Цена непослушания

      Тишина в квартире Арсения была особенной. Не такая, как у родителей, где всегда слышны были какие-то звуки. Здесь было тихо, так же по-больничному чисто и пусто. Слышно было только, как за окном гудит город, и как сам Арсений негромко ходит по квартире, уже начав свой день.       Солнце светило в большие окна, отражаясь от стекол соседних домов. Арсений был уже одет в простые спортивные штаны и футболку. Он допивал свой кофе и что-то печатал в телефоне. Даже в отпуске он не может нормально отдохнуть. На работе уже происходит бардак и все то и дело что-то спрашивают у него.       Вчера Антон вел себя странно тихо. Молча делал свои дела, молча ужинал, молча мыл посуду. На все вопросы брата отвечал односложно или просто кивал. Но Арсений-то видел его взгляд. Видел, что внутри брата кипит злость и он что-то замышляет. Это было как будто затишье перед большой бурей. И оба они это понимали.       Арсений посмотрел на часы. Было восемь тридцать. Пора будить младшего.       Он беззвучно подошел к двери в комнату Антона и открыл её. Тот спал, укрывшись с головой одеялом, свернувшись калачиком. В комнате был почти идеальный порядок, ну конечно, Арсений вечером наорал и так хорошо замотивировал, что не сделать порядок было бы равно добровольному принятию смерти. Хоть и один носок торчал из-под кровати.       Арсений подошел и не сильно потряс брата за плечо.       — Антон, вставай, уже утро. Восемь тридцать. Завтрак скоро.       Из-под одеяла раздалось недовольное мычание. Антон только глубже зарылся в подушку, отвернувшись к стене.       — Антон, — голос Арсения стал строже. — Встаём. Завтрак остывает, — в ответ Антон громко вздохнул, показывая, как ему мешают. Он дернул одеяло.       — Отстань… — просипел он хриплым от сна голосом. — Я сплю.       Арсений нахмурился. Всё шло именно по тому сценарию, которого он и ожидал.       — Последний раз говорю спокойно. Встань. Немедленно.       — Иди в жопу, Арс! — уже четко и зло прозвучало из-под одеяла. Антон резко перевернулся на другой бок, спиной к брату, и натянул одеяло на голову.       Арсений тяжело вздохнул, стараясь не сильно злиться, постоял ещё секунду, лицо его было спокойным, но глаза стали холодными. Но тут вдруг он резко сдернул с брата одеяло.       Антон лежал в одних трусах и майке. Он вздрогнул от холода и обернулся, чтобы что-то крикнуть. Но не успел.       Рука Арсения быстро, с сильным таким замахом, опустилась на брата. Один, но очень чувствительный шлепок пришелся с громким звуком по самой мягкой части — ягодицам Антона.       — Ай! — взвыл Шастун от неожиданности и резкой боли. Он мгновенно перевернулся на спину, глаза его были круглыми от шока и некой злости. Он схватился рукой за ударенное место. — Ты что, совсем охренел?!       — Считай это своим будильником. И мне что, ещё добавить? Прекрати выражаться, — голос Арсения был твердым, как камень. Он смотрел на брата сверху вниз. — У тебя пять минут. Чтобы встать, умыться, почистить зубы и быть на кухне. Если не придёшь — церемониться с тобой не буду. Сразу выпорю. После порки ты ещё неделю будешь вспоминать, как садиться. Понял?       Антон тяжело дышал от злости. Он ненавидяще смотрел на брата, сжимая кулаки, но под этим ледяным взглядом его собственная злость куда-то уходила.       — Сука, больно вообще-то, — прошипел он, но уже не так уверенно. Снова прилетел шлепок, но уже по бедру, так как Антон всё ещё лежал на спине. — Да хватит! — вскрикнул подросток.       — Договоришься же ты у меня. Пять минут, — жестко повторил Арсений. — Время пошло.       Не дав ему сказать ещё что-то грубое, Попов развернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли.       Антон остался лежать, чувствуя, как пульсирует и горит бедро и задница. Как он может работать врачом, если у него рука такая тяжёлая?! Блять… Бедные люди, которых он лечит… Мне жаль их…       Его план — довести брата — развалился в первую же минуту. Арсений даже не стал спорить. Он сразу приступил к действиям, жестко и без лишних разговоров.       Стиснув зубы, Антон с ненавистью пнул скомканное одеяло на пол. План «вывести до белого каления старшего брата» был хорош вчера, когда угроза была просто словами. Теперь она стала очень реальной и очень болезненной. Но Антон был бы не Антоном, если бы сдался. Он до последнего будет держаться и выводить Арсения. Он же не сможет выпороть Антона. Просто запугивает и всё. Или сможет?..       Антон вздохнул. Он медленно, нехотя сполз с кровати, всё ещё потирая больное место. Пять минут… Он уже ненавидел эти пять минут. Ненавидел этот голос, эту квартиру, и больше всего на свете он ненавидел в этот момент своего идеального, непробиваемого брата. Идти ну очень не хотелось. Но также очень не хотелось проверять, сдержит ли Арсений своё слово насчет порки.       Хоть было и интересно посмотреть, что всё-таки будет делать старший, если парень не сделает то, что ему сказали и не придёт на кухню.       Антон, ворча под нос всё, что он думает о брате, утренних подъёмах и своей несчастной судьбе, нехотя поплёлся в ванную. Он двигался нарочито медленно, каждое движение сопровождая тяжёлым вздохом или язвительным комментарием в адрес Арсения.       Умылся он кое-как, брызги воды разлетелись по зеркалу и раковине. Зубы чистил с таким видом, будто это была самая ненавистная работа в мире. Вернувшись в комнату, он ещё минут пять просто стоял посредине, глядя в одну точку и демонстративно ничего не делал, растягивая время. Потом, с театральным вздохом мученика, начал медленно снимать майку и искать во что бы переодеться.       Он стоял спиной к двери, в одних трусах, размышляя, какую бы ещё провокацию придумать, когда по спине пробежал ледяной холодок. Чутьё не подвело. Он резко обернулся.       В дверном проёме, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки, стоял Арсений. На его лице не было ни злости, ни раздражения — лишь спокойствие. Часы на его запястье тихо отсчитывали секунды.       — Ты страх потерял или бессмертным стал? С момента моего ухода прошло пятнадцать, даже больше, минут, Антон, — его голос был тихим, ровным и оттого особенно пронзительным в утренней тишине. — Объясни, пожалуйста, почему ты до сих пор не на кухне?       Сердце Антона ёкнуло от неожиданности и мгновенно вброшенного в кровь адреналина, но страх быстро сменился привычной бравадой. Он фыркнул, делая вид, что продолжает одеваться, натягивая джинсы.       — Что, отсчитываешь каждую минуту? У тебя там сплит-система сломается, если я немного опоздаю? Или просто делать нехер, вот и стоишь, подглядываешь? — он бросил взгляд в сторону брата, полный язвительного вызова.       Арсений медленно выдохнул, успокаивая себя: «Спокойно. Он этого и добивается. Рано ещё». Он не шелохнулся, лишь его взгляд стал чуть тяжелее.       — Я задал конкретный вопрос. Я жду внятного ответа, а не хамства, — произнёс он, не повышая тона. — Одевайся. И сейчас же выходи на кухню. Это последнее предупреждение.       Что-то в этой ледяной, не поддающейся провокации уверенности заставило Антона дрогнуть. Он молча, стиснув зубы, натянул футболку и потыкал ногами в разбросанные носки, делая вид, что ищет пару. Буря протеста клокотала внутри, но инстинкт самосохранения, обострённый вчерашним и сегодняшним утренним опытом, шептал, что сейчас не время для выебонов и непослушания.       — Ладно, ладно, иду уже, не будь злюкой, — буркнул он, наконец найдя носки и натягивая их.       Арсений молча развернулся и вышел, дав понять, что разговор окончен и дальнейшие дискуссии не приветствуются. Антон, понурившись, поплёлся за ним по коридору, мысленно продолжая свой внутренний монолог о тирании и несправедливости.       На кухне на столе уже стояли две тарелки с идеально разложенной овсяной кашей, украшенной аккуратными горстями ягод и орехов. Рядом — стакан свежевыжатого сока. Вид этой здоровой, правильной еды вызвал у Антона новую волну отвращения.       Он плюхнулся на стул с таким видом, будто его привели на казнь, и мрачно уставился на тарелку, а потом на стакан с соком.       — Почему не чай?       — Я чай не пью, поэтому у меня его нет. Надо купить. Пей пока то, что есть.       — Значит надо было купить, — недовольно произнес мальчик. — Раз забрал к себе, то должен был об этом позаботиться.       — Слишком умный?       — Возможно поумнее тебя. Я бы позаботился о своём брате и сделал бы всё, чтобы ему было комфортно.       — Уважать брата сначала научись, а потом что-то говори за это. Пей то, что есть. Приступай к завтраку, — кивнул в сторону каши.       — Я это есть не буду, — заявил он сразу, отодвигая её от себя. — Я овсянку ненавижу.       Арсений, уже принявшийся завтракать, даже не поднял на него глаза.       — Ты будешь есть то, что тебе дают. Это полезно и питательно. Приятного аппетита.       — Я сказал, не буду! — голос Антона зазвенел, набирая громкость. — Это противно! Это для кроликов! Я хочу нормальный завтрак! Яичницу! Или хлопья! Или хотя бы бутерброд!       Арсений отпил сока и поставил стакан на стол. Звук был тихим, но очень чётким.       — Во-первых, какие кролики? У тебя кукуха уже едет? Во-вторых, тон. Не разговаривай со мной так. Снизь его. В-третьих, здесь не ресторан. Дома будешь есть то, что тебе нравится. Меня мало интересует, что ты там хочешь. Ты будешь есть то, что приготовлено. И точка.       — Или что? — Антон вызывающе поднял взгляд, на его лице играла язвительная, испытующая ухмылка. Он снова чувствовал прилив азарта, желание прощупать границы. — Отшлёпаешь, как маленького? Ну давай! Покажи, какой ты крутой воспитатель! Выпори меня! Давай! Ну же! Чего же ты сидишь-то? Выбей из меня всю «дурь», — последнее слово выделил интонацией и пальцами показал что-то типа кавычек.       Арсений отложил ложку. Он медленно обвёл взглядом кухню, словно ища ответ, потом перевёл этот тяжёлый, аналитический взгляд на брата. В воздухе запахло чем-то угрожающим и нехорошим.       — Антон, — его голос стал тише, но в нём появилась опасная, металлическая нотка. — Я сказал, снизь свой тон. Ты сейчас сознательно ищешь конфликт. Ты хочешь, чтобы я вышел из себя. Поздравляю, ты почти у цели. У тебя есть ровно десять секунд, чтобы взять ложку и начать завтракать. Если через десять секунд ты не начнёшь есть… последствия будут для тебя плачевными.       Тишина на кухне стала звенящей. Даже тиканье часов на духовке казалось оглушительным. Антон чувствовал, как по спине бегут мурашки, но гордость и ярость были сильнее.       — Иди ты нахуй со своей едой и своими угрозами! — выкрикнул он, с силой отталкивая тарелку так, что она с грохотом заскользила по столу, и овсянка чуть не вывалилась на столешницу. Встал, скрепя стулом. — Я не буду это есть, и ты мне ничего не сделаешь! Ты не мой отец! Уёбок самодовольный!       Он тяжело дышал, с вызовом глядя на брата, весь напряжённый, ожидая ответного взрыва.       Арсений замер на месте. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, каменным. Он медленно поднялся из-за стола. Антон сразу же сделал шаг назад, держа дистанцию.       — Чего же это ты уходишь, Антош? — после, спустя секунд пять, подошёл к брату и схватил его за ухо, тем самым вызвав недовольное мычание со стороны подростка. Зло прошептал в ухо: — Продолжишь в том же духе — я обещаю тебе, ты пожалеешь о своих словах. Ты пожалеешь, что вообще захотел меня выводить, — отпустил ухо, резко подтолкнул Антон к столу так, чтобы тот не удержался на месте и плюхнулся на стул. — Взял ложку и чтобы всё съел, — сказал старший и сел обратно на своё место.       Антон, сжав зубы до скрежета, взял ложку. Каждое движение давалось ему с трудом. Он ел медленно, с отвращением, словно ел не овсянку, а собственную гордость. Каждая ложка была напоминанием о его поражении. Но ещё не вечер… Он ещё отыграется.       Арсений тем временем доел свою порцию, молча встал, помыл тарелку и стакан, поставил их на сушку и вернулся к столу. Он облокотился о столешницу поясницей, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за каждым движением брата. Его взгляд был тяжёлым и неотвратимым, как приговор, хоть он и молчал.       Под этим взглядом Антон чувствовал себя лабораторной крысой какой-то. Ненависть кипела в нём, но страх перед немедленной расправой был сильнее. Он методично, с трудом проглотил последнюю ложку, запил остатками сока и с грохотом поставил стакан в раковину, надеясь, что тот треснет, а лучше — вообще разобьётся. Затем с тем же театральным презрением вымыл за собой посуду и швырнул её на сушку.       Вытер руки о штаны, повернулся к брюнету. Его лицо исказила новая, язвительная гримаса. Унижение требовало выхода.       — Ну что, доволен, надзиратель? Я выполнил твой приказ. Теперь отдай мой телефон. Это моя собственность, — он протянул руку, ожидая, ладонь вверх.       Арсений даже бровью не повёл.       — Нет. Телефон ты не получишь. Когда начнешь себя нормально вести, тогда и посмотрим.       — Ты совсем охренел! — голос Антона снова зазвенел, на этот раз с истеричной ноткой. Он чувствовал, что контроль ускользает, и это ему ну ой как не нравилось. — Это моя собственность! Ты не имеешь права его отнимать! Верни сейчас же, придурок!       Арсений медленно выпрямился. Его терпение, и без того истощённое, таяло на глазах.       — Антон, замолчи, пока не наговорил лишнего ещё больше, и уйди в комнату. Прямо сейчас. Пока я ещё могу с тобой нормально разговаривать.       — А что ты сделаешь? А? — подросток сделал шаг вперёд. Он сознательно переходил все границы, добиваясь взрыва. — Ударишь? Ну давай! Покажи, какой ты сильный! Сильный мужик, который несовершеннолетних пацанов по жопе бьёт! Да ты просто жалкий никчёмный засранец! Что вообще в тебе родители нашли, когда забирали из детского дома? Говорили, какой ты хорошенький, умненький, добренький, справедливенький. Конченный! Тебя в детском доме надо было оставить, чем ты им так понравился. Мудак мудаком.       Он видел, как сжались челюсти Арсения, как дрогнул его холодный взгляд. Это была победа. Он задел его за живое.       Семь минут. Семь долгих минут Арсений молча сносил этот поток оскорблений, лишь его взгляд становился всё темнее и опаснее. Он пытался взять себя в руки, дышать глубже, но каждая новая фраза, каждое хамское слово било точно в цель.       — …Идиот! Козёл! Дай телефон, блять! Верни! Слышишь, сука?! — Антон уже почти кричал, тыча пальцем в его сторону.       Терпение лопнуло. Рука Арсения молниеносно метнулась вперёд и с силой впилась в руку Антона чуть выше локтя. Хватка была железной, грубой, причиняя несильную боль.       — Ай! Отстань! Отпусти! — взвыл Антон, пытаясь вырваться, но брат уже тащил его из кухни по коридору. — Отпусти меня, мудак! Я тебя ненавижу! Руки убери! Я никуда с тобой не пойду! — Антон упирался, цеплялся свободной рукой за косяк двери, но Арсений был сильнее. Он грубо оторвал его от дверного проёма и потащил дальше.       — Замолчи и иди! Будешь знать как хамить мне, — прозвучал наконец низкий, хриплый от сдержанного гнева голос Арсения. В нём не было ничего от прежней холодной рассудительности — только голая, яростная решимость и какой-то страшный и опасный огонёк в глазах.       Он распахнул дверь в свою спальню, втолкнул Антона внутрь и резко захлопнул её за собой. Комната была такой же безупречной, как и всё в этой квартире: строгая кровать, порядок на столе, ни одной лишней вещи.       — Что ты делаешь? Отстань! — Антон, отскакивая от него, попытался проскочить к двери, но Арсений перехватил его, развернул к себе.       Ответом ему было молчаливое, стремительное действие. Арсений сел на край своей кровати, рывком перекинул сопротивляющегося, вырывающегося и осыпающего его матами и хамством Антона через свои колени. Одной рукой он грубо зафиксировал его, не давая подняться, другой — с силой стянул с него джинсы и боксеры до середины бёдер, обнажив бледную кожу ягодиц.       Антон вскрикнул от неожиданности, унижения и неожиданно поступившего страха. Он барахтался, пытаясь сбросить с себя железную хватку чужих рук, но был обездвижен и беспомощен, его оголённая задница вызывающе выпирала вверх, ожидая неминуемой расправы. Воздух в комнате был пропитан яростью одного и животного ужаса другого.       Тело мальчика напряглось, как струна, и он начал вырываться с силой загнанного в угол зверька.       — Отпусти! Сука! Отстань! Ты не имеешь права! Я пожалуюсь на тебя! — он вопил, извиваясь на коленях у брата. Его ноги беспомощно бились в воздухе, ударяя по одеялу и ножкам кровати. Сжатые в кулаки руки лупили по бедрам Арсения, но тот, казалось, даже не замечал этих слабых ударов.       — Угомонись, — прозвучал первый предупреждающий, низкий голос Арсения. Его рука лежала на спине Антона, жестко фиксируя его.       — Да пошёл ты! Отпусти меня, придурок! — Антон лишь сильнее забился, пытаясь перевернуться.       — Угомонись, я сказал, — голос брата стал громче и твёрже, в нём впервые зазвучало нетерпение.       Но Антон уже не контролировал себя. Истерика и ярость затмили разум. Он извивался, пытаясь ещё сильнее бить врача по ногам.       Третий раз предупреждать Арсений не стал.       Первый удар обрушился на оголённую кожу с такой силой, что воздух сразу же вырвался из лёгких Антона, тем самым распирая дыхание. Громкий, сочный хлопок на мгновение заглушил все звуки. На нежной коже мгновенно вспыхнуло розовое пятно. Антон замер на секунду, его мозг отказывался верить в интенсивность этой жгучей, всепоглощающей боли и ситуации. Отказывался верить, что его прямо сейчас, впервые в жизни, выпорят. Отказывался верить в то, что он сейчас лежит на коленях сводного брата, который его будет шлёпать, как маленького. Ему четырнадцать, он уже взрослый! Это уму не постижимо!       — А-а-ай! — его крик был уже не яростным, а скорее испуганным.       Но паузы для осмысления ему не дали. Почти сразу же второй удар обжег другую ягодицу, заставив его дёрнуться и снова вскрикнуть.       — Это за хамство! — прозвучал над ним ровный, жёсткий голос Арсения. — За каждый мат и оскорбление в мой адрес!       Третий удар. Четвёртый. Пятый. Они сыпались один за другим, методично, без спешки, но с чудовищной, Антон бы сказал, силой. Хоть это было и не так. Арсений не кричал, не повышал голоса. Он говорил чётко и ясно, и каждое его слово подкреплялось жгучим ударом на заднице его брата.       — За неуважение! Шлепок.       — За непослушание! Шлепок.       — За провокации! Шлепок.       Антон перестал вырываться. Вся его энергия уходила теперь на то, чтобы выдержать это наказание. Его тело напрягалось перед каждым новым ударом, он зажмуривал глаза, кусал губу, пытаясь сдержать крики, но они вырывались сами — громкие, надрывные, полные боли и обиды. Слёзы, которые он так старательно сдерживал, хлынули ручьём, заливая глаза и капая на мягкий, ворсистый ковёр у кровати.       — Прекрати! Хватит! Больно же! — завопил он, уже не требуя, а умоляя.       Но Арсений был неумолим. Его рука поднималась и опускалась с ужасающей регулярностью, окрашивая бледную кожу в ярко-розовый, а затем и в красный цвет. Казалось, жар исходил уже от всей нижней части тела Антона, сливаясь в одну пульсирующую волну боли.       — Остановись! Прекрати! — он уже рыдал, его голос срывался на визг. Гордость, злость, план мести — сейчас всё было не так важно. Сейчас был только животный ужас и желание одного — чтобы это прекратилось.       — За то, что кидал в мой адрес сквернословие! Шлепок.        — За то, что задел за живое, то есть — про моё прошлое! Шлепок.       Этот удар был особенно сильным, и Антон взвыл.       — За каждую попытку манипулировать и вывести меня из себя!       Удары продолжались. Антон уже не просил прекратить, а просто рыдал, беззвучно шевеля губами, его тело обмякло и покорно принимало свою участь. Он потерял счёт, ему казалось, что это длится вечность.       Наконец Арсений сделал небольшую паузу. Его собственная рука уже горела. Грудь тяжело вздымалась — он тоже был взвинчен, хоть и не подавал вида. Он аккуратно взял младшего за подбородок, поворачивая его голову к себе и помотрел на залитое слезами лицо младшего брата, а после перевёл взгляд на его идеально отшлёпанную, равномерно покрасневшую задницу.       — Ты осознал свою ошибку? — его голос прозвучал хрипло, но всё так же твёрдо. — Понял, в чём был неправ?       — Да-а-а! — выдохнул Антон, захлёбываясь слезами. — Понял!       — Обещаешь слушаться и прекратить хамить?       — Обещаю! Обещаю! Честно-пречестно! — конечно же это была ложь.       Арсений глубоко вздохнул, как будто выпуская из себя накопленное напряжение. Он занёс руку для последнего, заключительного удара.       — Это, чтобы ты запомнил надолго.       Последний шлепок прозвучал громче всех предыдущих. Он был более смачным, более болючим, вобравшим в себя почти всю силу Арсения. Антон взвыл от неожиданности и пронзительной боли, его тело дёрнулось в судороге.       Попов тут же ослабил хватку. Он молча помог Антону подняться, позволив тому натянуть с себя штаны и трусы, прикрывая пылающую, будто обожжённую, кожу. Антон стоял, сгорбившись, пошатываясь, всё ещё рыдая и потирая ладонями свои многострадальные ягодицы. Боль была невыносимой, пульсирующей, каждый момент отзывался новым жгучим воспоминанием.       Он не смотрел на брата. Он не мог. Он был уничтожен, раздавлен и физически, и морально.       Арсений поправил свою помятую футболку. Его лицо было серьёзным, но гнев, казалось, ушёл, сменившись тяжёлой, усталой ответственностью.       — Всё. На сегодня достаточно. Я обещал тебя выпороть ремнём, но думаю для твоего первого раза и этого достаточно. Иди в свою комнату. Придёшь в себя — мы поговорим.       Уже чуть ли не задыхаясь от рыданий, парень сделал первый шаг к выходу, потом второй, двигаясь скованно и неестественно. В голове пульсировала лишь одна мысль — вырваться отсюда, спрятаться и больше никогда сюда не возвращаться. Но сквозь боль и унижение пробивался тлеющий уголёк злости. Он уже почти дошёл до двери, когда это чувство, иррациональное и самоубийственное, пересилило инстинкт самосохранения.       Он обернулся, его заплаканное, искажённое гримасой обиды лицо было обращено к спине брата. Арсений как раз вставал с кровати, разминая руки.       — Иди нахуй, Арсений, — просипел Антон, его голос был тихим, сдавленным от слёз, но каждое слово прозвучало нарочито чётко и ядовито. — Лучше бы тебя там… — намекая на детский дом. — Оставили и не забирали.       Но он тут же пожалел, понимая, что эта месть бьёт в первую очередь по нему самому. Кому он мстит? Себе? Ему? Зачем он это сказал? И вправду слишком бессмертный.       Арсений замер. Его спина напряглась. Затем он медленно, очень медленно повернулся. На его лице не было ни злости, ни усталости — лишь какое-то пугающее, безжизненное спокойствие. Цвет его глаз потемнел, взгляд стал холоднее, как сталь, впившись в Антона.       — Значит, ты так ничего и не понял, — произнёс он тихо, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. — С огнём играешь, мой хороший, — он сделал шаг вперёд.       Этого было достаточно. Животный, страх, сильнее всей накопленной ненависти, сжал горло Антона. Он резко рванулся прочь, в коридор, забыв о боли, двигаясь на одном адреналине. Его ноги, подкашиваясь, понесли его к своей комнате. Он влетел внутрь, захлопнул дверь и, дрожащими руками, повернул ключ в замке.       Сердце колотилось где-то в горле. Едва он отпрыгнул от двери, как с другой стороны раздались громкие, тяжёлые стуки. Не битьё, а требовательные, властные стуки костяшек кулака по дереву.       — Антон, открой дверь. Сейчас же, — голос Арсения был низким, ровным и не терпящим возражений. Стуки повторились, громче. — Открывай, я сказал. Надо было всё же ремнём тебя выпороть! Да хоть ещё раз чтоб я над тобой сжалился, надеясь на благоразумие с твоей стороны!       Антон прижался спиной к стене, он не отвечал, просто смотрел на дверь широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Он представил, как эта дверь сейчас ломается под напором, и на пороге возникает фигура злого брата.       Но ничего не произошло. Антон услышал тихий вздох по ту сторону двери. Стуки прекратились. Послышались отдаляющиеся, чёткие шаги по коридору. Затем — щелчок двери в комнату Арсения. Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, давящая тишина.       Антон медленно сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Слёзы снова потекли по его щекам, но теперь это были слёзы не только от боли и унижения, но и от дикого, всепоглощающего страха и осознания собственной некой глупости. Он протёр глаза кулаком, затем осторожно, через ткань штанов, дотронулся до пылающих ягодиц. Кожа была горячей и это чувствовалось даже через одежду. Или это потому что больно?       Но отступать от плана подросток не планировал. Ни за что. Он продолжит мстить. Обязательно. Тогда, получается, он зря страдал. Продолжит мстить, но не сегодня. Сегодня он явно перешёл все мыслимые и немыслимые границы. И получил по заслугам. Чёрт возьми. Больно. Очень больно. И этот взгляд Арсения… Он надолго останется в памяти. Надо отдохнуть и набраться сил.       Осторожно, с тихим стоном, он поднялся с пола. Нужно было прилечь. Лечь на кровать и попытаться забыться. Он подошёл к кровати и медленно, очень аккуратно улёгся на живот. Прохлада простыни на мгновение притупила жгучую боль, хоть он и не лежал на пострадавшей коже, но любое движение всё равно вновь возвращало жгучее чувство на ягодицах.       Он уткнулся лицом в подушку, пахнущую тем же цитрусовым антисептиком, что и вся квартира. Ненавистный запах. Слишком чистый, слишком идеальный. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках и ногах. Адреналин постепенно отступал, оставляя после себя пустоту и сковывающую усталость. Может, поспать? Во сне не так больно. Во сне нет этого вечного напряжения, этой войны, которую он сам же и объявил.       Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине чужой, «враждебной» квартиры. Где-то там, за стеной, был он. Тот, кто только что демонстрировал свою абсолютную власть и строгость. Тот, кого Антон поклялся сломать. Но прямо сейчас клятвы казались такими же нереальными, как и… да он даже не знает что!       Прямо сейчас он был просто напуганным, «избитым» мальчишкой, который хочет, чтобы всё это оказалось дурным сном.       Он глубоко вздохнул, стараясь дышать ровнее, и погрузился в тревожное, болезненное забытье, надеясь, что сон принесёт хоть немного забвения.