угол и заткнувший уши. Джейс неожиданно замирает, а затем прижимается к нему в крепком объятии. Как всегда опускает подбородок на плечо. Злые слёзы начинают печь Виктору глаза, пальцы впиваются в плечи Талиса, пытаясь оторвать от себя. Его охренеть как пугает это всё. Как контроль над собой проскальзывает как песок между пальцами. Кожа зудит и горит, так что хочется дергаться и расчёсывать каждый её сантиметр, сдирая ногти в кровь. Виктор до одури хочет схватить Талиса и прижать к себе— до боли, до треска рёбер, это желание как первобытный зов наступает на горло рассудку. Руки почти тянутся чтобы оставить собственнические и мстительные росчерки на чужой спине, губы жжёт желанием вжаться в его соленую упругую кожу. Но страх пересиливает— чем-то склизким разбрызгивается по коже, тянущиеся нити скрепляют пальцы, не давая пошевелиться. Дышать становится неимоверно трудно, будто это склизь и до горла добралась— плотно залепила его, заполнила доверху. — Я не отпущу тебя. Прости, но я не могу — Джейс поглаживающим движением стискивает его предплечья, поднимается, задевая ключицы. Виктор чувствует как Талис дрожит. Повержено опускает голову, сжимает зубы со скрипом. — Вить, давай нормально поговорим.. Нам обоим нужно остыть, ладно? Тебя нельзя оставлять одного сейчас. Виктора кипятком ошпаривает, он чувствует как скручивается и морщится. Ещё хоть одно слово сорвется с губ Джейса и от него останутся лишь кровавые ошмётки. Не называй меня так, не говори со мной так, уйди! Уйди, уйди, уйди, уйди. Идиотизм. Он ведь на самом деле хотел этого. Хотел чтобы Джейс смотрел на него, только на него и такими глазами. Хотя нет, о таком взгляде он и мечтать не мог. Грезил, впиваясь в крепкие бёдра пальцами, только об этом и молил на краю сознания, когда всякая рациональность отключалась, утопая в жгучей судороге. За этим желанием непременно следовала тревога, она злорадствующим бесом садилась на грудь, хватаясь когтями за ребра и сдавливая дыхательные пути. Щекотала и царапала прозрачную кожу, поднимая зуд до самого горла. Такой настоящий что уже не спишешь на влияние момента и ударившее в голову возбуждение или коктейль из гормонов. Но это оказалось так страшно. Одно дело фантазия, которой не придаёшь значения потому что она глупая и невозможная, но когда она исполняется это.. Тут Виктор был абсолютно беспомощен и слеп как крот, прорывающий стылую землю наощупь. Он не умеет принимать руку помощи. Его первый порыв впиться в неё зубами и не размыкать челюсти даже когда кровавая пена потечёт изо рта. И он мог бы снова так поступить. Мог собрать силу в кулак и отпихнуть Джейса. Смять и выбросить как делал это всегда. Виктор подначивает себя, заранее зная что проиграет. Давай, Ви, обмани себя и представь что он очередной бестолковый человек, взявший на себя слишком много, его отличает лишь то, что он задержался дольше остальных. Но разве это проблема? Ты всегда умел отсеивать, принимать нужные решения, правильные. Сможешь и сейчас. Сможешь ведь, да?.. Виктор не замечает как теплая струйка касается губ и срывается с подбородка. Он касается её языком и чувствует металлический солёный вкус. Джейс тут же взбудоражено подрывается будто это не просто кровь из носа, а как минимум эпилептический припадок. Он копошится на столе, разгребая хлам по разным углам и выуживает из под груды бумаг пару салфеток. Снова присаживается у ног Виктора, с лицом полным важности и ответственности вытирает с его лица кровь. — Талис, у тебя самоуважение вообще есть? Я только что наговорил тебе столько всего, а ты летишь мне сопли подтирать— в его интонации звучит что-то похожее на веселье. Талис ведёт плечом и по губам пробегает тень улыбки: — Кровь плохо отстирывается. А это твоя любимая рубашка— буднично констатирует Джейс. В его голосе звучит что-то похожее на гордость. Как им это удаётся? Скалиться друг на друга бешеными волками, а потом просто.. Говорить? Как нормальные здоровые люди. Виктор лишь фыркает. Джейс нарочито медленно вытирает ямку над губой, пальцем ведёт по подбородку. Он ближе чем нужно, так что Виктор слышит неспокойный ритм его сердца. И кажется его циничные тараканы в голове снова переправлены. Виктора как магнитом тянет к этому жару, к пылающему огню. Джейс гладит плечи, явно довольный отсутствием сопротивления, прикосновения становятся увереннее, чувственнее. И вместе с тем, он сохраняет дистанцию. Талис задумчиво хмурится, подбирает слова. — Я был неправ, правда— твёрдо и честно признается Талис —Но, поверь, я сказал так, только потому что переживаю. Все эти дни мучался от какого-то нехорошего чувства, боялся что если меня снова не будет рядом может что-то случится.. А помочь уже будет некому. Виктор терпеливо молчит, давая возможность договорить. — Сам подумай, повезло что Скай в тот день задержалась и услышала шум из лаборатории. Если бы не она то.. — Джейс недоговаривает и раздосадовано падает Виктору на плечо. Пробегается пальцами по спине, а затем впивается ими в ткань рубашки. Так отчаянно, с такой нуждой что дышать становится невыносимо больно— скребуче и остро. — не знаю, Ви, не хочу даже думать об этом. Виктор закрывает глаза и медленно вдыхает. Он позволяет себя прижаться к Джейсу. Даже если от этого начнут тлеть крылья. Гладит по волосам, как в своём сне. Они сейчас такие же растрёпанные, чуть влажные, пусть и немного длиннее. Мама любила трогать волосы Виктора. Пебирала буйные торчащие прядки и мягко смеялась. У неё были сухие натруженные руки, покрытые розовыми шрамами, которых она стеснялась. Но для сына они всегда были самые лучшие — нежные, любящие, исцеляющие. Погладит коленку и она тут же перестаёт болеть. — Зачем тебе это, Джейс? Ради чего ты этого делаешь? — Виктор не знает о чём конкретно этот вопрос, но уверен что Джейс поймёт. Он всегда понимал. — Ты нужен мне, Виктор. Я хочу чтобы ты был рядом. Иначе не вижу смысла. Талис умалчивает в чем не видит смысла. В дальнейшей работе? Науке? Или всей жизни? Может и всё вместе. Джейс обнимает ладонями лицо Виктора, утягивая в зеленые разводы своих глаз. — Это всегда был ты. Только ты. Виктор мог бы поспорить, но всё желание испаряется, когда он снова смотрит на этого человека. Невозможного. Удивительного. Без которого уже было тяжело. Даже если он порой ужасен. Виктору страшно, но он спрашивает: — И что ты предлагаешь? Это должен был быть вызов, но Виктор звучит слишком растерянно. Джейс не перестаёт гладить его скулу большим пальцем и прикусывает губу в задумчивости. — Как насчёт старого доброго эксперимента?— с искрящим во все стороны азартом, за которым прячется паника, подначивает Джейс— два невыносимых учёных пробуют быть вместе. Ну, знаешь, чтобы всё было правильно, как у обычных людей. Внешне Виктор лишь ухмыляется, но внутри него происходит куда больше. Что-то настолько простое и глупое пронизывает его сердце. Реальность разрывается на части, небо осыпают красные брызги. Это похоже на рождение и смерть одновременно — катарсис, столкновение хаоса и божественной неги. — Что даже обещать убить друг друга, а потом "засолить" в формалине, чтобы проводить опыты нельзя? Отшучивается Виктор и чувствует как ему молотом рассекают грудь и всё замирает. Внутренняя битва стихает, впуская долгожданный покой, когда в ответ Джейс заливисто смеётся и произносит: — Ну, думаю это мы можно оставить в качестве исключения— его голос слегка дрожит, а щеки трогательно розовеют. Виктор улыбается. Тянется к его лицу. Виктор впервые целует Джейса сам. Осознанно, крепко, честно. Его губы – пристанище, электрический треск и дешёвый крепкий кофе. Они мягкие, солёные и незаменимые. Сам Джейс– отправная точка, сноп искр, в бескрайней пустоши Викторового сердца. Он споткнулся на Джейсе Талисе— он погиб от его рук, и воскрес от них же. Его вкус и есть жизнь, сладкая человечность что заполняет сердце. Она оживляет его, лечит насквозь протравленную плоть. И это совершенно, незыблемо— ломаться, погибать, жить. Быть человеком. Виктор сколько себя помнит, всегда имел привычку прыгать выше головы— замахиваться на невозможное, увлекаться недоступным, прикасаться к запретному. Виктор целует Джейса, даёт соглашение на рискованный эксперимент и понимает —сегодня он наконец это сделал, возможно на пороге своей жизни. Он совершил свой заветный прыжок.