Нож

Когда Марко, передав пост другому интенданту, возвращается в лазарет с дежурства, в палате пахнет спиртом и какими-то лекарствами. Марко никак не может привыкнуть к этому запаху, никак не может примириться с ним — это словно лишнее напоминание о боли, ранах и том, что прошедшая жизнь никогда не вернется. Запах настойчиво пробивается в ноздри, мешает спать даже в тихие ночи, а днем ​​пробуждает в сердце мутную тревогу. И все же, сейчас он куда-то отступает: застыв на пороге, Марко видит, что на кровати Астольфо сидит капитан Роланд. Марко встречает его еще в свой первый день в Ордене: белокурого рыцаря с ясными глазами, словно сошедшего со страниц сказки. Позже Мелисса, медсестра, которую приставили присматривать за Астольфо, рассказывает, что именно Роланд со своим отрядом ворвался в разграбленный особняк Гранатумов, перебил там всех вампиров и вынес едва живого Астольфо на руках. Еще в первую неделю Марко ловит его в коридорах, хватает за руку и, сбиваясь со слова на слово, спрашивает, чем он может отблагодарить за то, что Астольфо остался жив. Роланд тогда смотрит на него удивленно и растерянно, а потом отвечает, что ничего не надо, на его месте так поступил бы любой. «Любой» не беспокоился бы так о том, кого спас, хочет сейчас возразить Марко. Не приходил бы его посетить хотя бы раз в несколько дней. Не разговаривал бы, положив широкую ладонь на худое, все еще перемотанное бинтами запястье. Не пытался бы развеселить, утешить, сделать хоть что-нибудь. «Любому» Астольфо не стал бы улыбаться после всего — пока бледно и слабо, но Марко слишком хорошо понимает, насколько это гигантский шаг после того, что пришлось Астольфо пережить. Поэтому Марко нерешительно замирает на пороге палаты: меньше всего ему хочется разрушать этот миг пусть крохотной, но все же радости. Его замечают — конечно же, тренированный охотник не мог не заметить: Роланд оборачивается, машет рукой и сияет широкой улыбкой. — О, Марко, ты здесь! Ну, я тогда пойду, — он медленно поднимается с кровати. Кладет покрытую шрамами ладонь Астольфо на голову, гладит — и сердце у Марко готово разорваться от того, каким взглядом тот отвечает. — Обязательно хорошо ешь, только так ты сможешь быстрее поправиться, — говорит Роланд с напускной строгостью. — А то я слышал от Мелиссы, что в последние дни ты оставляешь обед и ужин едва начатым. Так дела не будет. — Хорошо, — смиренно отзывается Астольфо, даже не попытавшись поспорить, и Марко почему-то кажется, что это обещание он постарается обязательно сдержать. — Вот и молодец, — Роланд снова треплет ему волосы, затем выпрямляется. — Завтра на рассвете мы отправляемся на задание в Прованс, но как только вернусь, обязательно загляну тебя навестить. Астольфо бледно улыбается и снова кивает, и Роланд, взмахнув рукой на прощание, выходит из палаты. Марко провожает его долгим взглядом, затем поворачивается — и сердце мучительно колет: на лице Астольфо не остается ни тени улыбки. Все же, теперь он улыбается только Роланду. — Ваша Светлость, как вы себя чувствуете? — Марко подходит. Привычным уже движением наливает воду из кувшина на тумбочке у изголовья кровати в стакан, протягивает Астольфо — но тот лишь качает головой. — Все нормально, — его голос глухой, а взгляд снова тусклый. Как будто солнце, озарявшее его, пока в палате был Роланд, снова закатилось за тучи. Марко горько оттого, что солнцем не может стать он сам — и в то же время что-то внутри него шепчет, что теперь он не имеет права. Его не было рядом, когда все произошло. Он еще больше недели после нападения ничего не знал — пока не вернулся в особняк после осмотра заводов семьи Гранатум и не напоролся на цепи на воротах, охрану и допрос жандармов. После того, как он всех покинул во время величайшей нужды, он не имеет права чего-то хотеть и на что-то надеяться. — Марко? — зовет его Астольфо, и он вздрагивает, выныривая из раздумий. — Да, что вы хотели, Ваша Светлость? — он садится на край кровати, туда же, где раньше был Роланд — сейчас и от этого в груди скребет ощущение неправильности. Астольфо долго смотрит на него, затем опускает взгляд. Когда же наконец снова поднимает — его глаза темные, и Марко едва ли не в первый раз видит в них что-то, чего не было никогда раньше. — Когда-то отец подарил мне нож, — на втором слове губы Астольфо вздрагивают, но он быстро берет себя в руки. — Я держал его у себя в комнате в комоде до… до всего. Он мне нужен. Марко чувствует, как внутри что-то обрывается. Он помнит нож. Помнит наставления Его Светлости: «Если вампиры снова будут угрожать народу Франции, ты должен встать на его защиту». Помнит, как побледнел Астольфо, когда тяжелый металл лег в его маленькие ладони — он всегда был таким добрым и нежным ребенком, он никогда никому не причинил никакого вреда, как же можно представить его с оружием в руках, на поле боя, где повсюду боль, кровь и смерть? — Марко, можешь мне его привезти? — Астольфо смотрит на него снизу вверх, и в его глазах мрак. Нет, хочет сказать Марко. Нет. Он вам не нужен. Вы поправитесь, и мы поедем куда-нибудь далеко-далеко, где все забудется, где не будет ни вампиров, ни охотников, ни смерти, где вы сможете снова жить счастливо, как будто ничего этого никогда не было. Вам не нужно губить свою жизнь, пусть это делает кто-нибудь другой, только не вы. Только не вы. — Пожалуйста, — тихо говорит Астольфо. — Мне больше некого попросить. Марко чувствует, как начинает дрожать нижняя губа, закусывает ее и молча кивает.   На удивление, разрешение на выезд ему подписывают довольно быстро. — Вы ведь были управляющим у Гранатумов, правильно? — спрашивает священник из канцелярии, когда передает необходимые документы. — Руководство приказало, чтобы вы там проверили, все ли хорошо — ну, насколько оно может быть, конечно. Кажется, там нанимали сторожа, надо посмотреть, как он выполняет свои обязанности. А еще кто-то должен был заняться трупами — говорят, резня там была еще та, убирать, наверное, пришлось не один день. Марко чувствует, как внутри все сжимается. Каким-то краем сознания он понимает, что для Ордена это пусть и большая, но все же одна из множества трагедий, которые они видят каждый день. Для него же — это старая Матильда, которая стряпала так, словно при рождении Господь вложил ей в руку сковородку, и которой он связал несколько шалей холодными зимними вечерами. Смешливые Жизель, Аннет и Мари, которые выпрашивали у него сладкие гостинцы из поездок и соревновались, у кого будут лучше накрахмалены фартук и чепчик горничной. Чопорный Жиль, который одним взглядом мог построить молодых лакеев под своим руководством, а с Марко всегда вел себя подчеркнуто вежливо и чинно. Вдохновенный Артюр, не раз уверявший, что любой может научиться ездить верхом, нужно только немного настойчивости, «Вот, попробуйте сесть на Ромашку, она совсем смирная и кроткая, не сбросит вас с седла и не понесет, ну чего вы, как месье вашего возраста может бояться лошадей?». Шалопай Жак-сажетрус, которого Марко иногда отсылал с несложными поручениями в ближайшую деревню, обязательно дав лишнюю копеечку и приказав взять в вознаграждение что-то вкусное себе и младшим братьям и сестрам. Клод, Софи, Николя, Колетт. Лакеи, горничные, повара, садовники, конюхи. Всех их Марко знал поименно, знал, кто чем жил, у кого заболела старая мать, кто собирался жениться, а кто ждал ребенка. Они для него были как семья, которую он потерял со смертью собственной матери — и теперь все они тоже были мертвы, погибнув так страшно, в таких мучениях... — Вы слушаете? Марко вздрагивает и переводит взгляд на священника. Тот смотрит на него поверх круглых очков, и в мышино-серых глазах читается легкое осуждение. — Вам еще предстоит сверить инвентаризационные списки, — говорит таким тоном, словно повторяет уже в третий раз. — Конечно, вряд ли вы помните каждую мелочь, которая стояла в особняке — но все же если украли что-то дорогое и важное, заметите. Копии документов должны лежать в местном отделении жандармерии, там и возьмете, чтобы не таскать с собой все. — Но ведь это не один день работы, — растерянно говорит Марко, и священник тяжело вздыхает. — А вы думаете, вас просто так отпустили бы погулять, если бы вы не могли принести какую-то пользу? — в его словах прорезается раздражение. Но как же Астольфо, хочется спросить Марко. Кто будет будить его от кошмаров, пока Марко не будет в Ордене? Кто будет успокаивать, когда ночью Астольфо накроет паника? Кто будет утешать, когда воспоминания о пережитом снова накатятся и не отпустят до самого рассвета? Марко молчит, потому что и так знает ответ. Орден — не пансионат на термальных источниках в Швейцарии и даже не сиротский приют. Это военная организация, призванная уничтожать вампиров, а не исцелять разбитое на тонкие осколки сердце одинокого, никому не нужного ребенка. — Я понял. Попробую справиться как можно быстрее, — бормочет Марко, опустив взгляд. — Легкой вам дороги, — безразлично желает священник — и коротким скупым движением ставит на разрешении на выезд официальный штамп Ордена.   Окрестности особняка Гранатумов встречают его пышным цветом яблонь и слив. Май, запоздало думает Марко. На поверхности уже май, он совсем забыл об этом в катакомбах. Инвентаризационные списки в жандармерии ему выдают сразу, как только он показывает документы из Ордена — и Марко не уверен, действуют на жандармов больше они или крест, который теперь неизменно висит у него на шее. Один из жандармов узнает его и выдает: «О, так вы же тот, кого мы сперва за приспешника вампиров приняли!» — и минут пять с Марко пытаются вытрясти подробности, что там в итоге было в особняке: похоже, Орден быстро перехватил все дела, оставив жандармов в стороне. Ему удается отделаться от расспросов, сославшись на неотложные дела — Марко даже не лжет, он действительно хотел бы поскорее все закончить и вернуться к Астольфо. Но чем ближе становится особняк Гранатумов, тем слабеет решимость и больше начинают подгибаться колени. Почти к самым воротам его подбрасывает Кристоф, раз в неделю завозивший продукты для кухни в особняке. — Так ведь хорошо раньше было, — делится он, пока его гнедая Звездочка, названная так из-за белого пятна на лбу, лениво тянет телегу по грунтовой дороге. — Мороки, конечно, много — туда поезжай, с тем договорись, проверь, чтобы все свежее было, хорошее, молоко не скисло, яйца не перебились, и мясо и сыр вкусные найди, и фрукты спелые, и все остальное. Но ведь и граф платил за это все хорошо, и мне работа была, и тем, у кого я покупал. А сейчас что? Рассыпалось все, в особняке никого, у меня в кармане ветер свищет, фермеры тоже теперь ищут, кому свое добро продавать. И вот надо было графу с теми вампирами дело иметь? Может, если бы не имел и с теми охотниками не якшался, то и живой сейчас был, и нам бы, простым людям, тоже было за что жить. «Он вас защищал, — хочет возразить Марко. — Он собственной жизнью рисковал, чтобы вас не растерзали так, как в итоге растерзали его». Марко молчит, понимая, что не сможет никого убедить. Кристофу тоже надо кормить семью, у него две дочери на выданье, третья тоже скоро подрастет — и ни одного сына. Конечно, он будет думать в первую очередь о себе, а не о вельможе, которого в жизни видел всего несколько раз, да и то издалека. Ворота оказываются запертыми на тяжелую цепь, но в этот раз Марко не бьется о них в бесплодных попытках прорваться внутрь, а сразу идет вдоль ограды, к приютившейся вдалеке избушке сторожа. С первого раза ему не открывают, со второго тоже, и только когда Марко стучится в третий раз, за ​​дверью слышится скрип половиц. — А чтоб вам, сорванцы проклятые, упасть и грохнуться так, чтобы голова треснула! Сколько вы мне покоя будете не давать?! Вот сейчас сниму ремень и как вам!.. — ругательство обрывается в тот же миг, как дверь открывается. Марко замирает, внутри все подбирается. Стоящего на пороге мужчину он не узнает — видно, не из местных, никто из окрестных сел на эту работу не согласился. Человек старый, старше Марко на десяток, а то и на два лет. Его волосы пепельно-седые, серое лицо покрыто пятнами и изрезано морщинами, а из-под лохматых бровей тяжело смотрят выцветшие глаза. Мужчина одет в старую пожелтевшую рубашку и поношенную жилетку, на которой цепкий взгляд Марко сразу видит не до конца отстиранные пятна. — И кого это бесы принесли сюда? — спрашивает мужчина, и от него исходит такой запах, что Марко понимает: он пьет, и много. Марко кашляет, стараясь наскрести хоть немного храбрости на донышке сердца, затем достает заверенный орденской печатью документ. — Я доверенный Ордена охотников при Святой католической церкви и бывший управляющий состоянием Гранатумов, — говорит настолько твердо, насколько только способен. — Меня прислали для инспекции. Мне нужно попасть в особняк. Мужчина окидывает тяжелым взглядом Марко, затем документ, затем снова Марко. Мрачнеет, жует губы, и Марко почему-то только сейчас замечает темные круги под его глазами. — Нечего там смотреть, — после минуты молчания говорит мужчина. — Парк зарастает. Особняк закрыт, никто туда не ходит. Да и что там искать, пятна крови, которые не смогли отдраить? — У меня есть обязанности, и я должен их выполнить, — отвечает Марко, а сам отчаянно думает, что делать, если сторож упрется. Нет, он, наверное, может вернуться в жандармерию, оттуда по телеграфу связаться с Орденом и получить разрешение на помощь жандармов, которые отберут ключи у сторожа силой. Но это еще больше затянет его пребывание здесь. Мужчина молчит еще дольше, чем в предыдущий раз, затем, все так же не проронив ни слова, разворачивается. Идет куда-то вглубь дома, возвращается через минуту — и протягивает Марко тяжелую связку ключей. — Вот, делайте, что хотите, — говорит хмуро. — Только на ночь не оставайтесь. Иногда оттуда слышен детский плач. Дневной свет словно на мгновение меркнет, мороз пробегает по коже, и Марко вдруг до боли четко понимает — и почему мужчина пьет, и почему не нашлось на эту работу никого из местных, и даже жестокие слова Кристофа. Это для Ордена трагедия хоть и большая, но привычная — но крестьяне, как и Марко, знали тех, кто жил в особняке. Кто-то продавал туда товары, у кого-то там работали родственники, кто-то просто виделся на ярмарках и мессах — а потом часть этой привычной и размеренной жизни была безжалостно вырвана, разорвана вампирскими когтями и уничтожена, жестоко, страшно и кроваво. Конечно, они захотели держаться от всего подальше, забыть, похоронить в прошлом и жить без бремени потери, прижимающего к земле. Кто бы не захотел. Марко бросает взгляд на сторожа и видит в его глазах бесконечную усталость и глубоко затаенный страх. — Спасибо, я постараюсь сегодня закончить до заката, — говорит Марко, отворачивается и делает первый шаг в сторону запертых ворот.   Парк безбожно зарос — это Марко видит сразу: две недели — три, если считать то время, пока вампиры сидели в особняке — не могут не сказаться. Среди красивых клумб, сопровождающих главную дорогу к особняку, попробивались сорняки, раньше аккуратно подстриженные, сейчас кусты и деревья разбросали в разные стороны молоденькие ветки. Марко бредет между ними, а на сердце становится все тяжелее. Природа неуклонно берет свое, и в голову то и дело возвращается мысль: а сколько времени ей понадобится, чтобы поглотить все? Чтобы от Гранатумов не осталось ни следа, чтобы прежняя жизнь окончательно канула в Лету? Сам особняк встречает Марко темной пустотой. Часть окон на первом этаже наскоро заколочены досками — то ли стекло побилось, то ли сделали так, чтобы деревенские дети не пытались пробраться внутрь. Марко окидывает взглядом парадный вход, и колени снова начинают подгибаться. Он не имеет права сюда больше заходить, звенит в голове. Он предатель, он всех бросил, он не пришел на помощь, когда был нужен, он жил счастливо и беззаботно, пока всех, кого он знал и любил, медленно пытали до смерти. Будь он рядом, даже если бы не помог — хотя бы погиб так же и смог бы посмотреть в глаза другим на Страшном суде. Будь он рядом... Связка ключей в руке глухо звякает, и Марко вздрагивает. Астольфо выжил. У него есть Астольфо. Марко ему нужен, если он не вернется — кто будет заботиться об Астольфо? Роланд — сияющий рыцарь, словно из сказок, он и так уже сделал невероятно много. Но он не может оставаться рядом каждую ночь, не может будить от кошмаров, останавливать, когда Астольфо пытается себе навредить, и убаюкивать в объятиях. Это может только Марко, и если его не станет — что будет с Астольфо? Он закусывает губу и сильнее сжимает связку ключей. Он сможет. Он все сделает и вернется в Орден.   Парадным входом Марко так и не решается воспользоваться — открывает боковой, которым обычно заходили слуги. Под ногами скрипят доски, и Марко вспоминает, как болтал здесь, бывало, с Матильдой на солнышке, а Жак иногда пробегал мимо, словно маленький ураган, просто чтобы ее напугать и слушать встревоженное оханье, которое еще долго неслось ему вслед. Внутри темно, и Марко берет одну из ламп, которые обычно стояли на широкой полке у самого входа — они и сейчас стоят, покрытые пылью, словно безмолвно ожидая, когда их снова коснется человеческая рука, готовые по-прежнему приносить пользу, и Марко быстро хватает одну и уходит вглубь особняка, только бы не думать и не вспоминать. Его решимости хватает на одну комнату и половину коридора, а дальше луч света выхватывает на полу старые пятна крови, и тошнота, которая вяло шевелилась где-то в животе, резко подступает к самому горлу. В прошлый раз его внутрь сначала не пустили жандармы, а потом Марко узнал, что Астольфо выжил, и сам бросился в Париж, к нему. Сейчас он впервые стоит в особняке после всего — и только увидев собственными глазами следы крови как будто окончательно осознает, что же здесь происходило три недели назад. Их пытали — всех, каждого, до последней самой старой кухарки и самого маленького помощника конюха. Их истязали до смерти, на глазах у друг друга, а проживших дольше других потом добивали. Их кровь навеки въелась в доски пола, их крики впитались в стены, и странно, что сторож слышал только детский плач — Марко уверен, что ночью здесь должны стоять стон и вопли десятков несчастных душ. Он не сможет провести никакую инвентаризацию, приходит в голову следующая мысль. Не сегодня точно. Господи, да ему просто тяжело здесь стоять, какая может быть речь о том, чтобы ходить по особняку, рассматривать со списком мебель, брошенную одежду, пересчитывать украшения в ящиках и столовое серебро в буфете? Он не сможет, не сегодня, он вернется завтра и тогда... «Марко, можешь мне его привезти? Мне больше некого попросить», — слышится в голове голос Астольфо, и Марко замирает. Одно дело ему стоит сделать сейчас, приходит понимание. Не завтра, не еще когда — потом у него может не хватить решимости, а он же приехал именно за этим. Марко заставляет себя оторвать взгляд от старого пятна крови и делает шаг вперед. Он медленно проходит комнаты прислуги. Минует залы первого этажа — вот здесь организовывали чаепитие для родственников, здесь Ее Светлость часто исполняла для гостей известные арии из опер, аккомпанируя себе на клавире, а в этом кабинете Его Светлость проводил деловые встречи. Поднимается по центральной лестнице — Астольфо часто любил съезжать по ее перилам, заставляя хвататься за сердце горничных и самого Марко. Он пытается не всматриваться в пятна крови, въевшиеся в паркет и дорогую обивку диванов так сильно, что их так и не смогли окончательно вывести. Отводит взгляд от порванных портьер и следов когтей на дорогой древесине резных спинок, шкафов и столов. Орден унес тела, а нанятые им люди отмыли то, что можно было отмыть — но никто даже не пытался вернуть особняку его прежнюю роскошь. «В конце концов, кому оно нужно? — крутится в голове у Марко, когда он проходит небольшой обеденный зал на втором этаже — здесь обычно собиралась на трапезу семья, когда не было гостей. — Официальный опекун Астольфо — грандмэтр всего Ордена, он здесь точно не будет жить. Сам Астольфо, если захочет сюда возвращаться, сможет это сделать только после совершеннолетия — а до этого особняк так и будет стоять темным холодным памятником страшной трагедии, которая в нем произошла». Перед комнатой Астольфо Марко чувствует, как ноги снова начинают подгибаться. Кажется, он никогда не заходил внутрь — не приходилось — а сейчас голос внутри шепчет, что теперь он тем более не имеет права. Марко пересиливает себя, нажимает на красивую резную ручку, толкает дверь вперед — и оказывается внутри. Сюда вампиры тоже добрались, понимает Марко, когда свет от лампы выхватывает длинные кривые следы на спинке кровати. Возможно, вообще вытащили бедных детей уже из постели и поволокли вниз, к Его Светлости и Ее Светлости — когда Марко только попал в катакомбы, читал документы с расследованием, проведенным Орденом, но почти ничего оттуда не помнил. К горлу подступает клубок, Марко отчаянно оглядывается. «Я держал его в комоде», — снова всплывают слова Астольфо. То, насколько у него трясутся руки, Марко понимает лишь тогда, когда ставит лампу на комод и только с третьего раза ловит пальцами ручку первого ящика. Внутри лежат шкатулка с запонками, шейные платки, какие-то детские безделушки, тщательно сложенные вдвое рисунки — Марко узнает руку сестры Астольфо. С каждым ящиком Марко трясет все больше и больше, дыхание застревает в горле, а сердце колотится так, что, кажется, готово проломить ребра. Этого никогда больше не будет, болью прошивает грудь. Улыбающихся счастливых детей. Любящей матери. Сурового, но справедливого отца. Не будет, это отобрали, растоптали и уничтожили, больше никак не вернуть, не исправить, оно навсегда кануло в небытие. Он находит нож тогда, когда уже готов сдаться. Добротные кожаные ножны, украшенные сложным тиснением, послушно ложатся в руку, и в этот момент Марко его почти ненавидит. «Если бы только граф не имел дело с вампирами и с теми охотниками не водился...» — всплывают в голове слова Кристофа. Долгое мгновение Марко хочется открыть окно и швырнуть нож как можно дальше, куда-то вглубь заросшего парка, чтобы он потерялся между кустами и сорняками, и никто никогда его больше не нашел. Он сдерживается: слишком хорошо понимает, что этим предаст Астольфо — и даже если сможет соврать так, что ему поверят, до смертного одра не простит себе сам.   Он не может заставить себя заняться проверкой документов по инвентаризации — не в первый день своего приезда, у него просто нет на это сил. Но есть дело, которое Марко знает, что должен сделать. Когда он снова появляется на пороге домика сторожа, тот ничего не спрашивает, только окидывает долгим взглядом, и Марко видит в нем понимание — и словно тень сострадания. С его второй просьбой сторож не спорит и сразу выдает нужные ключи. До города Марко добирается уже к вечеру. Заходящее солнце золотит своими лучами металлические навершия ограды и ворота кладбища. Редкие посетители не обращают на Марко внимания, и он бредет между могилами, не чувствуя собственных ног. Усыпальница Гранатумов тонет в белых цветах, но в вечернем свете они кажутся болезненно рыжими. Марко помертвевшими пальцами открывает замок, проходит к массивной каменной часовне и заходит внутрь. Колени у него подкашиваются еще на пороге, и он тяжело оседает на землю. Внутри тоже все в цветах, сотней огоньков горят разноцветные лампадки — кому бы ни поручили уход за усыпальницей, он не поскупился. Марко чувствует, как горло сводит судорогой, из груди рвется всхлипывание. Марко обхватывает себя за плечи, сутулится и наконец срывается в тяжелые глухие рыдания. — Простите, — шепчет он, а слезы скатываются по его лицу и падают вниз, ему на колени и на холодный камень пола. — Простите. Простите. Простите. Христос на роскошном мраморном распятии, занимающем половину стены, молча смотрит на него своими печальными каменными глазами.   Когда Марко возвращается в лазарет, в палате снова пахнет спиртом и какими-то лекарствами. Сегодня Роланда нет, и Астольфо сразу бросает на него жгучий взгляд. «Ты принес?» — читается в его глазах, и Марко до боли ясно понимает, что не смог бы соврать. — Ваша Светлость, я нашел то, что вы просили, — он подходит, садится на край кровати и открывает саквояж. Достает оттуда сверток с ножом, раскрывает и протягивает Астольфо. Он похудел, с горечью понимает Марко, а под глазами залегли темные круги. Наверное, он очень мало спал из-за кошмаров и плохо ел — вряд ли медсестры стали его уговаривать так, как это делает Марко, а ночью, наверное, вообще никого не было рядом. И все же сейчас Астольфо не жалуется, а смотрит упрямо и твердо. В детских руках нож выглядит слишком большим и чужеродным, и Марко снова хочется его вырвать и выбросить куда-нибудь прочь. Он сдерживается, только пальцы переплетаются так тесно, что начинают болеть. Долгую минуту Астольфо смотрит на нож. Несмело прикасается к рукоятке, сразу забирает руку — а потом прижимает ножны к груди и сутулится над ними. «Плачет!» — успевает испугаться Марко и уже протягивает ладонь, чтобы обнять и как-то утешить, как Астольфо поднимает голову. — Я стану охотником. Как Роланд, — говорит хрипло, а в его глазах горит темный огонь, и Марко сейчас кажется: перед ним совсем не тот милый ласковый мальчик, которого он знал все эти годы — это кто-то другой, кого Марко видит впервые. Ни за что, хочет сказать Марко. Только не это. Он не позволит. Астольфо чудом выжил, ему бы долечиться и уехать куда-нибудь далеко-далеко, подальше от вампиров, охотников и их бесконечной войны, хоть на другой край земли. Забыть обо всем, оставить в прошлом, не возвращаться и не вспоминать, а жить счастливо. Астольфо смотрит упрямо и твердо, и слова застревают в горле. Его не удастся убедить, понимает Марко. Он уже решил. Кадык подпирает тяжелый комок, в глазах закипают слезы, и Марко просовывает палец под очки, чтобы их вытереть. Заставляет себя улыбнуться, накрывает своей ладонью руки Астольфо, все еще сжимающие отцовский нож. — Тогда, если позволите, я буду рядом, — говорит хрипло, и голос срывается на последнем слове. Астольфо несколько секунд смотрит на него, и Марко не может прочитать его взгляд — а потом кивает, и Марко не сдерживается и обнимает его, пряча голову у себя на груди. На этот раз он поступит правильно и будет рядом до самого конца, что бы ни случилось — и, словно освобожденное этими словами, бремя на сердце, которое поселилось там в день, когда Марко попал в катакомбы, становится немного легче.