The Wrong Kind of Alpha

Существует устойчивое мнение — даже стереотип, — что альфы о детях особо не заботятся. Всё перекладывают на омег, появляются в жизни чада по праздникам и то через раз, а дату рождения помнят приблизительно — где-то между весной и осенью. Такие, безусловно, есть. И немало. Но Чан всегда был уверен, что к ним не относится. Ещё подростком он был уверен, что у него будет семья. Настоящая, как в глупых песнях, которые он слушал в наушниках и писал сам. Возможно, виной тому были его родители — слишком счастливые, слишком правильные. Возможно, то, как ему нравилось, будучи старшим сыном, возиться с младшими: качать, успокаивать, подсовывать бутылочку, когда мама уставала. Ему нравилось ощущение, что он может быть опорой. Поэтому он заранее, почти по-детски, представлял дом с запахом готовящегося ужина по вечерам, с разбросанными игрушками в коридоре, с сонным омегой под боком и маленьким свёртком в кроватке. Он представлял, как будет качать на руках крошечный свёрток размером с ладонь, тихое сопение, его собственный хрипловатый от недосыпа голос, поющий колыбельную. Он даже знал, что будет качать осторожно — двумя руками, прижимая к груди, как самое ценное. Глупо? Возможно. Но Чан никогда этого не стеснялся. И какое-то время казалось, что вселенная его услышала. В университете он встретил омегу — тихого, мягкого, с осторожной улыбкой. Ухаживал долго. Терпеливо. Старался не давить. Ждал, пока тот привыкнет к нему. И когда наконец получил согласие — был счастлив так, что несколько дней ходил, улыбаясь самому себе. Они встречались около года, когда омега однажды, лёжа в обнимку на кровати, произнёс, почти шёпотом: — Я беременный. Чан помнит, как в тот момент у него задрожали руки. Детей они не планировали. Точнее, Чан осторожно заводил разговоры, а омега всегда переводил тему. «Потом», «не сейчас», «мы ещё учимся». Звучало логично. Но теперь «потом» наступило. И Чан решил, что будет лучшим для своей семьи. После новости о ребёнке он стал работать вдвое больше, совмещая всё с учёбой. Почти не спал. Искал квартиру побольше, откладывал деньги, выбирал кольцо. Хотел сделать всё правильно. Сделал предложение — омега согласился. Только расписываться до родов не захотел. Чан тогда не зацепился за это. Или не позволил себе зацепиться. Он был слишком занят тем, чтобы быть хорошим альфой — заботливым, надёжным, внимательным. Он покупал книги о детях, завёл альбом, куда вклеил снимки с УЗИ, аккуратно подписывал даты, гладил округлившийся живот и фантазировал вслух, на кого будет похож малыш. Омега лежал на его груди, кивал, улыбался. Своих идей почти не добавлял. Чан этого не замечал — или не хотел замечать. Он был влюблён. В омегу. В их будущего ребёнка. В картину, которую сам же и нарисовал. Роды прошли стрессово. Омега не захотел никого в палате. Чан кивнул, хотя внутри всё дёрнулось — ему хотелось быть рядом, держать за руку, ловить взгляд, чтобы любимый человек не чувствовал себя одиноко. Хотелось увидеть, как появляется их малыш. Хотелось хотя бы сделать вид, что он может контролировать хоть что-то в этот день. Но он не спорил. Сидел в коридоре. Вставал, садился, снова вставал. Пальцы сами находили друг друга в замок, костяшки белели, ногти впивались в кожу. Он пытался отвлечься — листал сообщения от родственников, которым сказал о начале схваток, но экран расплывался, а голова упрямо возвращалась к одной и той же мысли: там любимому человеку больно, там страшно, а он тут, в коридоре, бесполезный. Когда наконец разрешили войти, прошло столько часов, что Чан не смог бы сказать, сколько именно. Просто в какой-то момент перед ним оказался маленький свёрток, и всё внутри резко стало тише. Медсестра показала, как правильно держать, и Чан тихо, одними лишь губами прошептал: — Джисон. Имя придумали всего пару недель назад, и Чан тогда ещё смеялся — мол, наверняка оно ему подходит, такое звонкое и красивое. Сейчас это имя стало чем-то совсем другим. Настоящим. Он прижимал к груди тёплый сонный комочек и ощущал, как сердце пытается выскочить, потому что вот оно, вот этот малыш, вот это “мы”, которое они сделали. Родился невероятно красивый маленький омега. У него были круглые щёчки, пухлые губки, аккуратный носик, а глаза… Чан запомнил эти глаза сразу. Тёмные, как молочный шоколад, ещё немного мутные от сна, но уже цепляющиеся за свет. Он поймал на себе этот взгляд и вдруг понял, что пропал. Что ради счастливой искорки в этих глазах сделает что угодно. Он смеялся тихо, счастливый, глупый, совершенно раздавленный любовью, и говорил, что малыш ну очень на маму похож. Омега с кушетки кивал. Смотрел куда-то мимо — не на Чана, не на ребёнка, а словно в стену. Попросил медсестру принести смесь и… сделать так, чтобы грудное молоко исчезло. Произнес это так же ровно, как и всё остальное. Чан тогда только моргнул пару раз — мозг, занятый ребёнком, не успел придать словам вес. Он просто кивнул тоже, потому что… ну, значит, так надо. Значит, омеге так комфортнее, а это главное. Чан ждал дня выписки: забрать теперь уже двух любимых омег домой, наконец закрыть за собой дверь, где не пахнет больницей, и выдохнуть. Он представлял, как они приедут, как он уложит малыша в кроватку, как омега ляжет отдыхать не на кушетке, а в тёплой кровати и крепких объятиях альфы. Простые, смешные планы. Только вот в палате его никто не ждал. Медсестра избегала его взгляда, передавая ребёнка и свёрнутый лист бумаги. Записка. Почерк знакомый — когда-то любимый. Чан читал медленно. Потом перечитал ещё раз. И ещё. Слова складывались в смысл, но смысл был каким-то неправильным. Что-то про то, что он всегда тянулся к омегам и недавно понял свою ориентацию. Что хотел признаться раньше и уйти, но тут беременность… что ребёнка он не хочет, от родительских прав отказывается, не искать, не звонить, не ждать. Что уже несколько месяцев есть другой омега, которого он любит, и они уезжают в США строить новую жизнь. Чан стоял и чувствовал, как у него холодеют пальцы от шока. Какие ещё несколько месяцев? Они же были вместе. Они же… Они же жили этим. Или это только он жил? Первая мысль была тупая и отчаянная: сейчас он выйдет из-за угла. Сейчас рассмеётся, поцелует в щёку, скажет, что это розыгрыш, что Чан слишком серьёзный и его надо встряхнуть. Сейчас всё станет нормальным. Но никто не выходил. Чан набрал номер — просто чтобы услышать рингтон рядом. Чтобы доказать себе, что это шутка. Он даже поймал себя на том, что прислушивается, задержав дыхание, словно звук мог возникнуть из воздуха. Тишина. Только тихое сопение Джисона у него на руках. И тогда реальность наконец встала на место — жёстко, безжалостно. Не бред. Не ошибка. Просто факт: он теперь один. Он смог “отмереть” уже ближе к выходу из больницы, потому что ребёнка всё равно надо было везти домой. Потому что малыш скоро проголодается. Потому что мир не останавливается, даже если внутри всё словно отваливается кусками. Джисон и правда проголодался сразу, как только они переступили порог квартиры. Плач был тонкий, требовательный. Альфа приготовил смесь, проверил на запястье температуру — как учили в книжках, — и сел кормить малыша, глядя с умилённой улыбкой на то, как Джисон жадно присасывается к бутылочке. Как огромными глазами смотрит на него, будто уже понимает, что этот человек — его семья. — Да, малыш… — шептал Чан, сам не замечая, как голос становится мягче. — Я твой папа. И я тебя очень-очень люблю. Голос немного сорвался, но младенец этого не заметил. Он только сосредоточенно пил, смешно двигая крохотной ладошкой. Когда Джисон наелся и уснул, Чан ещё минут пять просто сидел, боясь пошевелиться. Смотрел. Запоминал. Потом осторожно переложил его в кроватку и вышел на кухню, доставая телефон. Он плотно закрыл дверь, чтобы не разбудить ребёнка, и только тогда позволил себе выдохнуть. Родителей он предупреждал, что не будет звонить часто. Говорил, что первые недели будут сумасшедшими: омега после родов, бессонные ночи, бытовая суета. Просил не переживать. Но… видимо, планы изменились. Сейчас ему нужно было услышать чей-то голос. Хоть чей-то. — Мам… — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. Слова путались. Он пытался говорить спокойно, по-взрослому. Но жалость к себе распирала изнутри, как плохо закрытая крышка. Хотелось понять — где он свернул не туда? Что сделал не так? Он ведь правда любил… А его… никогда не любили? Или разлюбили? Когда? Почему? Родители слушали. Не перебивали. Мама тихо плакала на том конце, папа говорил ровным, сдержанным голосом, что всё будет хорошо. Что он справится. Что они гордятся им. Они предложили прилететь помочь на несколько недель. Взяли билеты из Сиднея в Сеул на ближайший месяц и просили не раскисать. Чан кивнул, хотя родители этого не видели, и вдруг почувствовал, как усталость накрывает волной. Но даже так ему стало легче от одной мысли, что они приедут. Что будет хоть какая-то поддержка. И всё равно мысль продолжала зудеть: какие ещё несколько месяцев с другим омегой? Он много работал, да. Почти не бывал дома. Но ведь ради них. Ради ребёнка. Он хотел накопить, чтобы после родов быть рядом чаще… Или в этом и была ошибка? Он больше ничего не понимал. Поэтому просто выбрал самое простое — фокусироваться на хорошем. На Джисоне. На тихом сопении из комнаты. На крошечных пальцах. На том, как малыш морщит нос, когда ему меняют подгузник. Ночь была тяжёлой. Но Чан не жаловался. Как бы там ни было, он от своих обещаний не отказывался. Он сделает всё для этого маленького комочка счастья. — Я люблю тебя, Джисони, — прошептал он однажды ночью, осторожно теребя указательным пальцем мягкую щёчку, чтобы не разбудить. Малыш во сне только вздохнул и смешно дёрнул губами.

***

Честно говоря, хлопоты с ребёнком так плотно заняли всё пространство вокруг, что на самобичевание из-за измены почти не осталось ни времени, ни сил. Иногда Чан вспоминал записку. Иногда — ловил себя на том, что пытается прокрутить прошлое назад, найти тот самый момент «где всё пошло не так». Но Джисон начинал хныкать, и мир снова сужался до размеров бутылочки, подгузника и тёплой макушки на ладони. Родители сильно помогли, пока были рядом. Мама ловко перехватывала ребёнка, когда Чан засыпал сидя. Папа молча мыл посуду и покупал продукты, не задавая лишних вопросов. А когда они улетели обратно в Сидней, в доме стало непривычно тихо. Зато в гости начал чаще захаживать Чанбин. Лучший друг. Коллега. Человек, который клялся, что детей ему рано и вообще «спасибо, я пас», но при этом сидел на полу и смешно сюсюкал: — Ну ты чего, крошка, опять на папу срыгнул? А на дядю Бинни не будешь? Он учился менять подгузники с выражением лица, будто разминирует бомбу. Первый раз чуть не надел всё задом наперёд. Второй — перепутал кремы. Третий уже справился сам и ходил гордый. — Я всё ещё не хочу детей, — ворчал он, вытирая руки. — Но ты бы без меня тут вообще с ума сошёл. И, возможно, он был прав. Потому что Чан действительно сходил с ума. С каждого чиха. — Он чихнул два раза подряд, Бин, это нормально? — Да. — А если это простуда? — Нет. — А если всё-таки… — Чан. Иногда Чанбину приходилось буквально встряхивать его за плечи. — Он ребёнок. Человек. Он может чихать просто так. Он может икать. Он может странно смотреть в потолок и это тоже будет нормально. Это помогало. Немного. Но на следующий день Чан всё равно вёз Джисона к педиатру. Ну а что? Ему так спокойнее. К тому же Джисону нравились поездки. Он сидел в автокресле с серьёзным видом исследователя, крутил головой, тыкал пальчиком в окна и что-то восторженно выкрикивал на своём младенческом языке, будто давал названия каждому светофору и каждому дереву. Все в плюсе. В минусе только менталка Чанбина, который очень хотел сказать, что «я же говорил: там ничего нет», но молча ехал рядом, не разрушая идиллию молодой семьи.

***

А ещё для Чана всё, что делал Джисон, было милым. Улыбнулся — мило. Дёрнул ножкой — мило. Обхватил крошечной ладошкой его палец — мило втройне. Особенно — первые разы. Первый осознанный взгляд. Первый смешной звук, похожий на «па». Первый переворот на живот. — Он растёт отлично, — говорил врач. — Крепкий омега. Чан кивал, но всё равно каждый раз, когда Джисон пытался перевернуться, автоматически выставлял ладони по обе стороны от маленького тела, страхуя. На что Джисон возмущённо фыркал, будто говорил: «Я вообще-то сам!» — Конечно, сам, — соглашался Чан, кивая серьёзно. — Ты у папы самый сильный и талантливый малыш в мире. И в это он верил безоговорочно.

***

Работать с ребёнком на руках оказалось отдельным квестом. Джисону ужасно нравилось, когда папа сидит за ноутбуком. Там же столько всего — мигает, щёлкает, двигается. Столько интересных кнопок, до которых почти можно дотянуться. Чан не умел сопротивляться. Сажал сына на колени, придерживал одной рукой, пока тот тянулся ко всему сразу, недовольно пыхтя и почти роняя соску, когда не дотягивался до клавиш. Ему позволяли нажать пару кнопок, и спустя минуту Чанбину в личку улетал набор случайных символов. Ответ приходил почти мгновенно: «И тебе привет, Сони <3». Да, Джисона обожали. Он рос без мамы, но в любви точно не нуждался. Внимание, тепло, руки — всё это было. Иногда слишком много. Когда клавиатура наскучивала, в ход шла любимая погремушка. Её тут же тянули в рот, щедро слюнявя всё вокруг. Потом и папа становился неинтересен — хотелось самостоятельно ползти. Чан знал, что комната закрыта, что опасного ничего нет, что дальше ковра он не уползёт. Но всё равно каждые десять секунд проверял взглядом. Потому что вдруг.

***

В целом Джисон был спокойным ребёнком. Ночами даже позволял немного поспать. Чан всегда спал в пол-уха, но малыш редко капризничал. Почти не беспокоил. По крайней мере — до зубов. Когда начали резаться зубки, Чан понял, что до этого он жил в санатории. Джисон плакал часто и неожиданно. Соски не помогали, охлаждённые прорезыватели — тоже не всегда. Он мог спокойно есть, а потом вдруг всхлипнуть и расплакаться, если дёснами не так коснулся бутылочки. Плач был резким, болезненным, и Чан каждый раз вздрагивал, будто это ему самому провели по нерву. Он носил сына на руках по квартире часами, шептал, укачивал, гладил по спине, пробовал всё, что советовал интернет и педиатр. — Тише, тише… папа рядом… папа рядом… Иногда он садился на край кровати, укачивая сына, и ловил себя на том, что устал так, что перед глазами темнеет. Мир становился ватным, движения — медленными. Но стоило Джисону всхлипнуть чуть тише, как внутри всё снова собиралось в одну точку. Есть только это маленькое тёплое тело. И его дыхание. Самое важное на свете. Малыш растёт, и все эти этапы неизбежны — про зубы, бессонные ночи и капризы Чан прочитал, кажется, половину интернета. Но теория почему-то не готовит к тому моменту, когда самый любимый маленький человек на твоих руках плачет так горько, будто у него весь крошечный мир разрушен, а ты ничего не можешь сделать, чтобы боль исчезла. Усталость на этом фоне ощущалась чем-то второстепенным. Гораздо сильнее давило ощущение беспомощности. Но такие этапы просто нужно пережить. И когда они проходят, появляется странное чувство победы. Маленькой, но по-настоящему важной. Даже последняя сданная сессия и полученный диплом не приносили столько радости, сколько тот день, когда Джисон впервые попытался встать на ножки. Он держался за папину ладонь, пальчики вцепились крепко-крепко. Ноги дрожали, колени смешно подгибались, а глаза — огромные, круглые — смотрели на Чана с таким искренним удивлением, словно малыш сам не ожидал, что у него получится. — Молодец, солнышко… — тихо хвалил Чан, стараясь не спугнуть момент. — Ты уже такой большой. Подойдёшь к папе? Он слегка опустил одну руку, протянул вторую. — Папа? — тоненько переспросил Джисон и, очень серьёзно нахмурившись, попробовал сделать шаг. Получилось… примерно на половину. Через секунду малыш плюхнулся на попу и остался сидеть с таким озадаченным выражением лица, будто этот исход не входил в его планы. Чан не выдержал и тихо рассмеялся, подхватывая его на руки. С ходьбой пока не задалось. Но это ничего. Пусть растёт в своём темпе. Если честно, Чану вообще хотелось, чтобы он рос как можно медленнее — слишком уж легко ускользали эти моменты. Так хотелось впитать и запомнить каждый миг — каждую улыбку, каждое смешное слово, каждое «папа».

***

Но время всё равно шло. Очень скоро по дому уже не ползал малыш, а носился маленький ураган, который не просто изучал окружающий мир, а целенаправленно выискивал всё, что плохо лежит. Например, папин кошелёк. Чан всего на минуту оставил его на столе, а когда обернулся, Джисон уже торжественно сидел на полу, вытряхнув всё содержимое на ковёр и с большим интересом пробуя на вкус банковскую карту. — Эй, Сони, нельзя! — Чан мгновенно подорвался, осторожно вытаскивая добычу из маленьких загребущих ручек. — Оно грязное. Это не еда. Он пытался забрать кошелёк так, чтобы не спровоцировать истерику. Не получилось. — Папа, дай! — возмущённо потребовал Джисон, топая ножкой. Лицо краснело, губы уже дрожали. Где-то за спиной тихо хихикал Чанбин. — Смотри-ка, уже тренируется, как будет альф разводить на цветы и рестораны, когда вырастет. Чан медленно обернулся. — Какого ещё альфу? Чанбин, довольный произведённым эффектом, пожал плечами и присел рядом, осторожно ткнув пальцем мягкую щёчку малыша. — Ну обычного. Когда вырастет, будет хорошеньким омегой и будет крутить альфами по щелчку пальца. Да, маленькая принцесса? Лицо Чана стало настолько серьёзным, что Чанбин не выдержал и рассмеялся в голос. От неожиданного громкого звука Джисон отвлёкся, и Чан успел аккуратно забрать из его рук всё, что там быть не должно, после чего поднял сына на руки. — Он слишком маленький для альф! — Ну так вырастет же, — невозмутимо ответил Чанбин. Джисон вдруг ткнул папу в щёку и радостно объявил: — Альфа! Чан мгновенно растаял. — Да, солнышко. Папа альфа, — мягко ответил он, целуя сына в макушку. А потом нахмурился и добавил уже строже: — И больше никаких альф не будет. Он сурово посмотрел на только сильнее хохочущего Чанбина. Ещё чего придумали. Отдать этот маленький комочек света и невинности какому-то прохиндею? Вдруг тот обидит его. Вдруг не будет носить на руках. Вдруг не поймёт, какое сокровище ему досталось. Нет уж. Чан лично будет сторожить и показывать собственным примером такую высокую планку, что ни один ухажёр не дотянется. В лепёшку разобьётся, но сделает. И ни один паразит не пролезет.

***

Время летит слишком быстро. Ещё будто вчера маленький Джисон с огромным усилием стоял на дрожащих ножках, крепко держась за папину ладонь, а сейчас уже несётся через весь двор детского сада, размахивая руками. — Папа! Он бежит со всего размаха, почти спотыкаясь о собственные ноги и волоча за собой плюшевого единорога, который болтается на шнурке рюкзака. Чан едва успевает присесть на корточки. Через секунду в него врезается маленький тёплый вихрь. — Ох, поймал, — смеётся он, подхватывая сына на руки. Джисон сразу же обнимает его за шею и звучно чмокает в щёку. Чан улыбается так широко, что даже щёки начинают болеть. Вот оно. Сокровище. Джисон пахнет пластилином, детским мылом и чем-то сладким. Он болтает без остановки, рассказывает о своём дне — перескакивает с события на событие, путается, возвращается назад, забывает, о чём говорил минуту назад, но Чан слушает всё с самым серьёзным видом, будто это не детсадовские новости, а политическая хроника. Уже в машине, устроившись в детском кресле и крутя в руках своего любимого плюшевого единорога, Джисон вдруг важно заявляет: — А меня сегодня Субин замуж позвал. Чан на секунду замирает. — Правда? — спокойно спрашивает он, хотя пальцы на руле непроизвольно сжимаются крепче. Внутри — короткая вспышка. Куда вообще воспитатели смотрят? Он, конечно, понимает, что это всё детские игры. Пятилетки вряд ли до конца понимают, что такое «замуж». Но отцовский инстинкт уже поднял голову и недовольно рычит где-то внутри. — И что ты ответил, Сони? — Я сказал, что замуж пойду за папу, — абсолютно серьёзно отвечает Джисон. — Потому что у папы блинчики вкусные. И тут же, словно вспомнив самое важное: — Ты же сделаешь завтра блинчики? Папа, хочу блинчики! Пожалуйста! Чан рассмеялся. — Конечно сделаю, солнце. Ещё как сделает. Хоть каждый день будет их печь, если этот маленький омега будет так радостно сиять из-за обычных блинчиков. Для этой маленькой принцессы вообще что угодно можно сделать.

***

Малыш рос, жизнь менялась, но некоторые вещи оставались неизменными. Джисон давно уже не был младенцем, но Чан всё так же спал чутко — привычка, въевшаяся ещё с тех времён, когда ночами приходилось вскакивать по первому всхлипу, укачивать, кормить, носить на руках, пока маленькое сокровище не успокаивалось. Поэтому он почти сразу уловил тихий скрип двери своей спальни, а затем и быстрый топот по паркету. Чан приоткрыл глаза и увидел, как Джисон, прижимая к себе плюшевого единорога, пытается вскарабкаться на кровать, которая для него всё ещё была чуть высоковата. Маленькие пальцы цеплялись за край матраса, ноги соскальзывали, и всё это сопровождалось тихим, словно напуганным, сопением. Чан тут же протянул руки, помогая. — Папа… — тихо позвал Джисон, оказавшись на кровати. И в этом голосе было столько грусти и испуга, что сон окончательно отступил. — Что такое, солнышко? — мягко спросил Чан, притягивая сына к себе под одеяло и осторожно прижимая, чуть покачивая на руках, как делал это раньше. Джисон уткнулся носом в его грудь, пальчиками вцепился в ткань футболки. — Мне кошмар приснился… я боюсь, — честно признался он и тут же заплакал. Чан почувствовал, как внутри неприятно сжалось. — Всё хорошо, Сони… папа здесь, — тихо прошептал он, целуя в мягкую макушку. — Не бойся. Папа тебя всегда защитит. Никакие кошмары к тебе больше не подойдут. Он ещё какое-то время просто держал сына на руках, медленно укачивая, и негромко напевал ту самую колыбельную, которую пел ещё когда Джисон был совсем крохотный и легко помещался у него на одной руке. Постепенно дыхание Джисона выровнялось, плечи расслабились, и он уже не плакал — просто лежал в объятиях, тихо сопя и цепляясь за отца, будто проверяя, что тот никуда не исчез. — Хорошо… пап, я тебе верю, — прошептал он спустя какое-то время и даже чуть улыбнулся. Чан невольно улыбнулся в ответ. — Давай тогда уложим тебя обратно… — мягко предложил он, уже собираясь подняться и взять ребёнка на руки. Но Джисон вдруг крепче вцепился в его руку. Чан опустил взгляд — и увидел, как в глазах снова собирается влага. — Папа… а можно я с тобой сегодня полежу? — тихо спросил он. — Пожалуйста. Я не буду мешать… просто… боюсь, что снова страшное приснится. Чан только вздохнул — тихо, почти незаметно — и потянулся к тумбочке за влажными салфетками, аккуратно вытирая заплаканные щёчки. — Конечно можно, солнышко, — ответил он. — Спи. А папа будет отгонять все плохие сны. Он помог Джисону устроиться поудобнее, поправил одеяло и, конечно же, уложил рядом плюшевого единорога — обязательно на подушку, потому что «иначе у него будет болеть поясница». Чан до сих пор не понимал, откуда ребёнок это взял. Он остался лежать рядом, осторожно поглаживая сына по голове, пока тот окончательно не уснул, тихо сопя в подушку. И только когда дыхание стало ровным и глубоким, Чан наклонился и едва заметно коснулся губами его лба — так, чтобы не разбудить. Потом закрыл глаза и сам, чутко засыпая. Такие вопросы, как дурные сны, решить было нетрудно. Лишь бы его маленькая принцесса спала спокойно.

***

Но иногда жизнь подбрасывает вопросы, к которым невозможно подготовиться. Они просто падают на голову, как кирпич с крыши. — Папа, — позвал Джисон за ужином, ковыряясь ложкой в супе. Чан тут же поднял заинтересованный взгляд. — А почему у всех в садике есть мама, а у меня нету? Ложка звякнула о тарелку. — Когда у меня будет мама? У Чана на секунду перехватывает дыхание. Вопрос ударил сильнее, чем он ожидал. Хотя в глазах Джисона не было ни грусти, ни тоски. Только искреннее, чистое детское любопытство. Он спрашивал так, будто речь шла о новой игрушке, которая есть у всех, и ему просто стало интересно. И всё равно внутри неприятно сжимается. Чан тянется за салфеткой, аккуратно вытирает перепачканные щёчки малыша. — Ну… мама немного не с нами, — осторожно начинает он. — Так бывает. У некоторых детей есть мама и папа. У некоторых только мама. А у некоторых только папа. — А почему так? — Джисон смотрит прямо на него, желая получить ответы на все вопросы. Чан на секунду отворачивается к раковине, чтобы не выдать собственные эмоции. Не при ребёнке. — Потому что люди бывают очень разными, — мягко говорит он. — Вот ты же отличаешься от других деток в садике? У тебя свой характер, свои любимые игрушки. Взрослые тоже разные. И у всех семьи складываются по-разному. — Понятно… — задумчиво тянет Джисон. Он ещё немного повозил ложкой в тарелке, а потом поднял глаза. — Значит, у меня не будет мамы? Этот вопрос звучит уже тише. Чан качает головой. — Думаю, нет, малыш. Зато у тебя есть папа. И дядя Бинни. Альфа понимал, что однажды всё равно придётся рассказать правду. И, скорее всего, это будет неприятно. Может быть, даже больно. Но пока… Пока хотелось, чтобы его маленькое сокровище вообще не знало грусти из-за людей, которые однажды решили уйти. Пусть лучше купается в любви тех, кто рядом. — Да! — сразу оживился Джисон. — Дядя Бинни намного круче мамы! Он сказал, что когда мы поедем в Австралию к бабушке с дедушкой, он научит меня ловить тарантула в банку! Чан медленно моргнул, не веря своим ушам. — Прямо так и сказал? — Да! — радостно подтвердил Джисон и снова измазал щёчки супом. — Кстати… а что такое тарантул? Чан несколько секунд молча смотрел на сына. Кажется, он немного поторопился, когда говорил, что присутствие Чанбина в жизни ребёнка — это исключительно хорошая идея. Возможно… слишком поторопился. В тот вечер Чан с максимально серьёзным лицом объяснял малышу, что такое насекомые, пауки и какие из них могут водиться в Австралии. Он старался говорить спокойно и доступно, но, видимо, слегка переусердствовал с подробностями. Потому что по приезде в Австралию Джисон моментально решил, что весь континент — это огромная территория, заполненная подозрительными существами, которые только и ждут, чтобы вылезти из ближайшего куста и съесть его. От аэропорта до дома бабушки и дедушки он ехал почти не слезая у папы с рук, вздрагивая от каждого незнакомого звука и подозрительно поглядывая на кусты вдоль дороги. — Папа, там паук? — шёпотом спрашивал он. — Нет, солнышко. — А там? — Тоже нет. — А там?! Чан терпеливо отвечал, одновременно ощущая, как маленькие пальцы впиваются в ворот его футболки. Тарантулы Джисону, мягко говоря, не понравились. Идею ловить их в банку он пересмотрел довольно быстро, объявив, что дядя Бинни — бука, раз предлагает такие страшные вещи. Чан был с сыном полностью согласен. Сам Чанбин, правда, пытался оправдываться, что вообще-то хотел просто рассказать ребёнку про разных животных и расширить кругозор, а не пугать его до состояния «я буду жить только на папиных руках потому что на земле пауки». Но его никто особенно не слушал. К счастью, у дома бабушки и дедушки страхи довольно быстро отступили. Едва Джисон переступил порог, как на него обрушился настоящий ураган внимания. Родственники успели соскучиться. Они и раньше часто летали друг к другу, но этого всё равно всегда было мало. Малыша тут же окружили, заобнимали, зацеловали и — конечно — завалили подарками. Новый плюшевый медведь. Кукла с любимой принцессой. Машинка на радиоуправлении. Джисон носился по дому, радостно смеялся и по очереди показывал каждому свою новую сокровищницу, размахивая игрушками так энергично, будто боялся, что кто-то пропустит этот важный момент. — Папа, смотри! — кричал он. — Смотри, какой медведь! И через секунду уже бежал показывать его дедушке, который сам же его и подарил, но всё равно внимательно слушал. Чан стоял у стены гостиной, наблюдая за этим маленьким вихрем, и чувствовал, как внутри поднимается тихое, тёплое чувство. Счастье. Настоящее. То, ради которого стоило пережить бессонные ночи, тревоги, одиночество и все те дни, когда казалось, что он не справляется. Всё это — ради одного этого смеха. И, пожалуй, впервые за долгое время Чан поймал себя на мысли, что жизнь постепенно выравнивается. Он уже достаточно твёрдо стоит на ногах. Работа идёт хорошо, денег хватает не только на бытовые нужды, но и на такие поездки. Теперь он может чаще привозить сына к родным в Австралию. Да и не только, показывая малышу мир. А впереди — новая глава. Уже ближайшей осенью Джисон пойдёт в хорошую начальную школу. И, глядя на сына, который сейчас радостно носился по дому с плюшевым медведем, убегая от едущей за ним машинки, Чан вдруг остро почувствовал одну простую вещь. Время действительно летит слишком быстро.

***

Если раньше Чану казалось, что время просто идёт слишком быстро, то теперь оно будто ускользало сквозь пальцы. Ещё недавно маленький Джисон просил почитать ему перед сном, забирался под бок и слушал сказку, сонно моргая длинными ресницами. А теперь он читает сам. Сначала по слогам, старательно шевеля губами, потом всё увереннее, а потом и вовсе начал закрываться у себя в комнате с книгами, будто папа там только мешает. Писать он тоже научился. И теперь иногда дополнял папин список продуктов на холодильнике. Среди аккуратных строчек вроде «молоко», «рис» и «яйца» вдруг появлялись «кислые мармеладки» — сначала криво, с перепутанными буквами, а потом всё увереннее, уже почти без ошибок. Чан тогда стоял перед холодильником дольше, чем нужно, и почему-то грустно улыбался. Ведь это было доказательство того, как быстро растёт его ребёнок. Средняя школа подкралась ещё более незаметно. Первая школьная форма. Белая рубашка, аккуратно завязанный галстук. Джисон стоял перед зеркалом, поправляя воротник, и выглядел таким взрослым, что Чану на секунду стало не по себе. Его крошечный малыш. В белой рубашке. Это всё ещё казалось чем-то нереальным. Игрушки постепенно перестали интересовать Джисона. Их место заняли техника, наушники, какие-то бесконечные приложения в телефоне и косметика. На полке начали появляться баночки и тюбики, названия которых Чан даже не пытался запоминать. Лишь вздыхал, пытаясь по фото понять нужное он покупает или нет. А заодно появились вполне конкретные увлечения, для которых нужно было ходить на разные кружки. — Пап, запишешь меня на вокал? — Пап, а можно гитару? — Пап, я хочу попробовать лепить из глины. Чан, разумеется, соглашался. Потому что его малыш — самый талантливый ребёнок в мире. А таланты нужно развивать. Правда, сам Джисон в своих увлечениях был довольно хаотичным. Он мог с горящими глазами заниматься чем-то пару месяцев, а потом вдруг резко переключиться на что-то другое. Но Чану всё равно нравилось наблюдать за его попытками. Со спортом у Джисона как-то не сложилось, зато оказалось, что он очень творческий. Он любил петь, играл на гитаре и даже начал писать свои собственные песни, говоря, что, когда вырастет, станет продюсером, как папа и дядя Бинни. Когда он впервые показал одну из своих песен папе, Чан слушал, стараясь держать лицо спокойным. И едва сдерживал слёзы гордости. Талантливый. Весь в отца.

***

Со временем у Джисона появилось больше друзей, и они уже не менялись каждую неделю, как раньше. Некоторые начали оставаться постоянными. Иногда Джисон даже просил разрешения пригласить домой других омег из класса на ночёвку. Чан, конечно, разрешал. Он заказывал детям пиццу, ставил на стол газировку и старался лишний раз не тревожить, слыша за дверью комнаты сына смех и оживлённую болтовню. Подслушивать он не собирался. Он был уверен, что это просто обычные детские разговоры. Они ведь ещё слишком маленькие, чтобы обсуждать альф. …Либо Чан оказался слишком наивным. Потому что однажды его маленькое солнышко вернулось из школы без своей привычной улыбки. Джисон стоял у двери, пытаясь держаться, но глаза уже блестели от слёз. Оказалось, какой-то альфа отверг валентинку с признанием. Чан на секунду потерял дар речи. Какие ещё альфы? В таком возрасте? Потом, правда, вспомнил, что Джисону уже пятнадцать. Хотя кажется, что всё ещё пять. Ну максимум семь. Но возмущение всё равно пришлось буквально проглатывать. Он просто притянул сына к себе и осторожно обнял, поглаживая по спине. — Всё будет хорошо, — тихо сказал он. — Просто этот альфа… мудак. И Чан искренне в это верил. Потому что если кто-то посмел ранить сердце его сокровища, то этот кто-то автоматически становился мудаком. Честно говоря, Чан был готов прямо сразу поехать в школу и поставить слишком много возомнившего о себе альфу на место. Но Чанбин вовремя остановил его. — Ты серьёзно хочешь вмешаться? — спросил он. — Сони тебя за это не простит. Подростки злые, Чан. Его потом за это просто заклюют. Чан только стиснул челюсть. Он прекрасно понимал, что друг прав. Но сидеть сложа руки, когда его маленькой принцессе разбили сердце, было просто невыносимо. Ему хотелось защитить сына от всего. От любой боли. От любой обиды. Сделать так, чтобы в его жизни не было ни разбитых коленок, ни разбитых сердец. Но, к сожалению, без этого взросления не бывает. И Чану пришлось учиться самому сложному — не спасать, а просто быть рядом. Сидеть вечером на кухне. Слушать. Давать советы, если просят. И молчать, если не просят. Позволять сыну разбираться со своей жизнью самому, даже если внутри всё протестует.

***

Хотя принять то, что его малыш вырос, всё равно было непросто. Особенно когда начинали бушевать подростковые гормоны. Иногда это выливалось в совершенно глупые, но очень громкие ссоры. Например в тот раз, когда Чан запретил своему — по его мнению всё ещё слишком маленькому и совершенно точно несовершеннолетнему — ребёнку идти в клуб на концерт какого-то любимого диджея, который должен был закончиться только к двум часам ночи. Это же очевидно опасно. Ночь. Клуб. Пьяные люди. И в том числе альфы, которые мало ли на что способны. А Джисон ведь такой… маленький. Милый. Нежный. Куда ему одному в такие места? — Я не один, мой друг альфа тоже хочет пойти! — возмущённо заявил Джисон. Это только хуже. Прохиндей-альфа, который в семнадцать лет думает явно не головой, а головкой, будет тереться рядом с его маленькой принцессой в тесном клубе? Нет. Ни за что. — Никуда ты не пойдёшь, — спокойно, но твёрдо стоял на своём Чан. — Это нечестно! — вспыхнул Джисон. — Ты самый худший отец в мире! Ненавижу тебя! Он резко развернулся и ушёл в свою комнату, громко хлопнув дверью. Чан только тяжело вздохнул. Конечно, слышать такое от собственного ребёнка было больно. Очень. Он не хотел ссориться с Джисоном. Но что ещё оставалось делать, если тот совершенно не желал слушать ни одного довода? На каждое объяснение он только раздражённо фыркал, повторяя, что уже не ребёнок. А для Чана — всё равно ребёнок. Сколько бы лет ему ни было. Для него это всё тот же малыш, который когда-то неуверенно переставлял ножки и тянул к нему ручки, шепча своё первое «папа». Его самое драгоценное сокровище. И сколько бы Джисону ни было лет, Чан всё равно будет стараться его защитить. Ссориться никогда не хочется. Но иногда это всё же неизбежно. Поэтому Чан остался на кухне и дал сыну время побыть одному, хотя сердце неприятно сжималось от мысли, что там, за дверью, его маленькая принцесса плачет в подушку. Но если зайти сейчас — станет только хуже. Иногда нужно просто дать эмоциям утихнуть. Конечно, было бы гораздо проще, если бы мир был безопасным и радужным, где можно спокойно отпускать ребёнка куда угодно. Но мир, к сожалению, устроен иначе. И иногда защищать приходится даже тогда, когда за это тебя называют худшим отцом на свете. Примерно через час дверь комнаты тихо скрипнула. Джисон осторожно вышел и на цыпочках прошёл на кухню. Чан уже стоял у плиты. Он лишь молча переворачивал примирительные блинчики на сковородке. Джисон остановился в дверном проёме и неловко переминался с ноги на ногу. Чан видел его краем глаза, но не торопил. Пусть соберётся с мыслями. — Пап… — тихо позвал Джисон. Чан повернулся. — Прости меня… — пробормотал он, опустив взгляд. — Мне не стоило так говорить. И так себя вести. Я тебя на самом деле очень люблю. Чан выключил плиту и через секунду уже обнимал сына. Он ведь простил. Если честно — он даже не успел толком разозлиться. Скорее просто переживал. Джисон ещё немного поплакал у него на плече, а потом они вдвоём съели почти всю стопку блинчиков и включили музыку. Позже к ним заглянул Чанбин, и вечер неожиданно превратился в импровизированный домашний концерт. Кто-нибудь, наверное, сказал бы, что за такое поведение стоило бы наказать, а не устраивать дома праздник. Но Чан не видел смысла раздувать конфликт сильнее. Ему хотелось совсем другого — чтобы его принцесса снова улыбалась. Вырастет избалованным? Пускай. Зато тем, кто однажды попытается ухаживать за таким сокровищем, придётся очень сильно постараться. …Хотя мысль о будущих альфах всё равно неприятно скребла где-то внутри. А Чанбин, конечно же, этим бессовестно пользовался.

***

Время всё-таки летит слишком быстро. Чану казалось, что он с этим смирился. Его маленькое сокровище успело закончить школу и теперь училось в университете. Джисон всё ещё жил дома, но всё чаще пропадал где-то по своим делам. Пары, друзья, проекты, подработка — он говорил, что хочет стать самостоятельнее. Чан, конечно, гордился им. Правда гордился. Но вместе с этим внутри всё равно иногда появлялось странное чувство — тихая тоска, похожая на лёгкий сквозняк. Будто маленький птенец, которого он столько лет растил и оберегал, всё увереннее расправляет крылья и начинает вылетать из гнезда. В такие вечера Чан иногда доставал старые альбомы. Листал фотографии. Вот Джисон совсем крошечный — щекастый, с огромными глазами и смешно торчащими волосами. Вот первый день в школе. Вот тот самый плюшевый единорог, который когда-то таскался за ним повсюду. Чан ловил себя на том, что улыбается. Каким чудесным карапузом он был. Впрочем… для Чана он и сейчас таким оставался. Просто чуть выше ростом. Чан был уверен, что уже морально готов ко всему. Пока однажды вечером Джисон вдруг не сказал: — Папа, а ты занят в субботу вечером? Он сидел за столом, лениво ковыряя палочками лапшу и глядя на отца чуть исподлобья, как будто пытался понять, насколько безопасно задавать этот вопрос. Чан сразу насторожился. — Нет, солнышко. А что такое? Джисон на секунду замолчал и, кажется, глубоко вздохнул. — Просто… я хотел тебя кое с кем познакомить. Чан слегка нахмурился, но кивнул, позволяя продолжать. — В общем… у меня появился альфа. Мы уже пару месяцев встречаемся, и… кажется, у нас всё серьёзно. Поэтому я бы хотел вас познакомить. Мы с ним познакомились… Дальше Чан уже почти не слушал. Слова словно начали расплываться. Пару месяцев? Какой ещё альфа? Перед ним сейчас сидит его маленькое солнышко — тот самый ребёнок, который когда-то вцеплялся в папину футболку, боясь выйти из машины в Австралии, потому что вдруг где-нибудь в кустах прячется тарантул. А теперь это солнышко собирается привести домой… альфу. Ещё более крупного, ещё более опасного тарантула. Чан медленно кивнул, стараясь выглядеть абсолютно спокойным. — Конечно, — говорит он спокойно. — Приводи. Даже почти улыбается. А внутри уже прикидывал, что именно сделает с этим паразитом, если тот хотя бы косо посмотрит на его сокровище.

***

Суббота наступила подозрительно быстро. Чан стоял на кухне, заканчивая готовить ужин и уже в третий раз проверяя, всё ли на столе на своих местах. Пахло жареным мясом и соевым соусом, тихо гудела вытяжка, но внутри всё равно было неспокойно. Телефон на столе завибрировал. Чанбин: Только не убивай его сразу. Чанбин: Хотя бы до десерта дотерпи. Чан фыркнул и отложил телефон. Он сам решит — убивать или нет. И, если честно, вариант «да» пока казался вполне вероятным. Особенно потому, что этот альфа даже не удосужился приехать сам. Нет. Джисон зачем-то поехал за ним. Почему? Он что, сам дорогу до их дома найти не мог? Или принц, чтобы его сопровождали? Дверь хлопнула в прихожей. — Пап, мы дома! Чан вытер руки полотенцем и вышел из кухни. И сразу понял, что ему уже всё это не нравится. Во-первых, этот альфа слишком крепко держал Джисона за руку. Чан сразу заметил, как длинные пальцы обхватывают тонкое запястье его сына. Во-вторых, этот тип смотрел слишком… уверенно. Спокойно. Без малейшей неловкости. В-третьих, из-под рукава белой футболки выглядывала татуировка. Ужас. — Пап, познакомься, это Минхо, — чуть смущённо, но всё же радостно сказал Джисон. Чан перевёл взгляд на альфу. Высокий. Светлые крашеные волосы. Узкие холодные глаза. Тарантул. — Рад с вами познакомиться, — спокойно сказал тот и протянул руку. И голос его тоже не нравится. Слишком ровный. Без намёка на нервозность. Чан всё же пожал руку. Крепко. Только для того, чтобы эта рука больше не трогала его маленькую принцессу. Но надежды оказались напрасными. Рукопожатие пришлось отпустить, и Джисон тут же снова взял Минхо за руку. — Пойдём, я тебе покажу дом! Ужас. Чан медленно выдохнул и вернулся на кухню, пытаясь отвлечься накрыванием на стол. Он расставлял тарелки, поправлял приборы и убеждал себя, что всё под контролем. Почти получилось. Пока они не вернулись. Чан едва не уронил тарелку. Потому что эта наглая рука лежала у Джисона на пояснице. На пояснице! Вот ведь нахал! Не хотелось даже думать, где ещё эти вездесущие конечности успели побывать. Чан медленно вдохнул. Не сейчас. Если он сейчас выгонит этого паразита, Джисон расстроится. Поэтому пришлось терпеть. И даже мило улыбаться. — Так… Минхо, — начал Чан, садясь за стол. — Ты учишься? Как оказалось, альфа учился на журналистике. Правда, как он сам спокойно пояснил, скорее ради диплома — «чтобы была корочка». На самом деле уже год работал тату-мастером. Прекрасно. Чан, конечно, ничего не имел против творческих профессий. Но этому прохиндею уже двадцать два года. Двадцать два! И он встречается с его крошечной принцессой. Да, Джисону девятнадцать. Но всё равно — в глазах Чана это всё ещё примерно пять. Этот альфа слишком много себе позволяет. И говорит ещё таким ровным, спокойным голосом, будто его вообще ничего не смущает. И вот с таким холодным лицом он собирается встречаться с таким нежным солнышком, как Сони? Чану очень хотелось взять этого тарантула за шкирку и выкинуть подальше. Но он держался. И даже сам удивлялся собственной выдержке. Целый вечер он спокойно разговаривал, слушал, кивал, задавал вопросы и ни разу не попытался придушить этого наглого альфу. Настоящий подвиг. Но всё его самообладание рухнуло в тот момент, когда он вышел проводить гостя. Потому что Минхо подошёл к парковке… и спокойно сел на мотоцикл. Чан замер. Мотоцикл. И на этой ужасной штуке он возит Джисона!? Джисона, который в детстве боялся высоты и скорости. Который никогда не любил аттракционы. Который в Диснейленде в Токио фотографировался с принцессами и категорически отказывался идти на горки. Нет. Ну уж нет. Этот тарантул точно не пара для такого нежного сокровища, как его малыш Джисони. В последний раз за вечер Чану хочется прибить этого самого тарантула, когда тот на прощание наклоняется и легко целует Джисона в щёку. Чан почти чувствует, как у него дёргается глаз. Но всё же он заставляет себя успокоиться, когда видит, как этот прохиндей наконец уезжает — растворяется где-то в ночных огнях, унося с собой свой чёртов мотоцикл и самоуверенную физиономию. — И он тебе прямо сильно нравится? — с лёгким скепсисом спрашивает Чан, пропуская Джисона обратно в дом. Джисон чуть краснеет и тихо хихикает. — Очень. Я люблю его, пап. Он говорит это так просто и искренне, что Чан на секунду даже теряется. — Он правда очень хороший. Чану в это верится… с огромным трудом. Точнее — не верится вообще. В следующие недели Чан продолжает злобно зыркать им в спины каждый раз, когда этот тарантул приезжает за его принцессой на своё так называемое свидание. Альфа неизменно подаёт Джисону шлем, помогает застегнуть ремешок, терпеливо ждёт, пока тот устроится на сиденье. И только после этого заводит мотоцикл. Это, конечно… немного смягчает ситуацию. Совсем чуть-чуть. Чанбин с этого откровенно посмеивался. Говорил, что Чану давно пора расслабиться. В конце концов, это отношения Джисона, и он, кажется, правда счастлив. Чан даже начал понемногу привыкать к этой мысли. Почти. Ровно до того момента, как Чанбин однажды неосторожно бросил: — Да ладно тебе. Может, он за него вообще ещё и замуж выйдет. Придётся привыкать к новому зятю. Чанбин понял, что зря это сказал, буквально через секунду. Но было уже поздно. Лицо Чана стало таким, что лучше бы он просто закричал. У Чана внутри поднялась целая волна праведного отцовского негодования. Очень горячая. Очень принципиальная. И, как оказалось, довольно… изобретательная. Если этот прохиндей считает, что достоин нежной ручки его маленькой принцессы — пусть это докажет. Действиями. Чанбин пытался друга отговорить. Но было уже поздно. Поэтому Чан как бы между делом спросил у Джисона однажды вечером: — Слушай… а твой этот… Минхо… в эти выходные не занят? Джисон поднял на него удивлённый взгляд. — Не знаю… а что? — Да так, — спокойно пожал плечами Чан. — Хотел бы провести с ним немного времени. Наедине. Так сказать… альфа с альфой. Джисон явно насторожился. — Зачем? Чан улыбнулся. Очень мирно и невинно. — Пообщаться. Скрепить отношения так сказать. Домашним трудом. И, чуть подумав, добавил: — Мне помощь нужна перетащить мебель в гостиной. И сделать влажную уборку. Под диваном давно никто не убирался. Надеюсь твой… альфа… не откажет в помощи. Джисон несколько секунд просто смотрел на него. А потом вдруг просиял, довольный, что Чан принял его альфу в семью. Он выглядел так радостно, будто только что услышал лучшие новости в своей жизни. Сказал, что Минхо точно не откажет. И действительно — стоило ему написать, как альфа почти сразу согласился. Что ж. Чан, конечно, не говорил, что принимает его в семью. Но если маленькое солнышко хочет так думать… пусть думает. А вот тарантулу этому спуска не будет. Если он хочет хотя бы дышать в сторону Джисона, пусть сначала отработает это потом и кровью.

***

Минхо пришёл ровно в назначенное время — с тем же спокойным выражением лица, будто его совершенно не смущает ни то, что его позвали работать, ни то, что отец его омеги явно пытается устроить ему какие-то испытания. Более того, выглядел он так, словно действительно пришёл помогать, а не просто пережидать неловкий вечер. Работал он тоже именно так — спокойно, молча и на удивление добросовестно. Чан специально подготовил достаточно дел, чтобы любой нормальный человек через час начал хотя бы намекать, что у него есть ещё своя жизнь и свои планы. Но Минхо лишь закатал рукава и принялся за дело так, будто подобные задачи для него совершенно обычные. Тяжёлые шкафы двигал спокойно. Полки перевешивал ровно. Даже под диваном, куда Чан специально заглядывал потом, чтобы проверить, — ни одной пылинки не оставил. Это, конечно… могло бы вызвать уважение. Но этого было недостаточно. Чан продолжал звать Минхо. И каждый раз придумывал новые, всё более тяжёлые домашние дела. В июльскую жару — починить крышу. В другой раз — полностью переложить доски на веранде. Потом перекрасить весь фасад, потому что старая краска «уже покрылась пылью». И что самое раздражающее — Минхо каждый раз приходил. И каждый раз всё делал. Причём делал качественно. Иногда Чан даже ловил себя на неприятной мысли, что большинство современных альф вообще не умеют работать руками, а этот тарантул, кажется, умеет почти всё. И делает это без показной бравады, без жалоб и без попыток заслужить похвалу. Хотя, конечно, это всё равно ничего не доказывает. Потому что умение перекрасить дом вовсе не означает, что этот прохиндей достоин его принцессы. И всё же Чан не мог не замечать некоторые вещи. Например, как Минхо смотрит на Джисона. Тот иногда выходил во двор с водой или чем-нибудь перекусить, потому что ему казалось несправедливым, что альфы работают без перерыва. И в такие моменты взгляд Минхо менялся — становился мягче, теплее, таким ласковым. Настолько заметно, что даже Чан не мог сделать вид, что этого не видит. Однажды Джисон, как обычно, торопясь, чуть не споткнулся о собственную ногу на ступеньках веранды. Минхо поймал его раньше, чем тот успел упасть, удержал за талию и, слегка нахмурившись, наклонился, чтобы коротко поцеловать его в лоб. — Осторожнее, — тихо сказал он. А потом долго смотрел вслед Джисону, который со смущённой улыбкой убежал обратно в дом. Чан какое-то время молчал, наблюдая за этим, а потом неожиданно для самого себя сказал: — Он всегда был очень нежным. И слегка неуклюжим. За ним нужен глаз да глаз. — Я знаю, сэр, — спокойно кивнул Минхо. Чан посмотрел на него внимательнее. — Я всё ещё не считаю, что ты подходишь на роль того, кто сможет о нём хорошо позаботиться. Минхо лишь пожал плечами. — Я так и понял. Он вытер руки о полотенце и добавил спокойно: — Иначе вы вряд ли звали бы меня сюда каждую неделю. — Да ты… Чан уже собирался возмутиться, но Минхо спокойно продолжил: — И я вас понимаю. Возможно, не мне судить… но вы очень хороший отец. Вы действительно заботитесь о нём и о его благополучии. Это дорогого стоит. Чан почувствовал, как внутри поднимается возмущение. Ещё чего. Какой-то тарантул будет оценивать его родительские качества? Но Минхо продолжал говорить: — И всё равно вы так просто от меня не избавитесь. Он даже слегка усмехнулся. — Я сделаю всё, чтобы доказать и вам, и ему, что люблю его. И что всегда буду рядом. Потому что он этого стоит. Чан молчал. И, к своему собственному удивлению, почувствовал… что-то похожее на уважение. Немного. Совсем чуть-чуть. Возможно… этот альфа всё же не настолько плох. Но только возможно. — Такие вещи доказываются действиями, а не словами, — фыркнул он и протянул руку. Минхо тут же пожал её. — Я знаю, сэр, — кивнул он. И улыбнулся. Снова слишком самоуверенно. Чан всё же передумал. Нет. Этот тарантул ему всё ещё не нравится. — А прикосновение до ручки моей принцессы, придётся ещё заработать, — строго сказал Чан. — Так точно, сэр, — спокойно ответил Минхо и, как ни в чём не бывало, вернулся к работе.