Глюк в системе

Воздух в Цирке всё ещё звенел. Не буквально, конечно, но вибрация от того чудовищного глитча, что явил себя в тронном зале, витала повсюду. Стены изредка подрагивали, выдавая едва уловимые артефакты. Свет фонарей мерцал с подозрительной задержкой. Это было похоже на тиканье часов после взрыва бомбы — всё вроде цело, но уже никогда не будет прежним. Помни сидела на холодном полу виртуальной кладовой, вжавшись спиной в стену, которая временами теряла текстуру, становясь на секунду плоским, режущим глаз полигоном. Она обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь. Не страх. Глубже. Экзистенциальная тошнота. Тот образ… это лицо… оно не уходило, выжигая сетчатку изнутри. Она сжала веки, но увидела только искажённую гримасу чистого безумия, в котором тонули любые надежды на выход. Скрип двери заставил её вздрогнуть и резко открыть глаза. В проёме, подсвеченный мерцающим светом коридора, стоял Джекс. Его ухмылка казалась ещё более вымученной, чем обычно, маска цинизма дала трещину. В глазах, этих ярко-жёлтых дисках, плескалась не знакомая ему самому ярость и… азарт. Адреналин от только что пережитого ужаса искал выхода. — Нашла себе уютную норку, Помни? — его голос был хриплее, без привычной слащавой ядовитости. — Дрожишь как осиновый лист. Пафосно. Драматично. Надоело уже. — Уйди, Джекс, — выдохнула Помни, прижимаясь к стене сильнее. — Не сейчас. Просто… уйди. Он шагнул внутрь, дверь захлопнулась за ним с неестественно громким, цифровым щелчком. Он не сводил с неё взгляда, медленно приближаясь, как хищник, загнавший добычу в тупик. — Ага, то-то же. Все хотят, чтобы Джекс просто ушёл. Когда страшно, когда противно, когда всё идёт по пизде. — Он остановился в паре шагов от неё, глядя сверху вниз. Его тень накрыла её. — А что я при этом хочу? Кто-нибудь спрашивал? — Ты… ты хочешь получать удовольствие от всего этого, — прошептала она, отводя взгляд в сторону, на груду коробок с пиксельными текстурами. — О, самая умная! — он фальшиво рассмеялся, но смех тут же оборвался. — Нет. Мне остоебало. Мне остоебали ваши сопли, этот долбаный цирк, этот идиот Королëр с его бешенством, эта пошлая тряпичная кукла с её вечным «всё будет хорошо»! И особенно остоебало это! — он резким движением ткнул пальцем в пространство между ними, будто указывая на её страх. — Этот взгляд умирающей рыбки. Он у всех тут, блять, одинаковый! Он наклонился, уперев руки в колени, и придвинул своё лицо к её лицу. От него пахло статикой и мятой, которую он вечно жевал. — Но знаешь, что я сегодня увидел? — прошипел он почти что в губы. — Я увидел, что за этой клоунадой вообще ничего нет. Ни-че-го. Только один большой, вселенский пиздец. И это… это было самое честное, что я видел за всё время здесь. Помни попыталась отодвинуться, но за спиной была стена. Его слова, грубые и точные, как скальпель, вскрывали её собственную панику. Она чувствовала то же самое. И это было невыносимо. — Перестань… — Нет. Ты перестань. Перестань притворяться, что тебе не интересно. Что тебе не так же херово, как и мне. Что тебе не хочется забыться, — его рука резко взметнулась, и он схватил её за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы в перчатке впились в её кожу с силой, граничащей с болью. — Ты же видела. Ты поняла. Здесь нет правил. Здесь нет спасения. Есть только то, что может отвлечь. Хочешь, я отвлеку тебя? Его взгляд был гипнотическим. В нём не было ни капли ласки, только вызов и голая, животная потребность заглушить собственный ужас чужой болью, чужим наслаждением, чем угодно. Она должна была оттолкнуть его. Ударить. Завопить. Но её тело не слушалось. Дрожь не утихала, но её природа менялась. Ледяной страх начинал таять, превращаясь в что-то горячее, липкое и запретное. Его слова были ядом, но они были правдой. После того, что они видели, любая условность, любая мораль казалась бумажной ширмой, которую он так легко снёс одним движением. — Отпусти меня, — её голос звучал слабо, без веры в успех. — Скажи, что хочешь, чтобы я остался, — он приказал, приблизившись ещё на сантиметр. Его дыхание обжигало её губы. Она молчала, захваченная в ловушку его воли и собственного отчаяния. Слеза скатилась по её щеке. Он проследил за ней взглядом, затем медленно, почти с любопытством, провёл большим пальцем по влажной коже, стирая её. — Молчишь? Отлично. Значит, договорились. Его губы грубо нашли её. Это не был поцелуй. Это было заявление. Захват. Попытка заглушить внутренний крик физическим ощущением, каким бы грубым оно ни было. Помни замерла, затем её тело сдалось, ответив на этот натиск встречной яростью. Она впилась пальцами в его кожу не отталкивая, а притягивая, кусая его губы в ответ, словно пытаясь через боль передать всю свою ярость, страх и безысходность. Джекс рычал от одобрения, его руки скользнули вниз, схватили её за бёдра и с силой, против которой она не стала сопротивляться, подняли, прижав к той же холодной, глючащей стене. Её ноги обвили его талию инстинктивно. — Вот так-то лучше, — он прошипел, отрываясь от её губ и принимаясь кусать и лизать её шею, оставляя на коже отметины, которые должны были стереться через секунду, но ощущались вечностью. — Никакого выхода. Никакого смысла. Только это. Чувствуешь? Одна его рука продолжала держать её, прижимая к стене, а другой он резко дёрнул, разрывая хлипкую ткань её комбинезона. Звук порвавшейся цифровой материи прозвучал неприлично громко. Она ахнула, но не от страха, а от шока и внезапно хлынувшего огня. Его пальцы, грубые и умелые, коснулись обнажённой кожи, затем проникли внутрь, туда, где она уже была влажной от этого странного коктейля из ненависти и отчаяния. — Джекс… — вырвалось у неё стоном, когда он нашёл её клитор и принялся водить по нему жёсткими, точными кругами, не давая опомниться. — Что? Хочешь сказать, чтобы я остановился? — он насмешливо прошипел на ухо, не прекращая движений. — Скажи. Скажи, и я уйду. Буду ржать над тобой из-за угла. Это же ты хотела, да? Она не могла сказать. Её голова была запрокинута, глаза закрыты. Она видела за веками не то лицо, а вспышки кода, ошибки, статику. И его прикосновение было единственным якорем в этом хаосе, единственным, что было жёстко, реально и безжалостно. Она двигала бёдрами навстречу его пальцам, тихо постанывая, её собственные руки впились в его плечи. — Ничего? Как я и думал, — он убрал пальцы, вызвав у неё тихий стон протеста, и через секунду она почувствовала, как он освобождает себя от штанов. Его член, твёрдый и требовательный, упёрся в её промежность. — Никаких правил, Помни. Запомни это. Он вошёл в неё одним резким, разрывающим движением, выбив из её лёгких весь воздух. Боль смешалась с диким, неконтролируемым удовольствием. Он не дал ей привыкнуть, сразу начав глубочайшие, почти жестокие толчки, при каждом из которых её тело прижималось к глючащей стене. Она кричала, но не звала на помощь. Её крики были признанием поражения, капитуляцией перед абсурдом, мольбой о том, чтобы это ощущение перекрыло всё остальное. Его дыхание было тяжёлым и хриплым в её ухе. Он не говорил больше сладких гадостей, только отрывисто ругался, подчиняя её тело своему ритму, используя её как единственный доступный способ выплеснуть собственную ярость на мироустройство. Он кусал её плечо, гладил, царапал — всё одновременно, без логики, только чистая, нефильтрованная эмоция. Помни кончила первая, с тихим, надрывным воплем, вцепившись в него так, будто он был единственным, что удерживало её от распада на пиксели. Судороги её тела заставили его застоять глубже, и через несколько мощных толчков он излился в неё, прижав её к стене в последний раз и застыв с низким рыком. Тишину кладовой нарушало только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Стена за её спиной окончательно стабилизировалась, вернув себе текстуру гипсокартона. Глюк прошёл. Джекс медленно отпустил её, позволив ей сползти на пол. Его лицо снова стало маской — уставшей, но узнаваемой. Он поправил жилет и застегнул штаны, глядя на неё сверху вниз. Помни сидела на корточках, стараясь прикрыть разорванную одежду, отводя взгляд. Дрожь вернулась, но теперь она была другой — стыдной, опустошённой. Он повернулся к двери, но на секунду задержался. — Видишь? Отвлёк, — бросил он через плечо без эмоций. — До завтра, новенькая. Не скучай. Дверь открылась и закрылась. Она осталась одна в тишине, пахнущей статикой и его мятой. На полу, где она сидела, мерцал один-единственный пиксель, выпавший из текстуры. Она смотрела на него, чувствуя, как цифровое тело зализывает «ранения», стирая синяки и царапины. Внутри же всё оставалось разбитым и глючащим. Он был прав. Он отвлёк. Но выход от этого не появился. Только стало ещё страшнее. И ещё одинокее.