Рим, солнце, море – текила бум!

Иногда люди сталкиваются с тем, чего они не могут ни понять, ни принять. Иногда они делают выбор, который ведет их на самое дно, но именно там, внизу, они могут найти себя.

Пробуждение выдалось подобным удару молнии: резким, болезненным и полным недовольства. Мелани застонала, потягиваясь на кровати, и чуть скрипнула зубами, словно от злости на весь мир. Она протянула руку к телефону, и, увидев время – 8:00 – стала проклинать всё сущее, начиная от изобретателя будильника и заканчивая самим мирозданием. Но главным объектом её проклятий был, конечно, сосед. — Будь ты проклят, спермотоксикозник блядский, надеюсь, у тебя хуй отсох! — прошипела девушка, с трудом поднимаясь с кровати. Сосед, судя по звукам, занимался сексом с такой яростью, словно пытался пробить стену и оказаться прямо в её номере. Кровать скрипела, его баба стонала, Мелани сходила с ума и ей казалось, что с потолка начала сыпаться штукатурка. Натянув мягкие тапочки, девушка пошлёпала в ванную. Как только Мелани вошла в туда, её глазам предстало царство минимализма и чистоты, хотя и с оттенком утренней усталости. Белоснежная плитка, словно холст художника, отражала мягкий свет, проникавший сквозь жалюзи на окне. Увидев своё отражение в зеркале, она снова застонала, едва сдерживая слёзы. — Вот чёрт, — пробормотала она, оттягивая кожу на лице, словно пытаясь вернуть себе молодость и свежесть. Зеркало, огромное и безжалостное, отражало её сонное лицо с пугающей точностью. Синяки под глазами были такими, будто её всю ночь избивали. А красные, воспалённые глаза явно свидетельствовали о недосыпе и, возможно, о том, что она что-то употребляет. Под раковиной из белого фарфора располагался шкафчик, дверцы которого были украшены матовым стеклом. На столешнице аккуратно стояли флаконы с лосьонами, кремами и декоративной косметикой – её арсенал для борьбы с утренними несовершенствами. Рядом лежала душистая плитка мыла ручной работы, источавшая тонкий аромат лаванды и розмарина. Душевая кабина, отгороженная от остальной части ванной прозрачным стеклом, сверкала чистотой. Хромированный смеситель и душевая лейка манили своей прохладой, обещая долгожданное облегчение от утренней духоты. Раздевшись и бросив одежду на корзину для белья, Мелани открыла кран. Сначала потекла ледяная вода, заставив её вздрогнуть, но постепенно она стала тёплой и приятной. Стоя под струями воды, позволяя им омывать её тело, смывая остатки сна и ночного кошмара, она закрыла глаза, наслаждаясь каждым мгновением. Взяв гель для душа, она выдавила немного на ладонь и начала нежно массировать кожу. Аромат заполнил ванную комнату, перенося её в мир грёз и удовольствия. Гель с запахом карамели приятно расслаблял, словно шепча: "Останься здесь, не вылезай". Она намылила каждую часть своего тела, от кончиков пальцев ног до плеч, стараясь забыть обо всём на свете. Затем она принялась за волосы. Её волосы цвета молочного шоколада, мокрые и тяжёлые, ниспадали на плечи. Нанеся шампунь, она начала массировать виски, приговаривая себе, как мантру. — Успокойся, Мэл, у тебя отпуск, и никакой огузок тебе его не испортит. Вдох… и сдох. Смыв пену с тела и волос, Мелани почувствовала, как новый заряд бодрости заполняет её, но чего-то всё ещё не хватало. Ага, чашки кофе и крепкой сигареты. Она выключила воду, вышла из душевой кабины. Одевшись в пижаму, состоявшую из широких черных атласных брюк и футболку на бретелях, промокнула волосы полотенцем и вышла в комнату. Солнце уже щедро заливало её лучами, и солнечные зайчики прыгали по стенам. Мур первым делом подошла к стационарному телефону и заказала себе кофе и чизкейк. Пока она ждала завтрак, решила привести в порядок свою обитель. Номер, в котором она остановилась, был оформлен в светлых тонах. Белые стены, светлая мебель и большие окна создавали ощущение простора и свежести. На полу лежал мягкий ковёр кремового цвета, по которому было приятно ходить босиком. Включив музыку на телевизоре, она начала заправлять кровать, аккуратно расправляя покрывало и подушки. Затем она собрала разбросанные вещи, положив их в шкаф. Музыка играла во всю, и Мелани, не стесняясь, активно подпевала, стараясь перекричать звучащую из динамиков песню. — А вот пусть этот ублюдок проснется, – мстительно подумала она. — Око за око, мальчик. — Stop callin', stop callin', I don't wanna think anymore! I left my hand and my heart on the dance floor. Stop callin', stop callin', I don't wanna talk anymore!* — Весело напевала девушка чуть пританцовывая. Раздался стук в дверь, и Мелани, с предвкушением чего-то приятного, побежала открывать. В номер вкатили тележку с подносом, на котором аппетитно красовались кофе и ее любимый чизкейк. Наконец-то, - подумала она, уже чувствуя, как сладко-горький аромат кофе заполняет комнату. Мур спросила у горничной, не помешает ли она кому-нибудь, если будет слушать музыку в такое время, но с её милой улыбкой и искренним взглядом горничная просто не могла ответить иначе, чем утвердительно. Она расплылась в ответной улыбке, заверив, что всё в порядке. Оставив щедрые чаевые, Мелани, словно жонглер, подхватила поднос и выпорхнула на веранду. Это было её любимое место в номере – персональный уголок рая. Большая и просторная, она предлагала захватывающий вид на лазурное море, словно сошедшее с рекламного буклета. Поставив завтрак на столик, она сделала несколько эффектных фото для Instagram, не забыв добавить фильтры и хэштеги. "Наслаждаюсь жизнью," - написала, довольно ухмыляясь. — О, да! — на выдохе она произнесла. — Это то, что мне сейчас нужно. Довольная, как дьявол во плоти, Мэл не стала закрывать дверь на веранду. Пусть этот ублюдок знает, что она тоже может веселиться! Музыка продолжала играть во всю, заполняя всё вокруг ритмичными битами, и девушка, ни в чём себе не отказывая, подпевала так же звонко, словно соревнуясь с исполнителем в телевизоре. Она то и дело отвлекалась, чтобы съесть кусочек воздушного чизкейка или сделать глоток обжигающего латте. Она растянулась в плетеном кресле, закинув ноги в атласных брюках на стеклянный столик, чувствуя себя королевой мира. В одной руке она держала кружку, ощущая приятное тепло, а в другой — тлеющую сигарету, выпуская в воздух тонкие струйки дыма. Она так же звонко, с улыбкой напевала: — I don't wanna lie, I'm gonna take what you're giving 'cause I know you're willing, To take me all the way…you got me right here. Combustible. And I can't wait to finally explode*. Она улыбалась во все тридцать два зуба. Да, теперь она была по-настоящему счастлива. И даже наглое пробуждение в восемь утра после засыпания примерно к пяти никак не мешало её отличному настроению. Она отыгрывалась по полной программе, превращая это утро в личный триумф. Солнце грело её лицо, музыка лилась в уши, и всё вокруг казалось нереально прекрасным. Но, как известно, ничто не длится вечно. И тут появился он. Мур заметила движение на соседней веранде, краем глаза увидев, как массивная фигура в одних боксерах выходит на свежий воздух. Её сосед. Её ночной мучитель, лишивший её драгоценных часов сна. Губы девушки растянулись в коварной улыбке. Улыбка становилась еще шире, обнажая белоснежные зубы. В глазах, обычно мягких и карих, загорелся озорной огонек. Сейчас ты у меня получишь, — подумала она, предвкушая веселье. Девушка запела ещё громче, практически срываясь на крик, и при этом демонстративно улыбаясь ещё шире. — The big big bang, the reason I'm alive, When all the stars collide, in this universe inside! — О да, вот оно, счастье во плоти. Веранда была большая, сразу на два номера, и их разделяла красивая перегородка, сплетённая из лозы и украшенная яркими цветами, доходившая девушке до бёдер. Мелани оценивающе окинула взглядом соседа, заметив, как его брови гневно сошлись к переносице. Словив раздражённый взгляд мужчины, ей показалось, что он готов перелезть через эту чертову перегородку, чтобы сломать певице челюсть, лишь бы та заткнулась. Или, как минимум, запихнуть ей в глотку эту проклятую чашку с уже остывшим латте, который, наверняка, горчил теперь, как желчь. Но пробуждение в адское утро Мелани восприняла как личный вызов, и месть стала её главным союзником. Вид соседской фигуры с самым недовольным выражением лица, появившейся на веранде, лишь подлил масла в огонь её дьявольского плана. Словно получив сигнал, девушка повернула голову в его сторону и, практически срываясь на крик, затянула: — The big big bang! — победно пропела она, демонстративно салютуя соседу кружкой. Ее улыбка была натянутой, но до зубов искренней, полной торжества и едкого злорадства. В голове же бушевал целый ураган мыслей, главной из которых было. «Так тебе и нужно, ублюдок! Не дал мне поспать ночью, а я не дам тебе утром! Получай по заслугам, сосед!». Но вместо того, чтобы высказать это вслух, она произнесла самым сладким, медовым голосом, на который только была способна, стараясь скрыть дрожь раздражения и придать ему больше расслабленности и непринуждённости — Доброе утро, соседушка! Внутри ее переполняло злорадство и дикое желание довести его до белого каления. Она словно дирижировала симфонией его раздражения, готовая играть эту игру до самого конца, наслаждаясь каждым моментом его меняющегося лица. Мужчина, словно нехотя, облокотился на перила веранды. Его фигура в одних боксерах все еще была впечатляющей – широкие плечи, крепкие мышцы, словно вылепленные скульптором, но сейчас этот идеальный образ был омрачен гримасой недовольства. Он небрежно взял с приставного столика пачку сигарет, вытащил одну, щелкнул зажигалкой, и синяя вспышка осветила его суровое лицо. Глубоко затянулся, выпустил в воздух тонкую струйку дыма, которая тут же растворилась в утреннем бризе, и посмотрел на нее с насмешливым прищуром, словно оценивая ее, как некий бракованный товар. — Я думал, тут свинью режут, или, может, коту хвост машиной переехали, а тут вы, — произнес он, не скрывая ни капли своей иронии, голос его был низким и слегка хриплым, что, к ее несчастью, было чертовски притягательно. — Скажу вам как профессионал: вы петь явно не умеете, это не ваше. Брови Мур, и без того тонкие и изящные, взметнулись вверх от возмущения, почти касаясь линии волос. Она почувствовала, как по щекам разливается жар – не от стыда, а от ярости. — О, да? Обычный спермотоксикозник будет знать лучше, чем преподаватель музыки? — Огрызнулась она, с трудом сдерживая желание швырнуть в него кружку. И затушила сигарету в пепельнице, с такой силой вдавив окурок, словно пыталась раздавить там его самолюбие, а заодно и его физиономию. — Я учту, что к вашему мнению не стоит прислушиваться. Извините, а ваша фамилия случайно не Хуйню-несенко? — прошипела она, пытаясь сохранить невинный, даже слегка недоуменный тон, словно вопрос был искренним. — Просто у вас такое знакомое лицо, но не могу вспомнить, где видела… Вроде бы на памперсах для пенсионеров? Или, может, на баке мусорного ведра? Ну, знаете, там часто пишут: «Сортируйте мусор, не будьте как я». Не могу точно вспомнить, уж простите, склероз, наверное, от недосыпа. Мэл наблюдала, как на его лице медленно проступает улыбка. Не добрая, а скорее хищная, предвкушающая. Он отбросил окурок в сторону, и тот, описав дугу, упал куда-то в кусты. — Ох, осечка. Моя фамилия Стэн. И знаешь, — он подался вперед, его голубые глаза сверкнули, — я всегда говорю как есть, например, что ты недотраханная сука, которая разозлилась на весь мир. Что, не дали? Очень жаль. — Он чуть развел руки в стороны, небрежно пожав плечами, словно констатируя очевидный факт. — Такой, как ты, даже палку страшно кинуть. Мелани почувствовала, как ее внутренности скручиваются в тугой узел. Образ милого парня сгорел дотла, оставив лишь пепел и едкий запах разочарования. Ей было одновременно мерзко и… странно захватывающе. Она никогда еще не сталкивалась с такой откровенной грубостью от мужчины, тем более от того, кто когда-то был для нее воплощением экранного благородства. Себастиан развернулся, уперся поясницей о перила и скрестил руки на груди, его поза излучала абсолютное превосходство и равнодушие. Вот оно, утро девушки резко испортилось, снова. Она скривила губы в отвращении, и ей захотелось плюнуть в его сторону, желательно ему в лицо. Ее идеальное настроение, тщательно выстроенное после бессонной ночи, рухнуло. Впрочем, она была не из тех, кто сдает позиции. Поднимаясь с кресла, она отставила пустую кружку с таким стуком, что та чуть не разбилась. Ее взгляд, полный презрения, пронзил его насквозь. — Твоя шлюха переигрывает, — процедила она сквозь зубы, ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Такая же второсортная актеришка, как и ты, Стэн. Передавай ей привет от звукоизоляции. Мужчина только рассмеялся, запрокинув голову, его смех был низким, раскатистым и полным торжества. — Что и требовалось доказать, недотраханная сука. Надеюсь, ты хорошо поработаешь пальчиками после нашей встречи, — бросил он ей вслед, и в его голосе звучала неподдельная насмешка. Мелани уже была одной ногой в своей номере, но эти слова заставили ее резко развернуться. Ее глаза метали молнии. Сжав кулак, она высоко подняла руку и показала ему средний палец, демонстрируя всю силу своего презрения. — Нравится игра? — выплюнула она, и ее губы искривились в ядовитой улыбке. Не дожидаясь ответа, она с грохотом захлопнула дверь веранды, оставляя Себастиана наедине с его напущенным эго и утренним видом на море. Девушка прислонилась спиной к прохладной поверхности двери, тяжело дыша. Ее сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Злость пульсировала в каждой клеточке ее тела. "Недотраханная сука?" Да как он смеет! Воплощение нежности и доброты, который она когда-то приписывала этому мужчине, был окончательно и бесповоротно разбит вдребезги. Вместо него перед ее внутренним взором стоял грубый, пошлый, самовлюбленный индюк. Мелани подошла к зеркалу, и её взгляд, острый и пылающий, столкнулся с собственным отражением. Лицо горело от праведного гнева, щёки алели, а глаза метали молнии, словно в них полыхал неугасаемый огонь настоящей фурии. Она выглядела как воин, только что сошедший с поля битвы, а не как девушка, только что проснувшаяся в пятизвездном отеле Рима. Рука невольно потянулась к волосам, пытаясь укротить непокорные локоны и хоть немного привести себя в порядок, но внутренний хаос никак не желал уступать место покою. Ей нужно было взять себя в руки, успокоиться, но как? Она не позволит этому самовлюбленному индюку испортить весь её отпуск, ни единого мгновения! Несколько глубоких, замедленных вдохов и выдохов помогли немного сгладить остроту внутренних ощущений. Поток ядовитых мыслей начал отступать, уступая место прагматичному желанию переключиться, заглушить эхо неприятной встречи. Её внутренний голос настойчиво шептал, что пора забыть о нём и двигаться дальше, найти что-то, что вернёт ей чувство лёгкости и безмятежности. Она взяла телефон и, не раздумывая, набрала номер лучшей подруги. Сейчас ей как никогда был нужен союзник, способный выслушать и поддержать. — Привет, как дела? — спросила она, стараясь придать своему голосу максимально непринуждённое и даже слегка сонное звучание, будто ничего особенного не произошло. — Привет, Мэл! Всё отлично! Как твой отпуск? — бодро отозвалась подруга, её голос звенел солнечным настроением. Мелани на секунду заколебалась, стоит ли вываливать на подругу всю грязь утренней стычки с румыном. Но потом решила, что ей просто жизненно необходимо выговориться, избавиться от этого жгучего комка в груди. — Ты не поверишь, что со мной произошло… — начала она, и поток эмоций хлынул наружу, не упуская ни одной, даже самой мелкой детали, окрашенной в оттенки возмущения и обиды. Подруга внимательно слушала, ни разу не перебивая, лишь изредка издавая понимающие вздохи. Когда Мур закончила свой рассказ, подруга наконец выдохнула. — Ну и козёл! Я всегда знала, что все эти Голливудские звёзды – самовлюбленные эгоисты и моральные уроды. — Вот и я о том же! — подхватила Мелани, в которой снова закипала злость. — Я думала, он такой милый и добрый, а он… — Фраза так и повисла в воздухе, не найдя подходящих слов для описания её разочарования. — Не парься, Мэл! Забудь о нём! Ты же в отпуске! Просто расслабься и наслаждайся жизнью! — с теплотой посоветовала подруга. Девушка знала, что подруга абсолютно права. Ей нужно было отпустить эту ситуацию, как песчинку в морском прибое, и двигаться дальше. Она ни за что не позволит этому идиоту испортить ей драгоценные дни отдыха. — Спасибо, что выслушала меня, — искренне сказала она, чувствуя, как часть напряжения уходит. — Мне стало намного легче. — Всегда рада помочь! Звони, если что, — ответила подруга. Положив трубку, Мелани снова взглянула в зеркало. Её лицо уже не пылало так ярко, уголки губ приподнялись в лёгкой, хоть и ещё не совсем искренней улыбке. Она решила, что сейчас же отправится на пляж, окунется в лазурные волны, погреется на солнце. Она будет наслаждаться каждым моментом своего отпуска, вопреки всему. Она быстро собралась, тщательно выбирая наряд. На ней оказалось нежно-мятное бикини, которое идеально подчёркивало её загар и изящные линии фигуры. Волосы она завязала в небрежный, пучок на затылке, чтобы морской бриз не растрепал их раньше времени. Когда Мелани босиком шагнула на бархатистый, тёплый песок римского пляжа, её душа, наконец, ощутила долгожданное облегчение. Золотистое итальянское солнце ласково обволакивало кожу, наполняя каждую клеточку тела животворной энергией. Лёгкий морской бриз, нежно ерошил волосы, а мелодичный шум волн убаюкивал, словно древняя колыбельная. Пляж простирался перед ней бескрайним ковром из искрящегося песка, уходящего к горизонту, где лазурная гладь моря сливалась с небом. Над водой неспешно покачивались белоснежные яхты, а вдалеке виднелись изящные силуэты прибрежных вилл, утопающих в буйной средиземноморской зелени. Воздух был наполнен пьянящими запахами: солоноватый аромат моря смешивался с пряными нотками жареных морепродуктов и бодрящим запахом свеже-сваренного эспрессо, доносящегося из уютного кафе неподалёку. Люди вокруг казались частью идеальной, безмятежной картинки, и, шагая по песку, Мур чувствовала, как гнев постепенно отступает, растворяясь в этом солнечном раю. Однако, через некоторое время, даже итальянское солнце стало чересчур щедрым. Кожа начала ощутимо нагреваться, и Мелани поняла, что пора спасаться от жары. Её взгляд упал на небольшой уличный бар, и она решила, что освежающий коктейль будет как нельзя кстати. Идя к бару, босиком по мягчайшему песку, она чуть прикрыла глаза в удовольствии. Под ногами ощущалась приятная теплота, а над головой сияло безмятежное небо. — Ладно, не всё так паршиво, — подумала она, чувствуя, как мир вокруг приобретает более яркие краски. У стойки бара она заказала безалкогольный вишнёвый мохито. Пока бармен колдовал над напитком, Мелани, в нетерпении, нежно накручивала влажную прядь волос на палец, её взгляд скользил по линии горизонта, где море встречалось с небом. Она уже предвкушала, как вернётся к своему шезлонгу, окунувшись в прохладную свежесть напитка. Наконец, заветный стакан, запотевший от ледяной прохлады, оказался у неё в руках. Мелани схватила его и быстро спрыгнула со стула, почти бегом направляясь обратно к своему месту под солнцем. Но судьба злодейка, или скорее неуклюжесть, распорядилась иначе. В следующий миг она со всего размаху врезалась в кого-то. Стакан вылетел из её рук, мохито брызнуло во все стороны, окрасив мятное бикини в розовый и оставив яркие вишневые пятна на белоснежной футболке незнакомца. — Ой, простите, ради Бога, я так неуклю… — начала было она сыпать извинениями, но когда её взгляд поднялся и встретился с тем, кого только что облила, её челюсть сжалась так сильно, что заныли виски. Злость вспыхнула в ней с новой силой. — Опять ты, проклятый МакТрахер! Смотри, куда прёшь, мудила! Себастиан лишь усмехнулся, его губы изогнулись в ехидной гримасе, а глаза блеснули торжеством. Он схватил её за руку, едва она успела развернуться, и чуть притянул её к себе. — Уже не извиняешься? — прорычал он низким голосом, полный неприкрытой издевки. — Сука, ты хотя бы знаешь, сколько она стоит? Мэл злобно сверлила взглядом его руку, сжимающую её запястье. Её глаза горели, как у дикой кошки. Подняв на него взор, она процедила сквозь стиснутые зубы. — Да похую мне, отпусти! — Она резко дёрнула рукой, вырываясь из его хватки. Себастиан тихо прошипел ей вдогонку, его голос был полон скрытой угрозы — О, ты ещё за это заплатишь. В ответ она, не оборачиваясь, лишь подняла руку и показала ему средний палец, бросив через плечо. — Бегу и падаю, урод! Она ускорила шаг, почти бежала по песку, стараясь не слышать его ответной реплики, которая всё же донеслась до неё, преследуя, словно эхо. — Ты ещё будешь молить меня… — В его словах звенела уверенность, почти пророчество, от которого девушку передернуло. Она удалилась, оставив его стоять посреди пляжа, наблюдающего за её удаляющейся фигурой. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а злость, которую она так тщательно пыталась отогнать, вернулась с удвоенной силой. Рим, солнце, море – всё это вдруг померкло. Мелани шустро подбежала к своему шезлонгу, её движения были резкими, почти агрессивными, словно она пыталась выплеснуть всю скопившуюся злость на окружающее пространство. Схватив пляжную сумку и полотенце, она резко развернулась и ринулась прочь с пляжа, словно от огня. Шипя сквозь зубы, как рассерженная кошка, она не могла унять поток нецензурных выражений. — Вот старый ублюдок, буду молить? Что, блять, за бред он несёт! Возмущение душило её, каждая клетка тела протестовала против такой наглости, против этого вторжения в её личное пространство и её эмоциональное состояние. Казалось, весь мир вокруг схлопнулся до размеров её личной злости на одного единственного человека. Остаток дня прошёл в тягучей, душной атмосфере гостиничного номера. Мелани задвинула плотные шторы, погрузив комнату в полумрак, словно пытаясь отгородиться от сияющего римского дня и всех его обитателей, особенно одного, высокомерного и наглого. — Как же он меня бесит! — думала она, ощущая, как щеки заливает краска. — Этот МакТрахер, точно имя ему такое! Она металась из угла в угол, её шаги отбивали нервный ритм по прохладному полу. Иногда она замирала у окна, исподтишка поглядывая на бурлящую жизнь внизу – смех, музыка, беззаботные пары, – но тут же отворачивалась, не в силах присоединиться к этой суете, чувствуя себя чужой и обиженной. — И ведь не извинится даже, не признает, что не прав. Ублюдок, — промелькнула мысль, и она снова почувствовала, как всё внутри сжимается от гнева. Она принимала долгий, почти обжигающий душ, пытаясь смыть с себя не только следы пляжного дня – соль, песок, запах солнцезащитного крема – но и ощущение унижения, оставленное Себастианом. — Да чтобы я ещё раз с ним столкнулась? — шептала она, натирая кожу до красноты. — Да никогда! Этот выскочка, думает, что он самый умный, самый крутой. Наверное, он и есть тот самый 'недотрах', о котором он там бредил! Брошенный на кровать мокрый бикини с розовыми пятнами был постоянным напоминанием об утреннем инциденте, словно маячок, включающий воспоминания о его наглой ухмылке. В какой-то момент, не в силах сдержать эмоции, она схватила подушку и с силой запустила в стену. — Вот тебе! Получи, гад! — выкрикнула она, но это лишь на короткое время ослабило внутреннее напряжение. Её мысли возвращались к его угрожающему «Ты ещё будешь молить меня». Слова горели на языке, и она чувствовала, как внутри неё закипает решение. — Не позволю этому придурку испортить мне весь отпуск. Я ему ещё покажу кто тут из нас недотраханный! С наступлением сумерек в Мэл проснулось совсем другое настроение – настроение вызова, борьбы, даже некой мести. — Всё, довольно сидеть в четырёх стенах, оплакивая испорченный день, — прошептала она, подходя к шкафу. — Пора показать этому наглецу, кто такая Мелани мать его Мур! Она решительно отвергала все лёгкие платья и сарафаны, которые раньше казались ей идеальными для отдыха. Ей нужен был образ, который кричал бы о её свободе и независимости, о её готовности к приключениям, о её неукротимой натуре. Её выбор пал на чёрные джинсовые шорты с необработанным краем которые смело подчеркивали стройные ноги, добавляя в образ чуточку небрежной рок-н-ролльной энергии, идеально сидели на бёдрах, словно заявляя миру «Смотрите на меня, я не жертва». К ним она подобрала нежный розовый корсет с изящной чёрной кружевной отделкой которая соблазнительно облегал её силуэт, играя полутенями на свету. Лёгкий узор газетных букв придавал ему настроение ретро. Это сочетание было одновременно утончённым и вызывающим. На ноги она надела розовые высокие кеды Converse которые завершали композицию – выбор дерзкий и удобный, идеальный для ночи, когда планировалось танцевать до упаду, забыв обо всём. Распустив волосы, она провела по ним пальцами, придавая им лёгкую небрежность, нанесла чуть более яркий, чем обычно, макияж, подчеркивая глаза, чтобы они горели вызовом. В зеркале на неё смотрела не расстроенная девушка, а хищница, готовая к охоте, готовая бросить вызов всему миру, а в первую очередь – тому самому МакТрахеру, как она теперь называла про себя Себа. — Ну что, Себастиан Стен, — усмехнулась она, — выкуси, Рим, я иду! С твёрдым, почти воинственным выражением лица девушка направилась покорять ночные клубы Рима. Её целью было очень-очень сильно напиться, чтобы забыть этот проклятый день, этот мохито, который стал орудием его нападения, и, возможно, даже, с язвительной усмешкой, «прислушаться» к совету того самого МакТрахера о «недотрахе». — Напьюсь так, что забуду, как тебя зовут, ублюдок! — думала она, шагая по ночным улицам. — И плевать я хотела на твой совет, я сама себе советчик! План девушки был прост: в первую очередь – напиться и забыться, стереть его из памяти хотя бы на эту ночь, а там уже дальше как пойдёт, может ей и западёт в душу какой нибудь итальянский парень. Клуб распахнул перед Мелани свои двери, и она шагнула в него, словно окунаясь в горячий, пульсирующий источник энергии. Это было место, где реальность растворялась в неоновых огнях, а звуки клубной музыки превращались в живое, дышащее существо. Тяжелые басы проникали сквозь пол, вибрируя в каждой клеточке её тела, а стробоскопы выхватывали из полумрака мелькающие силуэты, создавая завораживающий, гипнотический эффект. Воздух был плотным, насыщенным ароматами дорогих духов, лёгкого алкоголя и чего-то неуловимо пьянящего – дыханием самой ночи. Она, как магнит, была притянута к эпицентру этого вихря. Её кеды мелькали в такт музыке. Мур танцевала не просто телом, а всей своей сущностью, каждым нервом, каждой мышцей, отдаваясь музыке без остатка. Она была воплощением этой ночи – дикой, страстной и абсолютно свободной. Когда первый прилив танцевального экстаза начал спадать, она почувствовала, как горло сдавливает сухость, а из глубины души рвется наружу желание петь. Она подхватывала мелодии, звучащие из динамиков, вкладывая в них всю свою душу, всю накопившуюся энергию. Слова вырывались из её уст, порой хриплые, порой фальшивые, но искренние, заглушаемые мощью клубной акустики. Песня словно отражение её собственных чувств, её нынешнего состояния, пронзила её насквозь, заставляя сердце биться ещё быстрее. Она знала, что к утру её горло будет болеть, но сейчас это было неважно. Важен был этот момент, это полное отключение от реальности, это погружение в себя, в музыку, в танцпол. Выдохнувшись, сбивая остатки песен, она почувствовала, как тело требует снова подпитки. С трудом пробираясь сквозь танцующую толпу, каждый шаг был испытанием, но её решимость была непоколебима. Она добралась до бара, где царил свой особый, хаотичный порядок. Бармены, словно искусные алхимики, ловко управлялись с шейкерами и бутылками, создавая магические зелья. — Мне что-нибудь покрепче, — сказала она бармену, её голос звучал уже немного иначе, — но что-нибудь такое, чтобы прогнало остатки дневной хандры. Он, кивнув, принялся за работу. Клуб всё ещё бурлил, но для Мур мир сузился до стойки бара и переливающихся цветов её очередного коктейля. После Космополитена и едкого Негрони, которые лишь подогрели её желание забыться, она нашла свой новый фаворит – Текила Бум. Этот взрыв вкуса, эта резкая, но освежающая волна, становились её личным гимном этой ночи. К ней то и дело подходили парни, привлечённые её ярким образом и, казалось, невозмутимостью. Один из них, с наглой, но обаятельной улыбкой, подошел к стойке. — Повторите её коктейль, пожалуйста, — обратился он к бармену, а затем повернулся к Мелани. — Я заметил тебя на танцполе. Ты просто огонь. Меня зовут Марко. А тебя? Девушка, казалось, не слышала. Её взгляд был устремлен куда-то вдаль, на мелькающие огни и танцующие фигуры. Она молчала, но в её глазах читалось что-то, что заставляло Марко продолжать. — Ты тут одна? Может, составишь компанию? Я могу рассказать тебе про Рим… В этот момент она допила свою очередную Текилу Бум. Медленно поставила пустой стакан на стойку, вытерла губы тыльной стороной ладони и, наконец, повернулась к Марко. На её лице появилась лёгкая, загадочная улыбка, словно она только что придумала гениальный план. — Не знакомлюсь, — сказала она, её голос был тихим, но властным, и в нём звучала скрытая ирония. — Я лесбиянка. И у меня ВИЧ. Она поймала его взгляд. Парень побледнел, его улыбка сползла с лица, глаза расширились от ужаса. Секунда – и он исчез, словно растворившись в толпе, будто увидел призрака. Мелани тихо засмеялась, прикрывая рот рукой, и обратилась к бармену. — Эх, классика! Отпугивает парней так, как будто их кипятком ошпарили. Сладкий, повтори ещё раз. Бармен, который уже привык к её неожиданным выходкам за последние пару часов, лишь усмехнулся. — Да уж, — проговорил он, протирая стойку, — но у нас закончился спрайт. Мэл удивленно вытаращила глаза, словно это было самым невероятным событием вечера. — Как… закончился? — прошептала она, и её голос сорвался от неожиданности. — Так придумай что-то ещё! — Она развела руки в стороны, демонстрируя своё полное замешательство. Бармен, не теряя самообладания, взглянул на нее и произнёс. — Могу на шампанском. В этот момент глаза девушки засияли, словно в них зажглись тысячи звёзд. Она подняла руки вверх, готовая взвизгнуть от восторга. — Да! — воскликнула она, её голос сорвался на радостный визг. — Давай, зайчик, сюда мне это! — Её душа пела, предвкушая новое, ещё более пьянящее приключение. Она чувствовала, как сладкое забвение окутывает её, делая этот вечер бесконечным праздником, где она – королева. Мелани чувствовала себя безусловной королевой — хотя и не только танцпола, но и барной стойки. Шесть, а может быть — и семь — Текила Бум, сменившихся на те же коктейли, но уже приготовленные на шампанском, окончательно наглухо отключили её мозги. Горячая эйфория смешивалась с искрящейся сладостью пузырьков, и она, словно пламя, виляла бёдрами, плавно, уверенно, красиво приседая под грохот музыки. Толпа вокруг поддакивала ей взглядами, улюлюкала и кое-кто даже смело засунул пару купюр в шорты и в декольте облегающего корсета. Мэл смеялась, выкрикивала что-то не очень приличное, выплёскивала радость и безудержное веселье — заводила всех вокруг, вытворяя такие безумства, о которых с утра ей будет определённо ужасно стыдно. Но, поражаясь внутри этим смешанным состоянием, она вдруг осознала, что мозги уже почти отключились окончательно. Поддавшись желанию уйти в тишину, Мур покинула клуб. Улица уже начинала светлеть — первые проблески рассвета скользили по ошеломлённым домам Рима. Она взглянула на телефон, еле сходясь с цифрами, тщательно закрыв один глаз, чтобы сконцентрироваться хотя бы на остатках разума, и ужаснулась — Шесть, мать его, утра, — сложив губы уточкой, она тихо проворковала — Пора баиньки, баю. Вызвав такси, Мелани слабо улыбнулась, чувствуя, что спать — единственное, чего ей сейчас хочется. По дороге обратно к отелю, в самый неподходящий момент, она не удержалась и её вырвало прямо из окна машины. Но несмотря на столь унизительный эпизод, девушка не сдалась. Она была уже не просто пьяна – она была на грани полного отключения, и этот рассвет, вместо того чтобы пробудить, лишь подстегнул её к новому витку безумия. Таксист, добрый дядя, помог ей добраться до отеля, но уж тут-то началось настоящее шоу. — Боже, спасибо тебе, добрый дядя, — прохрипела она, прополоскав рот водой, заботливо предложенной таксистом, который, кажется, видел нечто подобное не впервые. Сигарета, докуренная на одном выдохе, словно последний штрих перед погружением в царство Морфея, но нет. Цель была одна – кровать. И вот она, эта кровать, манила её сквозь коридор отеля, который почему-то превратился в бесконечный, залитый тусклым светом лабиринт. Мелани, ведомая пьяным компасом, двигалась по нему с грацией пьяной лани, которая только что пережила ядерный взрыв. Она комично спотыкалась, задевала стены, отскакивая от них, словно мячик, и каждый раз её смех, хриплый и надрывный, эхом разносился по пустым коридорам. — Я иду, кроватка, я иду! — почти что прокричала она, пошатываясь, и тут же, в очередной раз потеряв равновесие, плюхнулась на колени. Недолго думая, она перекатилась на спину, её глаза, полуприкрытые, смотрели в потолок, а из глубины души вырвался новый приступ смеха — Боже, девочка, ну ты и нажралась! Это же надо так! Один глаз, как назло, всё ещё упорно отказывался открываться, но второй, с трудом, высматривал заветную дверь. Наконец, цель была найдена. Но с ключами, как выяснилось, её пьяные руки решили устроить отдельное шоу. Попытка вставить их в замочную скважину напоминала попытку надеть брюки на голову. Ключи не только не хотели попадать куда надо, но и норовили выскользнуть из пальцев. — Да блядь, да сколько можно?! — прошипела она, рассерженная на свою собственную неуклюжесть. От отчаяния и злости, она пнула дверь ногой, выдавив из себя — Ебучая ты хуйня, я твою мать… Не успела она закончить свою гневную тираду, как дверь распахнулась, и на пороге возник Себастиан. Проснувшийся, явно не в лучшем настроении, от её «ремонта» входной двери. — Хули надо? — процедил он, нависая над ней, как грозовая туча. Мелани, ошеломленная его появлением, удивлённо подняла брови и, слегка приоткрыв губы, пролепетала. —Ты хули в моём номере забыл, козёл, а? — она тыкнула ему пальцем в грудь, но палец скорее задел его халат, чуть его распахнув, оголяя мужскую грудь. Себастиан, услышав её «великолепную» речь, злобно цокнул и, отвечая в том же стиле, процедил — Разуй глаза, умственно отсталая, это номер 326, а у тебя, ебланка, 325. Девушка мгновенно сощурила глаза, пытаясь сфокусироваться, и выдала — Пиздишь! Себастиан, не выдержав, рассмеялся. Его смех был заразительным, но в нём сквозила ирония. — А резон мне пиздеть, куколка? — спросил он, ухмыляясь. Мур, будто получив новую порцию алкоголя, смотрела на него, и в её пьяном мозге что-то щёлкнуло, переключившись. — Ну ладно, сладких снов, МакТрахер, — сказала она, намереваясь ретироваться. Но вот тут-то её пьяный мозг и отдал ту самую команду: «А ну-ка, выговорись!» Она резко развернулась, игнорируя факт, что она всё ещё стоит перед его дверью, а он – в своём номере. — Сладких снов? Ты серьёзно?! — голос её снова набрал обороты, и в нём звучала смесь обиды, пьяной агрессии и какого-то совершенного абсурда. — Ты вообще знаешь, как там, блять, орут твои суки? Как будто их не ебут, а на органы разбирают! Мне, сука, всю ночь это слушать приходится, потому что ты, пидрила, выбираешь мой номер напротив! Ты хоть представляешь, как это заебало?! Я приехала на законный отпуск, чтобы отдохнуть, расслабиться, а вместо этого слышу твои ебучие концерты, которые, к слову, далеко не приятные! Ты везде мельтешишь, как будто тебе платят за то, чтобы портить мне настроение! И знаешь что? Мне заебало! Она замолчала, тяжело дыша, а затем, будто вспомнив, что он ещё и причастен к её утреннему конфузу, добавила, уже более спокойно, но с той же язвительностью. — И да, вот эти твои «девочки», которые орут так, будто им отрезают конечности, – это что, твоё единственное умение? Или ты думаешь, что это настолько круто? Ты испортил мне мой законный, мать его, отпуск! А теперь ещё и в моем номере шляешься! И это всё потому, что ты – ёбаный МакТрахер, который не может найти себе занятие получше, чем испортить кому-нибудь жизнь! Дослушав её пламенный монолог, он лишь усмехнулся и спокойно спросил — Выговорилась? — Себастиан, который до этого слушал её с невозмутимой улыбкой, теперь лишь покачал головой, в его глазах плясали искорки смеха. Этот пьяный, абсурдный поток брани, перемешанный с неожиданными обвинениями, казался ему невероятно забавным. Мелани, всё ещё слегка шатаясь, кивнула, словно в подтверждение сказанного —Выговорилась. — Завидуешь? — продолжил он свою игру, наблюдая за её реакцией. Девушка, в ритмичном кивке напоминая китайского болванчика, ответила — Завидую. Себастиан, уже не скрывая улыбки, словно смакуя момент, добавил — Хочешь так же? Мэл, продолжая в том же духе, неуверенно закивала, запинаясь — Хочу… Он, наслаждаясь её состоянием, задал, казалось, роковой вопрос — И чего же? В этот момент что-то переключилось в сознании Мелани. Её взгляд, до этого блуждающий, сфокусировался на нём. Она увидела его – не просто парня, а мужчину. Его щетина, несколькодневная, элегантно обрамляла губы, которые, казалось, манили её, пробуждая желание прикоснуться к ним. Его растрёпанные волосы, слегка взъерошенные, словно приглашали её запустить в них свои пальцы, пригладить и оттянуть назад. А его халат, распахнувшийся на груди, открывал вид на накачанный торс, вызывая внизу живота такое знакомое, тугое сплетение чувств. Она подошла к нему вплотную, встала на цыпочки, и прошептала ему прямо в губы — Тебя. И в тот же миг, словно цепь, сорвавшаяся с крючка, они слились в страстном поцелуе. Вкус табака и той самой Текилы Бум, которая провела её через всю ночь, смешался с чем-то новым, ещё более пьянящим – вкусом самого желания, предвкушения и полного, абсолютного отпускания себя. Его руки, словно магниты, притянули её к себе, обхватив талию, а её пальцы зарылись в его волосы, утягивая его в этот вихрь страсти. Мир вокруг перестал существовать, осталась лишь они вдвоём, их жадные губы, их сплетённые тела и биение сердец, которое, казалось, вторил ритму этой ночи, что только начинала раскрываться во всей своей полноте. В следующую секунду дверь его номера захлопнулась, отсекая всё, что было за её пределами. Себастиан, не разжимая губ, легко подхватил её, перенося через порог, словно она была лёгкой, как пушинка. Его страсть, казалось, была такой же дикой и необузданной, как и её собственная, но при этом в ней чувствовалась какая-то особенная, мужская уверенность. — Ты знаешь, — прошептал он ей на ухо, пока его пальцы ласкали её спину, — ты даже в таком состоянии умеешь удивлять. Мелани, чьё тело уже отзывалось на каждое его прикосновение, лишь слабо улыбнулась —Не удивляйся, я всегда такая… когда меня никто не видит. Его пальцы скользнули ниже, касаясь кожи её бёдер, и она невольно выгнулась навстречу, прижимаясь к нему ещё сильнее. Его губы переместились на её шею, оставляя за собой горячие, влажные следы, от которых по её телу пробегали мурашки. — Себ… — прошептала она, едва переводя дыхание, — ты… ты просто сносишь мне крышу. Он прижал её к стене, нежно, но настойчиво, и её спина почувствовала прохладный шёлк обоев. Его глаза, полные тёмного желания, горели в полумраке. Его губы вновь нашли её, и этот поцелуй уже не был ни нежным, ни вопрошающим. Он был глубоким, властным и требовательным, словно пытался выпить из неё всю душу. Её пальцы бессознательно впились в его густые волосы, цепляясь за них, пытаясь удержать это головокружительное мгновение, не дать ему исчезнуть. Каждый их общий вздох, каждое движение, каждое прикосновение кожи к коже было наполнено страстью, что копилась в них всю эту безумную ночь, а может, и гораздо дольше — с самого первого взгляда. В этот миг не существовало ничего, кроме них: двух тел, объединённых всепоглощающей жаждой, забывших обо всём на свете, кроме друг друга. Сильными руками он вновь подхватил её за бёдра и, не разрывая пьянящего поцелуя, понёс к кровати. Девушка слегка откинула голову, подставляя шею для его жадных губ, и томный вздох вырвался из её груди. Он бросил её на мягкое покрывало, и она приземлилась на спину, издав лёгкий, сдавленный стон, который тут же перешёл в счастливый, немного хриплый смех. — Надеюсь, ты докажешь, что они не переигрывают, — выдохнула она. Парень проигнорировал её реплику, вся его сущность была сосредоточена на ней. Он навис над ней, уперев одно колено между её ног, а ладонь — в изголовье рядом с её лицом. Свободной рукой он медленно, почти с благоговением, провёл по её разгорячённой коже: коснулся уголка рта, чуть оттянул её влажную нижнюю губу вниз большим пальцем, затем перешёл на трепетную шею, открытые ключицы, упругую грудь, которую стягивал корсет. Одним ловким движением он расстегнул ненавистные застёжки и сорвал его, отбрасывая прочь. Его взгляд и пальцы продолжили исследовать её тело, словно charting a map of a newfound land*. Он провёл ладонью по гладкому, впалому животу, ощутил под рукой выступающие тазобедренные косточки и замер у края её коротких шорт. Его глаза встретились с её взглядом, ища в нём малейшую тень сомнения или отказа. Но Мэл смотрела на него сквозь полуприкрытые веки, и взгляд её, затуманенный страстью и пеленой алкоголя, был абсолютно ясен в своём желании. Она прикусила покрасневшую от поцелуев губу и едва заметно прогнула бёдра вперёд, немым движением призывая его продолжить, моля не медлить. И Себастьян не заставил себя ждать. Послушался тихий, но оглушительный в тишине комнаты звук расстёгивающейся молнии. Воздух, прохладный на её разгорячённой коже, стал новым, щекочущим предвкушением прикосновения. Его пальцы скользнули под ткань, касаясь тайной, пылающей жаром кожи, и мир для них обоих сузился до точки здесь и сейчас, где не было места словам, а были только ощущения, дыхание и нарастающая, неконтролируемая волна. Его пальцы, скользнув под ткань, коснулись самого ядра её жажды. Мелени вздрогнула, её тело выгнулось в немом крике, и она вцепилась в его плечи, чувствуя, как под её ладонями напрягаются стальные мускулы. Мир действительно перестал существовать за стенами этой комнаты. Остались только звуки: её прерывистое, сдавленное дыхание, шелест ткани, сбрасываемой на пол, и низкий, глубокий стон, вырвавшийся из его груди. Он не спешил, заставляя её сходить с ума от этого мучительного, сладкого ожидания. Каждое его прикосновение было и пыткой, и бальзамом, разжигающим внутри неистовый пожар. Он изучал каждую её реакцию, запоминал, от какого движения её зрачки расширяются, а губы сами собой размыкаются в беззвучном стоне. Его губы следовали за пальцами, оставляя влажный, горячий след на её животе, ожог на внутренней стороне бедра. — Себастьян… — его имя сорвалось с её губ не мольбой, а требованием, хриплым и нетерпеливым. — Молю, хватит, я хочу большего. Этот звук, казалось, сломал последние преграды. Он больше не был исследователем, он стал завоевателем. Сильные руки резко стянули с неё последнюю преграду, и вот они уже кожа к коже, без единой помехи. Он навис над ней, поддерживая её взгляд. В его глазах бушевала буря — темная, всепоглощающая и прекрасная. Он вошёл в неё одним точным, безжалостным движением, наполняя собой, стирая границы. Мур вскрикнула, но это был крик освобождения, крик обретения чего-то, чего ей не хватало всю жизнь. И тогда началось безумие. Его ритм был неистовым и властным, как ураган, сметающий всё на своём пути. Он не просто занимался с ней любовью, он утверждал своё право на неё, доказывал каждым движением что с ним ни одна девушка не симулировала. А она принимала всё, отвечая ему такой же дикой, животной страстью, впиваясь ногтями в его спину, встречая каждый его толчок ответным движением бёдер. Её ноги обвили его талию, притягивая его глубже, ещё глубже, туда, где стиралось всё сознание и оставалась только чистая, первобытная чувственность. Комната наполнилась музыкой их страсти: глухими ударами тел, сдавленными стонами, скрипом кровати и хриплым шёпотом его имени на её устах. Она чувствовала, как нарастает напряжение внизу живота, жаркая, неконтролируемая спираль, готовая вот-вот разорваться. И он это видел, чувствовал всеми фибрами своей души. — Смотри на меня, — приказал он хрипло, и она послушно открыла глаза, тону в его бездонном взгляде. — Только на меня. И в тот момент, когда их взгляды сцепились в последний раз перед падением, она почувствовала, как внутри всё взрывается миллиардами сверкающих осколков. Волна оргазма накрыла её с головой, вырывая из груди долгий, сдавленный крик, который он заглушил своим поцелуем. Её тело затрепетало в судорогах наслаждения, и он, сдавленно застонав, последовал за ней, изливаясь на её живот, после последнего, мощного толчка. Тишина. Гулкая, оглушительная, наполненная лишь тяжёлым дыханием и бешеным стуком двух сердец, бьющихся в унисон. Он рухнул на неё, успев перенести вес на руки, чтобы не раздавить. Они лежали, сплетённые в один мокрый, липкий, абсолютно счастливый клубок, медленно возвращаясь с небес на землю. Он мягко опустился рядом, притянув её к себе, и она прильнула щекой к его потной груди, слушая, как утихает бешеный ритм его сердца. Его пальцы лениво перебирали её волосы. Но тишина была обманчива, лишь короткая передышка в глазу урагана. Его пальцы, все еще перебирающие ее волосы, вдруг замерли, а затем с новой силой вцепились в пряди, мягко, но неумолимо оттягивая ее голову назад. Он приподнялся на локте, и его взгляд, еще несколько секунд назад томный и усталый, снова налился темной, хищной жаждой. — Мне показалось, или ты уже отдышалась? — его голос был низким, обжигающим шепотом прямо у ее уха. В нем не было вопроса, только утверждение и обещание. Прежде чем она успела что-то ответить, его руки перевернули ее с легкостью, шокировавшей ее своей непререкаемой силой. Одеяло сползло на пол. Холод воздуха на горячей коже заставил ее вздрогнуть, но следом обрушилось тепло его тела, тяжелого и влажного, пригвоздившего ее к матрасу. — Себастьян, подожди… — попыталась выдохнуть она, но ее протест утонул в подушке. Он не стал ждать. Его ладони грубо легли на ее бедра, резко приподняв ее таз и заставив встать на колени. Он занял позицию сзади, доминирующую и безжалостную. Его пальцы впились в ее плоть, оставляя красные отметины, с силой раздвигая ее, чтобы занять свое место. Один резкий, глубокий толчок — и он снова был внутри нее, заполняя до предела, и на этот раз это чувство было почти болезненным от внезапности и грубой силы. И началось снова. Но теперь это было не соитие, а неистовое утверждение власти. Его движения были не просто властными, они были жесткими, почти яростными. Каждый толчок заставлял ее тело подаваться вперед, каждый уход — с резкостью вырывал стон. Он не уговаривал и не ласкал, он брал. Ее первоначальный шок быстро растворился в новом, более диком витке желания. Сдавленные вздохи превратились в прерывистые, хриплые всхлипы. Она вцепилась в простыни, скручивая их в кулаки, пытаясь найти точку опоры в этом безумном катаклизме. — Громче, — прорычал он ей в спину, его голос был густым от напряжения. — Я хочу слышать, как я тебя трахаю. Его руки скользнули с ее бедер на талию, держа ее в стальной хватке, задавая безжалостный ритм. Скрип кровати стал яростным и протестующим, сливаясь с чавкающими, мокрыми звуками их тел. Он входил в нее с такой силой, что ее крики наконец сорвались с цепи. Она закричала. Не стон, не всхлип, а настоящий, животный, срывающийся крик, который рвался из самой глубины ее гортани. Он вырывался с каждым его движением, грубым и пронзительным. Она кричала от каждого толчка, который бил в самую ее сердцевину, от ощущения полного, тотального подчинения и невероятного, разрывающего сознание наслаждения. Слезы выступили на глазах и растеклись по щекам, но это были слезы не боли, а предельного, шокирующего экстаза. Он отвечал на ее крики низким, хриплым рычанием, его пальцы все глубже впивались в ее кожу, и его темп становился все безумнее, будто ее дикие звуки подстегивали его, заставляя сбросить последние остатки контроля. Мир сузился до мокрого чавканья, грубых ударов плоти о плоть, ее срывающихся на визг криков и его тяжелого, звериного дыхания. Он доводил ее до края с методичной, безжалостной жестокостью, и она уже не могла ничего сделать, кроме как кричать, отдаваясь на волю этого урагана. Ее крики, казалось, были тем топливом, что разжигало его ярость и страсть до белого каления. Каждый ее визг, каждый сдавленный стон он воспринимал как вызов, на который отвечал еще более мощным, еще более глубоким толчком, выбивающим из нее дух и заставляющим глаза закатываться от накатывающей волны. — Да, вот так, — его голос был хриплым, прерывистым рыком, едва слышным над грохотом крови в ушах и скрипом кровати. — Кричи для меня. Покажи всем, чья ты. Его руки, сжимавшие ее талию, отпустили ее, чтобы одной упереться в ее спину, пригибая ее еще сильнее, а другой вцепиться в ее волосы, снова оттягивая голову назад. Ее спина выгнулась в неестественно глубоком прогибе, и это изменение угла заставило его войти в нее еще глубже, больно и невыносимо прекрасно. Она взвыла, и ее пальцы судорожно впились в матрас, пытаясь ухватиться за что-то, что уже ускользнуло. Он уже не просто двигался, он наносил удары. Каждый раз, когда он входил в нее до самого конца, ее тело вздрагивало и подавалось вперед, а когда он отходил, казалось, вытягивал за собой всю ее душу. Мир перестал существовать. Не было ничего, кроме животной, влажной, громкой реальности их тел: хлопков кожи, его сдавленных ругательств, ее бесконечного, срывающегося крика и всепоглощающего ощущения, что она вот-вот разлетится на атомы. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, сигнализируя о приближающемся обрыве. Это подстегнуло его еще сильнее. Его движения стали совсем дикими, почти беспорядочными, но не теряющими своей разрушительной силы. — Кончай, — скомандовал он, и в его голосе не было просьбы, это был приказ, отлитый из стали и желания. — Кончай сейчас же. И она не могла ослушаться. Ее тело, доведенное до предела этой безжалостной атакой, взорвалось. Крик сорвался с ее губ, переходя в долгий, пронзительный, ни на что не похожий вопль, в котором смешались боль, освобождение и всепоглощающий экстаз. Судороги сотрясли ее, и она затряслась в его руках, полностью отдавшись конвульсиям наслаждения, которое смыло все мысли, оставив лишь белое, слепящее ничто. Вид ее абсолютной, безоговорочной капитуляции стал его последним триггером. С низким, гортанным рыком, который, казалось, вырвался из самой глубины его существа, он вонзился в нее в последний раз, глубоко и намертво, и его собственное тело затряслось в релаксе. Он излился в нее долгими, горячими пульсами, его пальцы впились в ее бедра так, что обязательно останутся синяки, а голова упала ей на спину между лопаток. Он рухнул на нее, своим весом придавив ее к матрасу, весь мокрый от пота, дрожащий от напряжения. Они лежали так, тяжело дыша, в гробовой тишине, нарушаемой только их хриплыми, прерывистыми вздохами и отдающимся в ушах звоном. Запах секса, пота и власти висел в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Он медленно, будто с огромным усилием, откатился от нее, позволив ей рухнуть на простыни. Ее тело онемело и не слушалось, разбитое и опустошенное. Себастьян отвернулся и сел на край кровати, проведя рукой по лицу. Его спина, напряженная и влажная, дышала ровно, но мощно. Он не смотрел на нее. Тишина между ними была тяжелой, насыщенной всем, что только что произошло, всем, что было сказано и сделано без слов. Он первый нарушил молчание, его голос был низким и хриплым, но в нем уже не было той хищной жажды. Теперь он звучал устало и… отстраненно. — Ну что, получила то, чего хотела? — Да, — тихо прохрипела девушка, куда-то в подушку — они не переигрывают и еще мне кажется, что в моём номере осыпалась штукатурка и теперь вмятина в стене. — Мелани тихо посмеялась от своих слов, представляя в голове эту картину. Себастьян медленно повернул голову, его профиль резко вырисовывался в полумраке комнаты. Уголок его рта дернулся в едва уловимой, холодной усмешке. — Осыпалась штукатурка? — Он хрипло рассмеялся, коротко и без единой нотки веселья. — Милая, это не штукатурка осыпалась. Это твой мир треснул по швам. Будет тебе напоминание о том, где твоя голодающая маленькая голова оставила свой отпечаток, пока я трахал тебя так, как ты того заслуживаешь. Он резко встал с кровати, его высокая, мощная фигура заслонила свет от окна, на мгновение погрузив Мелани в полную тень. Он наклонился, подхватил с пола свои брюки и стал натягивать их на еще влажные от пота бедра. — Ты хотела доказательств? Получила. Хотела почувствовать? Прочувствовала каждый сантиметр. Теперь твое тело будет помнить это куда лучше, чем твой пьяный мозг. Каждая мышца будет ныть завтра, напоминая о каждой минуте, когда ты была моей. Мелани попыталась приподняться на локтях, но мир поплыл вокруг, а в висках застучал тяжелый молоток похмелья. Голос ее прозвучал слабо и сипло. — Я... я просто сказала про стену... — А я просто констатировал факт, — парировал он, резко застегивая ремень. Звенья пряжки громко щелкнули, будто ставя точку. — Ты пришла сюда, бухая в дерьмо, выпрашивая внимания. Ты получила его. В полном объеме. Так что не стоит теперь строить из себя невинную овечку, шокированную последствиями. Он наконец повернулся к ней, его взгляд был тяжелым и безжалостным. Он окинул ее лежащее, разбитое тело медленным, оценивающим взглядом, от запятнанных простыней до спутанных волос. — Прими душ. Приведи себя в порядок. И в следующий раз, когда захочешь поиграть с огнем, — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в спертом воздухе, — не удивляйся, что сгоришь дотла. А теперь выметайся из моего номера. Мне нужно заказать клининг. Его слова, словно хлёсткие удары, отрезвили её. Мелани, превозмогая головокружение и физическую слабость, рывком села на кровати. Голова раскалывалась, но в груди всё сильнее разгорался пожар обиды и унижения. Она, пошатываясь, словно марионетка на ниточках, натянула на себя шорты, затем с трудом застегнула корсет, чувствуя, как каждая пуговица становится испытанием. Одеваясь, она не могла отвести взгляд от его спины, удаляющейся к двери. — Ты… ты просто ублюдок, Стэн! — выплюнула она, и в её голосе смешались ярость и отчаяние, а слёзы, уже не сдерживаемые, брызнули из глаз. С этими словами она, почти падая, выскочила из номера прихватывая обувь, хлопнула дверью так, что эхо прокатилось по коридору. На дрожащих ногах она бросилась к своей двери, её сердце колотилось в груди, словно загнанная птица. Убедившись, что никого нет поблизости, она облокотилась на дверь, пытаясь отдышаться, впуская в лёгкие спасительный воздух. Затем, с глухим стуком, она провернула ключ в замке и рухнула внутрь. Только оказавшись в одиночестве, она дала волю накопившимся эмоциям. Слёзы текли неудержимым потоком, смешиваясь с остатками пота и нежными следами его губ. Она билась головой о дверь, её крики срывались на надрывный плач. Гнев, обида, разочарование — всё выплёскивалось наружу в неистовой, животной ярости. Себастьян, услышав хлопок двери её номера, остановился. Ещё не остывший от бушующей страсти, он обернулся. Его взгляд упал на пол, где ещё лежало одно напоминание о ней – её шёлковые трусики. Он медленно подошёл, поднял их. Мягкая ткань скользнула между пальцами, храня чужой запах, тепло. Себастьян сжал их в кулаке, словно пытаясь удержать ускользающее мгновение, впитать в себя её присутствие. В его глазах на секунду промелькнула тень боли, горечи, как будто он сам был ранен. Но эта боль была быстро подавлена, спрятана глубоко внутри. С тихим, почти неслышным вздохом, он разжал кулак и бросил их в ближайшую мусорную корзину, словно избавляясь от последнего следа. Затем, так же молча, он закрыл дверь своего номера, оставляя за собой лишь тишину, пустоту и пепел разрушенных чувств.