Досчитай до ста

Было тихо. Слишком тихо для студии звукозаписи, которая ещё пару часов назад гудела, как улей. Воздух был густым и спёртым, пропахший старым деревом, пылью с магнитных лент и сладковатым запахом перегретой аппаратуры. В центре этого хаоса, залитого тусклым светом одной лишь настольной лампы, сидели они. Сергей Матвиенко, откинувшись на спинку стульного кресла, смотрел в потолок, где в углу плелась паутина. Его пальцы бессознательно барабанили по ручке пульта. Дима Позов, съёжившись, сидел на кожаном диване, поджав под себя ноги. Он не сводил глаз с экрана монитора, где застыла волнообразная дорожка только что записанного трека. Название файла мигало зловеще: `pozov_fail_3_vocal_take24.wav`. — Не идёт, Серёж, — тихо, почти шёпотом, произнёс Дима, ломая многоминутное молчание. — Двадцать четвёртый дубль. И все говно. Я не могу так. — Сергей медленно перевёл взгляд на него. Он видел не того дерзкого, самоуверенного парня, которого привёл в проект Макс(лучший друг Сергея), а загнанного, уставшего подростка с трясущимися руками. — Расслабься, — голос Сергея прозвучал хрипло. Он и сам был выжат как лимон. — Ты зажимаешься. Ты не проживаешь. — Я проживаю! — взорвался Дима, вскакивая. — Я уже всю свою ебучую жизнь в этой песне прожил! Она же про… Она же… — Про что? — Сергей поднял бровь. Он знал ответ. Они оба его знали. Дима не ответил. Он прошелся по комнате, сжав кулаки. — Не могу я эти слова выговорить так, как ты хочешь. «Досчитай до ста… а я убегу». Это же… Это же как прощание. Как последний шанс. — Именно, — Сергей встал и подошел к пульту. Он перемотал запись на начало. — Давай снова. Но сейчас не пой. Просто скажи. Как будто это последнее, что ты говоришь. Ты стоишь на краю. И даешь отсчёт. Последний отсчет. Он нажал на запись. Красная лампочка зажглась, безжалостная, как глаз циклопа. Дима закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Он представил именно это. Край. Ночь. Холодный ветер. И человека, который вот-вот уйдёт. Навсегда. Его голос, без музыки, без эффектов, зазвучал в наушниках Сергея тихо, сдавленно, с каждой секундой набирая силу отчаяния.

Досчитай до ста… а я убегу.

Просто не ищи… меня не найдёшь.

Досчитай до ста… и я исчезну.

Просто не кричи… я все равно не услышу…

Сергей замер. Это было то. Та самая нервная, надрывная жилка, ради которой они и затеяли этот дурацкий, безумный проект. Голос ломался, срывался на шепот, потом взлетал до крика, который Дима тут же глушил, будто боялся собственной силы.

Я оставлю тебе… свой старый свитер.

Пахнущий мной… и немножко тобой…

На последних словах голос окончательно сорвался. Дима открыл глаза. Они блестели на грани слёз – от злости, от усталости, от непонятной, выворачивающей наизнанку боли, которую будила в нём эта песня. Сергей выключил запись. Тишина снова поглотила их, но теперь она была другой – наэлектризованной, живой. — Вот, — хрипло сказал Сергей. — Вот это и есть правда. — Он подошёл к Диме, который снова сидел на диване, спрятав лицо в ладони. Сергей сел рядом. Молчание затянулось, но оно уже не было неловким. — Я ненавижу эту песню, — прошептал Дима в ладони. — Я знаю, — Сергей положил руку ему на плечо. Оно напряглось, а потом обмякло. — Она же про нас. *** Они никогда не говорили этого вслух. О бессонных ночах в студии, которые давно перестали быть только работой. О взглядах, задерживающихся дольше, чем нужно. О том, как они заводили друг друга до белого каления, чтобы потом выдать на выходе нужную эмоцию. Этот проект был их общей шизофренией, их личным адом и раем, в который они добровольно заключили себя. Дима медленно опустил руки. Его лицо было размазано. — И что? Что нам с этого? — в его голосе звучал вызов. — Мы запишем этот хит, все будут орать «Нас не догонят!», а мы… а мы останемся здесь. В этой душной студии. Считать до ста. — Сергей посмотрел на него. На этого мальчишку, который был для него одновременно музой, кошмаром и самой большой тайной. — А может, и не останемся, — тихо сказал он. — Может, и нам пора убежать. — Сергей больше не стал ничего объяснять. Он просто дотянулся до пульта и снова нажал «запись». Красный глаз загорелся. — Давай с начала. Последний дубль. — Он посмотрел на Диму, и в его взгляде было что-то новое – решимость. — И на сотом шаге… беги. — Дима замер на секунду, а потом кивнул. Он подошёл к микрофону. Сергей вклюл фонограмму. Первые аккорды заполнили комнату. И Дима запел. Не для радио, не для продюсера, не для миллионов фанаток. Он пел для одного-единственного человека в затемнённой комнате, давая ему отсчёт. Последний отсчёт до чего-то нового, страшного и неизбежного.

Раз, два, три…

Сергей смотрел на него и молча считал вместе с ним, готовясь к старту.

***

Четыре, пять, шесть…

Слова висели в воздухе, тяжёлые и влажные, как предгрозовая туча. Каждый счёт был похож на удар молотка по наковальне, выковывая что-то необратимое. Дима не пел – он выдыхал боль, смотря прямо в чёрную сетку микрофона, но видя перед собой только Сергея. Его взгляд был якорем, который не давал Диме сорваться в истерику или сбежать прямо сейчас, на седьмом счету. Сергей сидел неподвижно, его пальцы замерли над регуляторами. Он не смел даже дышать, боясь спугнуть хрупкое, безумное чудо, которое рождалось в его студии в три часа ночи. Он ловил каждый звук, каждую микроскопическую трещинку в голосе Димы. Это было идеально. И ужасно. Семь, восемь, девять… Голос Димы дрогнул на «девять», превратившись в сдавленный шёпот. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, а на самом деле – предательскую влагу с ресниц. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел себя за то, что поддался, за то, что эти дешёвые, пафосные слова вдруг стали единственной правдой, которую он был способен извлечь из себя. Десять… одиннадцать… Он отвернулся от микрофона, схватившись за поп-фильтр, будто тот мог его удержать. Спина его напряглась, лопатки резко выступили под тонкой тканью футболки. Он был на краю. Именно так, как и хотел Сергей. И Сергей видел это. Видел, как рушится последняя защитная стена. Он медленно поднялся с кресла, не выключая запись. Фонограмма гремела в наушниках, но в комнате слышен был только прерывистый, тяжёлое дыхание Димы и его голос, плетущийся сквозь цифры, как сквозь колючую проволоку.

Двадцать… двадцать один…

Сергей подошёл вплотную к звукозащитному стеклу, разделявшему их. Он поставил ладони на холодное стекло, словно пытаясь ощутить исходящий от Димы жар. Дима увидел его движение краем глаза. Он обернулся. Его взгляд был диким, затравленным, полным немого вопроса и упрёка. «Зачем? Зачем ты это делаешь?» Сергей ничего не сказал. Он просто смотрел. И медленно, очень медленно, кивнул. — Продолжай. Досчитай. Для меня. — Этот кивок был одновременно жестокостью и спасением. Дима закрыл глаза, сжал кулаки и, почти выкрикивая, повёл счёт дальше, его голос сорвался в крик, сиплый и надсадный: — Тридцать пять!.. Сорок!.. — Он уже не следил за точностью попадания в ноты, за дикцией, за тембром. Он просто выкрикивал цифры, как проклятие, как заклинание, которое должно было либо уничтожить всё вокруг, либо спасти. Семьдесят… семьдесят один… Сил оставалось всё меньше. Голос садился, превращаясь в хриплый шёпот, полный отчаяния и усталости. Он уже не верил, что досчитает. Он просто механически двигал губами, упираясь лбом в стойку микрофона. Девяносто… девяносто один… Сергей отодвинул тяжёлую дверь в звукоизолирующей кабине. Она издала тихий шипящий звук. Он вошёл внутрь. Музыка и голос Димы теперь доносились до него и из мониторов, создавая жутковатый стереоэффект. Девяносто восемь… девяносто девять… Дима почти не дышал. Он замер, его глаза были широко открыты, в них читался животный ужас и ожидание.

Сто. Последний шаг. Последняя черта.

Он собрал остаток сил, чтобы выдохнуть роковое «сто» и исчезнуть, как и было задумано. Сбежать из этой студии, из этой жизни, из этого плена странных, невыносимых чувств к человеку, который довёл его до этого состояния. Но он не успел. Сергей оказался рядом в один шаг. Он не обнял его, не перекрыл микрофон. Он просто резко, почти грубо, схватил Диму за запястье. Его пальцы были обжигающе горячими. Такт музыки подошёл к тому месту, где должен был прозвучать финальный, уходящий в тишину вокал. Вместо последнего, срывающегося «сто» в микрофон вырвался лишь сдавленный, сломанный звук, не то вздох, не то стон. Красная лампочка над кабиной погасла. Запись прекратилась. В наступившей внезапной тишине было слышно только их тяжёлое дыхание. Сергей всё ещё сжимал его запястье, и Дима не пытался вырваться. Он смотрел на Сергея, не понимая. — Хватит, — хрипло сказал Сергей. Его голос звучал чужим. — Хватит бежать. — Он потянул его за собой, не отпуская руки, ведя прочь из кабины, прочь от микрофона, от пульта, от этой песни. Он не смотрел на дорожки, не останавливался, чтобы выключить аппаратуру. Он просто вёл его к выходу, к тому самому краю, который они так долго воображали. — Куда? — выдохнул Дима, спотыкаясь. — Не знаю, — честно ответил Сергей, распахивая тяжёлую дверь студии, впуская в нагревшееся помещение влажный ночной воздух. — Просто бежим. Вместе. Не до ста. До конца. — И они выбежали в спящую, промокшую от недавнего дождя Москву. Не оглядываясь. Оставив позади включённый свет, незавершённый трек и двадцать четыре проваленных дубля своей старой жизни. А в студии на бесконечном повторе крутился тот самый, двадцать пятый, недосчитавшийся до ста. Идеальный и незаконченный. Как они сами.