Метафора

Представьте себе зимний лес, в котором эмоции режут, как скальпель, тишина говорит громче слов, а семья — это тот, кто видит тебя настоящим, даже если это больно.

***

Зимний лес — явление, не поддающееся простому объяснению. Искрящийся в лучах солнца сангвиник? Или склизкий, текучий при нулевой температуре меланхолик? Бывало по-разному. Но их лес... Их лес был, в большинстве своём, флегматиком. Застывшим во времени точно лёд в горных реках. Он не отпугивал своими мощными ветрами, не качал ветви сухих деревьев, не натравливал диких животных. Он просто существовал в своём спокойствии, пробираясь под кожу, оказывая неуютное давление своим бездействием. В своём лесу они шагали уверенно. Они уже знали его законы, его особенности, и держали ситуацию под контролем. Не абсолютным, но таким, каким располагали. Дотторе шёл методично и четко, опережая Скарамуччу, как бы прокладывая путь, позволяя идти по своим следам. Игра в заботу стала неотъемлемой частью их бесконечного пути, потерявшего начало и не имевшего цели. Скарамучча познакомился с лесом, когда тот еще не спрятал своё истеричное нутро под слоем пушистого снега. Когда вся злоба, утягощающая воздух, не сконцентрировалась в одной точке. Скарамучча познакомился с лесом, когда тот был чистым холериком.

***

Мороз впивался в кожу с такой силой, что пробирал даже невосприимчивого к холоду Куникудзуши. Буря свистела в ушах, заглушая даже собственный голос. Да что там голос — собственные мысли тонули в этом страшном шуме. Снег обволакивал округу так плотно, что нельзя было разглядеть даже движение снежинок, ведомых ветром, и всё сливалось в одно сплошное белое полотно. Невозможно было понять где право, где лево, где небо, а где земля. Куникудзуши лишь беспомощно передвигал ноги, в надежде прийти куда-нибудь. В надежде на то, что он всё ещё идёт, а не упал в сугроб еще вечность назад, сам того не заметив. Страх поселился в груди сквозным отверстием, через которое, казалось, с особым напором проходил весь этот ледяной бардак. Что делать? Как мне быть? Обрывки этих вопросов появлялись в голове, тут же сметаемые очередным порывом ветра. Слёзы подступали к горлу, но на щеках сразу сохли, бессильные против этой могучей стихии. Вдруг не из-за снега, а, казалось, из самой головы Куникудзуши послышался незнакомый голос. Низкий, бархатистый, удивительно спокойный. Создающий явный диссонанс между визуальной картинкой и слуховым восприятием. «Довольно. Хватит. Буря не прекратится, пока тебе так страшно». Неужели это галлюцинации? Разве могут у меня быть галлюцинации? Он невольно остановился, и в ногах тут же запульсировала ноющая боль. Боль, к которой он не привык. Глаза судорожно метались туда-сюда, пытаясь найти источник звука, но безуспешно. Белое полотно оставалось белым полотном. «Чувствуешь? Эту злобу. Лес... Он злится. За тебя. Ему обидно за тебя. Вспомни, почему. Почему ему обидно?» Ноги подкосились, и Куникудзуши осел на снег, который мгновенно обжёг его своим холодом. В голове чётко проявилось имя. Эи. Эи. Эи. Эи. Он опустил глаза вниз, зажмурился, порыв ветра ударил в лицо, точно дав пощёчину. «Позволь этой злобе стать твоим оружием, пока она не убила тебя». Куникудзуши взревел и из последних сил поднял голову, решительно смотря вперёд. На полотне прорисовывался силуэт. Сначала чёрный и размытый, потом приобретающий более чёткие линии. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Это слово мелькало в голове острыми вспышками, и с каждым новым импульсом полотно становилось всё тоньше. «Так держать. Ты хорошо справляешься». Брови бессознательно сошлись у переносицы. Снежинки, хаотично метающиеся в воздухе, вдруг словно прибавили в весе и начали падать вниз. Силуэт превратился в человека. В мужчину. Высокого. На первый взгляд широкого — но сложно было понять, так ли это, ведь всё его тело было скрыто белой накидкой с капюшоном, обрамлённым черным мехом. Глаза его были скрыты темной маской с клювом. Голубые волосы, слегка присыпанные снегом, обрамляли лицо. Этот человек, кем бы он ни был, казался частью леса. Его иссиня-белая кожа казалась полупрозрачной, подбородок точно высеченный изо льда, эти волосы, цвета замёршего озера... Куникудзуши охватило чувство, что прямо сейчас он склонился перед царём этого места. — Чувствуешь? Теперь чужой голос стал звучать... Нормально. Куникудзуши не слышал человеческого голоса уже неизвестно долгое время. Куникудзуши давно вообще ничего не слышал. И факт происходящего указывал на... Буря прекратилась. Куникудзуши едва оторвал взгляд от незнакомца, чтоб впервые осмотреться и увидеть что-то кроме белого цвета. Над ним расстилалось серо-голубое, светлое небо. Вокруг были понатыканны сухие деревья с голыми ветвями. Снег теперь покорно лежал сугробами. Взгляд вернулся к незнакомцу. Его губы скривились в чём-то вроде усмешки. — Ты подчинил бурю себе, Скарамучча. И это лишь малая часть твоих возможностей. Стало тихо. Непривычно, невозможно тихо. Как не было, казалось, никогда. Куникудзуши не дышал — ему не нужно было. И тишину не разбавляло ничего. Даже этот незнакомец, являющийся, вероятно, человеком, будто затаил дыхание. Но он разомкнул губы и назвал себя: — Я Дотторе. Иль Дотторе. Теперь ты не один в лесу. И точкой, в которой сконцентрировалась вся истеричная натура былого зимнего леса, стала душа куклы, звавшейся с этого момента Скарамуччей.

***

Скарамучча долго привыкал к тишине. И долго отвыкал от одиночества. Теперь рядом всегда был Дотторе. Иль Дотторе. Который не разговаривал, не объяснял и не рассказывал, но с каждым днём становился всё ближе, а его присутствие всё правильнее. Скарамучча преодолевал испытания. Прыгал через обрывы, сражался с механизмами, которым неоткуда было здесь взяться, но они брались, и несли за собой запах железа. Или крови. «Их легко спутать», холодно бросил как-то раз Дотторе, а Скарамучча запомнил. Скарамучча узнал, что способен быть сильным. Что страх можно конвертировать во власть. И направлять эту власть ему помогал новообретённый спутник. «Убери это, заберись туда, попробуй использовать то, чем тебя одарила твоя создательница, в полной мере. Попробуй, и сможешь вернуть ей всю боль, которую она причинила, предав тебя». А когда не получалось, когда ветерок начинал играть волосами и снежинки лениво взлетали вверх, и Скарамучча медленно утопал в самоуничижении, Дотторе констатировал: «Я неправильно рассчитал твои силы. Я допустил ошибку в этой гипотезе. Я не учел фактор... Я... Я... Я...» Дотторе относился к нему как к инструменту, но видел его усовершенствование как свою цель. И это казалось спасением, в каком-то смысле. Казалось изощрённой формой заботы. Ты не виноват в том, каким тебя сделали. И не твоей обязанностью является корректировка данных. Это уяснил для себя Скарамучча, идя за Дотторе.

***

— Тише, тише. Дотторе усмехнулся и подхватил едва держащегося на ногах Скарамуччу. — Я экспериментирую над тобой, но это не значит, что ты стал всесильным. Не сейчас, это точно. Моя задача — делать тебя сильнее, а твоя — понимать, на что ты способен. Дотторе вёл его чуть ли не за руку. К чувству власти. Неоспоримой власти. Он совершенствовал Скарамуччу. Пугал острым умом и не менее острыми инструментами, с помощью которых проводились операции, а потом так сладко успокаивал чувством силы. И это казалось вселенским даром. А с дарами надо обращаться подобающе. — К черту, — сплюнул Скарамучча. — Я оплошал. В следующий раз я смогу. Дотторе фыркнул. — Прячешь уязвимость за язвительностью. Как буквы прячутся друг за другом в этих двух словах. Скарамучча нахмурился и отвел взгляд. Тоже мне. — Твои лингвистические шуточки в печёнках сидят. В моих искусственных кукольных печёнках. Над душой навис груз стыда. Он не смог. Не уничтожил инадзумский механизм, так остро напоминающий о ней. — Я всего лишь её ошибка. Слова сами сорвались с языка. Скарамуччей двигали человеческие иррациональные эмоции, которых Архонт не лишила его, как он считал, специально. Издёвки ради. Небо потемнело, воздух потяжелел, давя грузом всех невысказанных Дотторе и Скарамуччей слов за то время что они прошли вместе. Чувство собственной неполноценности преследовало, как хищник преследует добычу. Но чувство нельзя убить. Нельзя найти мёртвым, как они однажды нашли на тропинке труп волка. «напоминает кого-то» , сказал тогда Скарамучча с язвительной усмешкой, глядя на злобный оскал бездыханной тушки. «мы продержимся дольше» , ответил Дотторе беспристрастно и перешагнул через животное, направляясь неизменно вперёд. Сейчас Дотторе молчал, но его мыслительный процесс словно можно было услышать — ветки зашуршали, качаемые редким слабым ветерком. — Ты, — начал он, опустившись перед Скарамуччей на одно колено, оказываясь с ним лицом к лицу, — совершенство. Твое тело не имеет изъянов и создано как идеальная...Конструкция. Единственное, что мешает твоему потенциалу, это грязные человеческие чувства. Его ладонь нашла затылок Скарамуччи, слегка сжала сиреневые волосы. Глаза Дотторе нельзя было увидеть, но Скарамучча чувствовал чужой взгляд, и невольно отвечал, поддерживая полуодносторонний зрительный контакт. — Ты не её поражение. Ты мой триумф. Эти слова заставили Скарамуччу остолбенеть на пару секунд. Я триумф. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. И слишком хорошо, чтобы от этого отказываться.

***

У пути не было начала, не было конца. У пути не было цели. Был просто путь, неизбежно меняющий своё направление. Когда Дотторе и Скарамучча вышли к странному, похожему на окраину леса, месту, никто из них не знал, что сказать. В Скарамучче бушевала неподкрепленная ситуацией злоба. На Дотторе, на себя, на весь этот мир. И эта тропинка, плавно переходящая от заснеженной к зеленоватой, лишь усиливала это тошнотворное ощущение. Скарамучча, практически выдрессированный идти вперед, сделал шаг навстречу этой болезненно жизнерадостной зелени. Дотторе остался на месте. Скарамучча продвинулся ещё на шаг, но Дотторе не двигался. Застыл, словно ледяная скульптура. — Ты что, не идёшь? Получилось даже язвительнее, чем ожидалось. Раздражение, чувство... оскорбленности охватили разум Скарамуччи. Он обернулся резко, с обвинением смотря на чужую маску. Туда, где должны были быть глаза. Лицо — нижняя его часть — Дотторе ничего не выражало. Сначала. Потом его сухие губы растянулись в неестественной улыбке. — Мне нельзя. А ты ступай. Брови сами дёрнулись наверх, но тут же вернулись на пригретое место у переносицы, стремясь срастись в одну. Нельзя? Ступать? Столько времени они шли бок о бок, и мысль о таком простом, импульсивном расставании была почти невозможной. Но гордость взяла своё. Скарамучча отвернулся. Приготовился шагнуть в неизвестность. В странное тепло, после вечной мерзлоты. Вдруг на шею легла чужая рука. Скарамучча вздрогнул и обернулся, но за спиной никого не оказалось, а прикосновение превратилось в горячий фантом. Он смотрел на пустой зимний пейзаж, какой наблюдал всё это время. Дотторе испарился даже более внезапно, чем явился к нему впервые. Ну и пошел ты. И Скарамучча шагнул в мир тепла.

***

Солнце жгло. Выжигало глазницы, пробиралось в голову радиацией, сводило с ума. После снега и туч, ставших такими родными, этот неестественно яркий свет казался пыткой. Разум заполнили обрывки чужих фраз. «Зачем ты...»,«Как ты мог»,«он тебя использовал, а ты...», «ты», «ты», «ты», «ты», «ты», «ты»... Нет! Не я! Вы! Вы ошиблись. Ошиблись с расчётами. Не так всё понимаете. Это она ошиблась. Она создала меня такой. Она дала мне возможность доверять. И не сказала, что есть те, кому верить не стоит. Например она сама. Мозг трещал. Ноги несли его сами. Туда, где всё знакомое. Где холодно и зябко, где тихо и недосказанно. Туда, где был он.

***

Лес встретил тишиной. — Ты вернулся. Единственный голос, преследующий Скарамуччу так долго, вдруг прозвучал в стороне. Дотторе материализовался незаметно. Скарамучча повернул голову на голос, и заметил его в паре шагов от себя, сидящего на упавшем чёрном дереве перед маленьким огоньком. — Там ещё дерьмовее, чем здесь. — Я знал, что ты вернёшься. Лес... Он не отпускает просто так. Скарамучча присел рядом. Огонёк покачивался, лизал воздух своим пламенем. Дотторе продолжил: — Ты почему-то решил, что я здесь власть. Что это мой лес. Но ты забыл, что сам его создал. А я лишь помог стабилизировать. Мы оказались здесь потому, что нам нигде больше нет места. Знаешь, о чем я говорю? Тебя отвергали, правда? Меня тоже отвергали. Огонь тихонько треснул, словно отчаянно пытался разбавить гнетущую тишину и эту внезапную исповедь. — И я... Я ломал тебя всё это время. Но я не пытался причинить тебе боль. Это было ненамеренно. Нет. Я лепил из тебя себя. Отвергнутый обществом и лишённый глупого, человеческого... Ты мог бы стать мной, идеальной моей версией. Ты единственный, кто может понять мою сущность. Именно поэтому я заставлял тебя страдать. Скарамучча слушал, и необъяснимое понимание текло внутри, как прохладная вода. Пальцы Дотторе скользнули по чужой груди и остались там, кончиками касаясь того места, где должно быть сердце. Странно уставший и спокойный, Дотторе казался почти печальным во всей этой ситуации. — Ты бы погиб в буре, не помоги я тебе собрать гнев в одном месте. Но, может, не встретив меня, ты не стал бы таким израненным, да? — Его ладонь легла на грудь Скарамуччи целиком. — Они прибегут тебя спасать лишь тогда, когда ты станешь угрозой. Пока ты скитался по миру, окруженный беспросветным холодом и ужасом, никому не было дела. Пока твоя боль убивала тебя, она была удобно невидимой для них. Но я помог тебе перенаправить эту силу на мир, Скарамучча. Стоит тебе поднять голову, стоит тебе показать, на что ты способен, и сразу найдётся толпа тех, кто хочет тебя «исцелить» и «образумить». И я, кажется, веду тебя к спасению, не так ли? Мы будем здесь, пока твой гнев не выльется, избавляя тебя от надобности иметь под рукой укротителя. И тогда, Скарамучча... Он замолчал, и холодная ухмылка впервые за это время дрогнула на его губах. — Когда отомстишь той, кто бросил слабого в неизвестность, отомсти тому, кто этим воспользовался. Огонёк резко потух, Дотторе отстранился, а Скарамучча... Улыбнулся, принимая правила леса. Их леса.