Жалость, альтруизм и печаль

Жизнь всегда несправедлива. Фраза «Всего можно достичь упорным трудом» тоже ложь. Понятно? И дело не в том, что ты недостаточно старался.

— «Я хочу жить в своём темпе», Ха Ван

— Зачем ты деньги тратишь? Чимин молча идёт по коридору. Игнорирует вопрос. Мама тоже больше ничего не говорит. Но это пока что. Ей есть, что добавить, просто сделает она это позже. Чимин не может знать наверняка, но смеет предположить, что ей жаль. Жаль собственного сына. Но даже с подобными предположениями Чимину больно. Каждый новый день причиняет ему новую боль. Пусть в чувствах матери Чимин не уверен, но одно он знает точно — ему искренне жаль самого себя. Походы в кафе обыденностью никогда не были. В детстве даже на праздники такая возможность выпадала редко. Так почему же сейчас, когда он уже давно зарабатывает сам, он не может ходить в места, где подают вкусную еду? Потому что нет денег, которые можно потратить на себя. Потому что все траты заранее спланированы. Почему всё-таки сходил? Потому что устал от осознания, что не может позволить себе подобную радость. Он решил, что разрешит себе один раз. И сделал это. Достал из «отложенного» и зашёл после работы в японский ресторанчик. Заказал кажущееся невероятно аппетитным блюдо, перед этим длительное время рассматривая картинки в электронном меню. Никаких закусок или десертов к нему, только стакан холодной воды, которым можно запить ужин. И это было роскошью. Маленьким и быстрым удовольствием. — Дома еду приготовить можно, он деньги тратит на кафе… Чимин смотрит в окно, сидя за рабочим столом и думая: когда же мама в последний раз была в ресторане? Вероятно… это было несколько лет назад. Юноша сидит так некоторое время, а потом всё-таки идёт на кухню. — Упрекаешь меня? — Чимин подходит к кухонному столу и оставляет на нём свёрнутые в трубочку наличные. Они плотно стиснуты тонкой денежной резинкой — той самой, которой Чимин периодически бил себя по запястью сегодняшним утром. Надевал на руку, оттягивал и отпускал. Такой вот способ причинения себе вреда после клятвы самому себе больше никогда не оставлять шрамов на теле. Резинка шрамов не оставляет, она оставляет красные полосы, которые поболят, поболят да сойдут бесследно. То, что нужно. — Это за квартиру. Как обычно, — поджимает губы и всё-таки добавляет. — Минус одна порция удона с курицей. Возмещу в следующем месяце. Наверное. Мама молчит. Перестаёт считать и откладывает купюры в сторону. Чимин снова понимает, что ему жаль. Не только себя. Её. И отца — тоже. — Возьми их. — Он кладёт руку матери на плечо. Но в глаза не смотрит, пусть и сделать это можно с лёгкостью благодаря одному росту. Да и дотрагиваться до родного человека дико — ладонь хочется одёрнуть. Чимин будто обжигается. Не принято у них в семье это — быть тактильными. Не принято у них и говорить о чувствах. И потому Чимина поражает, что в других семьях может быть иначе. У них не самые плохие отношения. Средние. Чимин с родителями секретами не делится, а родители не делятся секретами с ним. Они не разговаривают. Но вместе с тем, Чимин понимает: у родителей, кроме него, никого нет. Поэтому он должен помогать. Чимин чувствует, что должен. Когда у родителей начались финансовые проблемы, он много плакал. От родителей он никогда ничего не ждал, но ему было жаль. Ему было страшно. Накопил немного денег, собрал вещи в небольшой чемодан и ушёл. Но жизнью это было назвать нельзя. Потому что это было выживание в съёмной комнате, где были содраны обои и некогда белый потолок был заляпан жёлтыми пятнами из-за протекающей крыши. От такой жизни Чимин устал. С двумя работами шесть дней в неделю и с мизерной зарплатой. Но и от жизни с родителями он знатно устаёт. Потому что жить с ними и просто тратить деньги на себя, Чимину совесть не позволяет. В итоге остаётся с тем же, с чем оставался, когда жил один. Ему тоже нужно платить за квартиру и покупать продукты. Получше, чем одному, но всё ещё больно и тяжело. Потому что у него нет тёплого угла. Нет поддержки. Разве что… Чимин буквально подлетает к вешалке и снимает с крючка кожанку. Коротко здоровается с вернувшимся с работы отцом и проскальзывает в открытую дверь. — На улице дождь! — сообщает отец, но Чимин успевает махнуть рукой, мол, всё нормально. Зонт остаётся в рюкзаке. Рюкзак — дома. Дверь в квартиру закрывается. Чимин спускается по лестнице, он торопится, держась за холодные перила. Выходит на улицу и сворачивает к узкой тропинке между деревьями. Он думал, что густая листва спрячет его от мелкого дождя, но крупные капли с листьев спадают на куртку и неприятно бьют по макушке — снова холодно. Чимин выглядывает из-за дерева, щурится и замечает его. — Хён! — Чимин машет ладонью и подбегает. — Юнги-хён! Юнги оборачивается, и Чимин замечает в его руках две упаковки с шоколадным мороженым. Одно из них Юнги протягивает другу. — Привет, Чимин-а. Растаяло, да? Чимин мотает головой, распечатывая сладость, трогает ладонью скамью рядом. Та мокрая, садиться на такое не хочется. Потому Чимин считает лучшим вариантом пройтись до крытой веранды небольшого кафе здесь рядом. Он часто сидел там, ничего не заказывая, и никто его не прогонял. Лишь уточняли, не желает ли он чего-то из еды или напитков, но максимум, что просил Чимин за всё время, что посещал это место, — пакетированный чёрный чай. Иногда с лимоном. — Спасибо, что согласился погулять со мной. Не хотелось сидеть в четырёх стенах. — Чимин откусывает рожок. Он написал Юнги ещё днём, во время перерыва на обед, спросил, не хочет ли тот пройтись. Поболтать. А ответ получил уже дома, вечером. Короткое «я жду тебя в парке у твоего дома». — Да… Не за что. Мне в радость. Чимин едва ли не мычит от удовольствия, а после морщится — зубы от холода ломит. Но мороженое он съедает быстро. Юнги же не притрагивается к своему — несёт в руках. — Ты хотел поговорить о чём-то? — Ну… — Чимин мнёт упаковку, осматриваясь по сторонам в поисках мусорки. — Ну? — Юнги забирает из рук младшего обёртку и выбрасывает в урну со своей стороны. — Ты не подумай, я вообще-то жаловаться не хочу. Ты можешь не отвечать, я просто… Могу высказаться немного? Они доходят до кафе. Чимин заходит под крышу и падает на деревянный стул. На его спину явно будут попадать мелкие капли дождя. Юнги присаживается в мягкое кресло напротив, всё ещё сжимая в руках несчастное растаявшее мороженое, которое он даже не распечатал. — Выскажись. Чимин не жалуется, потому что сам выбрал это — сам выбрал помогать родителям. Чимин не жаловался, когда жил один и едва находил деньги на еду, он не говорил об этом, потому что сам выбрал. Юнги знает немного. Лишь в общих чертах. Не рассказывать во всех красках о жизненных трудностях — это тоже выбор Чимина. И Чимин не знает, какой ещё выбор его приведёт к счастливой жизни. Но сейчас так хочется этого — рассказать. — Завалил очередное собеседование. Снова отпросился ненадолго с работы, успел съездить в одно место. Меня… Не взяли, но причину не объяснили. Мои попытки дозвониться игнорируют. — Чимин… — Это был мой двенадцатый отклик, хён. Двенадцатая попытка найти одну нормальную работу вместо двух низкооплачиваемых. — Чимин кладёт локти на стол и растопыренными пальцами зарывается в чёлку, низко опуская голову. — С восьми до пяти я менеджер в крохотном кафе, с шести до девяти я выкладываю товар в магазине женской одежды. Работаю в не самом лучшем месте пять дней в неделю, куда меня взяли сразу же, и подрабатываю на складе в неплохом месте, куда меня не взяли консультантом, потому что я парень. Для того, чтобы консультировать девушек я не подхожу, но для работы по вечерам шесть дней в неделю на складе с бирками и отпаривателем — в самый раз. Юнги протягивает руку к другу, касаясь костяшек, и Чимин отстраняет ладони от лица. — Я ведь не такой уж и глупый, Юнги-хён. Почему у меня ничего не получается? Почему? Что мне делать? — Я думаю, что не всё зависит от нас. В наше время на самом деле не так-то просто найти работу. Понимаешь, система… — Нет, хён, — Чимин качает головой, — нет. Это было бы слишком просто, слишком просто всё свалить на систему. Знаешь, словно… Словно все, кроме меня, живут свою лучшую жизнь. А у меня не хватает сил изменить свою. Так что? Опять говорить «всем сейчас сложно»? У всех вокруг всё хорошо, а я… Такой слабый. Чувствую себя бесполезным. Я на самом деле такой? Юнги отвечает не сразу. Молчит, обдумывая чужие слова. Слабый, значит. — Ты не слабый. Ты стойкий, Чимин. Я уважаю твоё решение помочь родителям. И я… Понимаю, почему ты отказываешься принимать мою помощь. Чимин обнимает себя за плечи, цепляясь за мокрую кожаную куртку. Он бы хотел стереть тот день, когда накричал на желающего помочь хёна, когда на эмоциях отказался от поддержки грубым «я не попрошайка и не нищий». Чимин осознаёт, если бы Юнги знал абсолютно всё, он бы не остановился на том разе — предлагал помочь снова и снова. И Чимин не может быть уверен в том, что в итоге не принял бы помощь. Возможно, принял бы. Но знать наверняка нельзя. И всё же… жить вместе с хёном, как тот предлагал, но не платить за аренду? Он что, правда нищий? — Хён… — Ты старательный. На самом деле, ты очень старательный. И то, что ты называешь своими выборами, я бы всё-таки назвал вынужденными мерами. Твои решения зависели не только от тебя. Просто… Может, это только моё личное мнение. От нас зависит многое. Правда, очень многое. Но… Не всё.

Представление о том, что после «стольких-то» усилий должна быть получена «такая-то» награда, — это отправная точка страданий. Вознаграждение не всегда соответствует проделанной работе. Мы получаем меньше или больше, а иногда вообще ничего. Как ни прискорбно, это правда.

— «Я хочу жить в своём темпе», Ха ван

— Хочешь сказать, что это не я неудачник, а «так получилось»? Так получилось, потому что не всё зависит от нас? Как тогда вообще можно жить? Скажи мне, хён. Почему я так много работаю, но не могу ничего изменить? Почему все могут, а я нет? Почему меня недостаточно? — Чимин, я… Тихий стук каблуков официантки. — Извините, Вы готовы сделать заказ? Чимин молчит, глядя на лежащий напротив него заламинированный лист меню. Дизайн не очень красивый, Чимин всегда замечал. Цвета абсолютно не сочетаются, композиция заметно хромает. Внешний вид меню, откровенно говоря, плохой. — Да. Можно, пожалуйста, два шоколадных коктейля? — Юнги переворачивает меню, указывая официантке на молочно-шоколадные напитки. Когда Юнги замечает краем глаза, что Чимин выпрямляется, уже тянет руки и хочет забрать меню, хочет начать возражать, он настойчиво повторяет, чтобы у девушки точно не возникло сомнений: — Два. Счёт общий, оплата будет картой. Приветливо улыбающаяся девушка кивает и записывает заказ в свой маленький блокнот с мятыми от частого использования краями страниц. Спрашивает, нужно ли принести что-нибудь перекусить, называет время ожидания и уходит в здание, вновь тихо постукивая своими короткими каблуками. Чимин смотрит ей вслед и сжимает кулаки под столом. — У всех моих знакомых иная жизнь, — снова делится Чимин. — Они ходят в кафе. Они путешествуют. Покупают себе красивые вещи. Дарят друг другу дорогие подарки. И радуют себя абсолютно не нужной ерундой, даже той, которая просто будет в дальнейшем собирать пыль на полках. А я… Я жил один и выпивал на ужин стакан молока. Ставил на полу тазы во время дождя — прямо под жёлтыми пятнами на потолке, потому что я знал, откуда будет течь вода. Я варил на обед дешёвую лапшу, самую дешёвую, которая была в магазине, но всё равно делил одну порцию на два раза. Разламывал её перед варкой и часть оставлял в пакете, чтобы было удобнее. Я работал на двух работах, но не переставал вечерами отглаживать свою рубашку работающим через раз утюгом. Ходил в ней на собеседования, каждое из которых заканчивалось отказом. Искал через интернет способы заработка и много рисовал по ночам, думал, может, что-то с творчеством получится, регистрировался на биржи для фрилансеров. А с родителями… Не слишком многое меняется. Условия лучше. Но я всё ещё не могу радовать себя какими-то базовыми для многих вещами. Я не могу жить с родными, смотреть на то, как им трудно, а деньги тратить на себя. Поэтому помогаю. И снова остаюсь ни с чем. Снова не могу себе позволить то, что позволяют люди вокруг. У всех всё хорошо, кроме меня. Отписался практически от всех в социальных сетях, лишь бы не видеть.

Кажется, будто все вокруг уже нашли своё место, добились чего-то, движутся вперёд и только я постоянно испытываю тревогу оттого, что стою на месте.

— «Я хочу жить в своём темпе», Ха Ван

— Тебе кажется, Чимин. У всех есть свои сложности. Просто о них не говорят. Умалчивают. Ты ведь не говоришь о своих проблемах? Не транслируешь на большую аудиторию? — Чимин мотает головой. — Ты даже мне не говорил этих подробностей. Не говорил о том, что делишь эту чёртову порцию лапши на два раза, лишь бы не остаться голодным. Чимин вздыхает, когда слышит злость в чужом голосе. Он боится посмотреть на лицо старшего, потому что не хочет разглядеть злость ещё и в глазах напротив. Он слишком хорошо знает Юнги, а потому представляет, как негатив плещется в его взгляде. Но наружу не выходит. Проблем с контролем эмоций у Юнги никогда не было, та же злость в голосе — тихая. Чимин знает, что хён никогда не повысит на него голос. И Чимин стыдится себя, потому что он кричал на Юнги в прошлом. И не один раз. Принявшая немногим ранее заказ девушка подходит к столу с круглым подносом, ловко удерживая его в одной руке. Юнги помогает официантке, ставит один из бокалов самостоятельно и прикладывает карточку к протянутому терминалу. Чимин замечает, что чек пропечатывается с синей полосой, отмечая про себя, что, наверняка, лента в устройстве скоро закончится. — Я думаю, всё дело в старте. Разный старт, Чимин. Но это не то, что определяет успех человека или всю его дальнейшую жизнь. Выход будет. И если ты согласишься принять мою помощь, она у тебя будет. Ты говорил, что у родителей нет никого, кроме тебя, а у тебя нет никого, кроме них. Но не забывай о том, что я всегда буду стоять за твоей спиной. Как твоя семья. Как твой хён. Чимин-и, — мягко обращается Юнги. — Я не могу дать тебе ответ, как ты должен прожить свою жизнь. Но прямо сейчас постарайся замедлиться. Хотя бы чуть-чуть. Продолжай искать работу, но не торопись. И ты… Ты не подумай, что я обесцениваю твою ситуацию или указываю как жить, ты можешь выбрать сам. Но… Уволься с подработки. Не ходи в магазин по вечерам. Дай себе отдохнуть. И помогай родителям в меру своей возможности. Не нужно самопожертвования. Не нужно «из последних сил». Оставляй силы на себя. И осознай, что ты не обязан мгновенно добиваться успеха в чём-то. Ты найдёшь работу, я уверен, хорошее место, просто позже. Ты не обязан отдавать своим родным всё, что у тебя есть. Ты не обязан перерабатывать. Даже ради близких. Я понимаю, что твои родители никогда не хотели причинить тебе вред, поэтому ты так рвёшься помочь. Но ты не должен страдать. — Но я… Стараюсь не страдать. — Чимин берёт трубочку, перемешивая напиток, водит по дну. — Видишь, я даже не заливаюсь слезами сейчас. Если я не буду много работать, я не смогу помогать родным. Если я не буду перерабатывать, я не смогу жить самостоятельно. Поэтому я должен. Я не могу уволиться с подработки. — Не обманывай ни меня, ни себя. Ты страдаешь. Плачешь внутри. И жалеешь себя. И хочешь, чтобы другие пожалели. Дождь, кажется, прекращается. Но Чимин продолжает чувствовать холод, который пробирается под его мокрую куртку. Кожа покрывается мурашками, зубы стучать начинают. Возможно, стоило зайти внутрь. Чимин знает свой ответ, он знает, что жалеет себя. Но произнести не может. Не сейчас. — Ты ведь поэтому сейчас со мной делишься этим? Хочешь, чтобы погладили по голове. Ты знаешь, что ты сильно мне нравишься. И что я не откажу тебе в этом: и выслушаю, и пожалею. Я ведь знаю, что тебе советы мои не нужны. Ты задаёшь мне вопросы, но тебе не нужны ответы. Ты нуждаешься в ином. Чимину кажется, что он вообще не дышит. Смотрит в стол, не шевелясь, он уже перестал играться с трубочкой. — Хён, я не… Нет… Юнги признался в чувствах не так давно. В парке поздним вечером, признался, держась за маленькие руки. Напуганный из-за признания Чимин не знал, что ответить. Будет ложью сказать, что хён ему не симпатичен. И это не привычка и не дружеская привязанность. И Чимин очень сильно хочет быть рядом. Но есть ли что-то, что он может дать этому человеку? Кроме «хён, ты мне тоже нравишься, но я пока не готов к отношениям», Чимину сказать было нечего. У Юнги в кармане была красная бархатная коробочка с серебряными гвоздиками, а у Чимина не было ничего. Чимин был честен, не стал врать, что Юнги ему не нравится. Юнги бы всё равно не поверил, он не дурак и всё видит — у них взаимные чувства. Но в понимании Чимина для отношений этого мало. Вот только подарок Юнги всё равно отдал. Сам вложил в небольшую ладонь крохотную коробочку. И на этот раз Чимину на самом деле хочется плакать. Но уже не внутри. Он всхлипывает, больше ничего не говорит и на своего хёна не смотрит. Чувствует себя маленьким провинившимся ребёнком. Потому что Юнги прав. Чимин не знает, нужны ли ему советы, вообще не знает, нужно ли ему что-то конкретное, кроме абстрактных фраз вроде «ты молодец» и мягких поглаживаний по голове. И быть может, это на самом деле нельзя назвать правильным, но ему нужно это. Немного тепла. И только после этого подумать над тем, что ему делать дальше. Юнги встаёт и обходит стол, наклоняясь и обнимая младшего. — Х-хё-ён… — Это не в упрёк было, Чимин. Прости меня за резкость. Прости. — Юнги гладит по голове. — Я тебя ни в чём не упрекаю… — повторяет успокаивающе, продолжая стоять, согнувшись, и успевает оставить поцелуй на тёмной макушке до момента, как Чимин встаёт и обнимает в ответ. — Мне стоило быть мягче с тобой. Просто больно осознавать, что ты проживаешь это. И всё же, я очень хочу тебе помочь, если есть что-то, что ты можешь доверить мне. Юнги поглаживает волосы на затылке, перебирая их. Те немного влажные после дождя, это едва ощутимо. Чимину сейчас холодно. Холоднее, чем когда-либо. И он может найти тепло не в здании кафе, а в объятиях хёна. — Уже помог. Побыл со мной рядом. Дождь начинается снова. Барабанит по крыше сильнее в несколько раз. Из-за усиливающегося ветра всё больше капель попадают на не очень хорошо защищённую от погодных условий веранду. Сидения и столы мокрые. Холодные капли попадают на куртки, открытые руки и щёки. И вообще, какой дурак додумался ставить мягкие кресла сюда?.. Юнги не разрывает объятий, похлопывая младшего по спине. — Стыжусь своей жизни. Ничего не сделал к своим двадцати четырём, ничего не добился. И может, проблема даже не в том, что родителям не могу помочь нормально. Я самому себе помочь не могу. Я так стараюсь, каждый день стараюсь, я много работаю, но я ничего не могу изменить. Если это не бесцельное существование, то что?

Я просто хотел бы, чтобы в нашем обществе существовало разнообразие в способах заработка и образах жизни.

— «Я хочу жить в своём темпе», Ха Ван

— Период, — отвечает Юнги. — Это просто период. Сложные дни не будут длиться всю твою жизнь. Просто подумай над моими словами: не нужно переусердствовать. Твои родители ведь могли жить без тебя как-то, разве нет? Они справлялись. Ты не должен отдавать всё, что у тебя есть, тебе не нужно стыдиться того, что не можешь прыгнуть выше головы прямо сейчас. Ты ещё найдёшь хорошую работу, будешь заниматься своим любимым делом. Я знаю, что ты очень хорошо рисуешь, знаю, что сможешь связать жизнь с этим. Просто сейчас… Не стесняйся просить помощи. Не бойся принять мою помощь. Если есть что-то, что я могу сделать, просто скажи мне. И я постараюсь что-нибудь придумать. Ты справишься. Чимин вздыхает. — Спасибо, хён. Можно попросить тебя? — Конечно. — Я не буду просить тебя обещать мне, что всё будет хорошо… Но, можешь, пожалуйста, сказать мне это сейчас? Скажи, что всё будет хорошо. Скажи, что всё наладится. Юнги не перестаёт похлопывать Чимина по спине. Его не нужно просить второй раз. И назвать ложным обещанием это нельзя, Юнги уверен, что всё на самом деле будет так. Всё будет в порядке, просто позже. — Всё обязательно будет хорошо. Не сразу. Но спустя время — точно. И я готов пообещать. Всё будет хорошо, — шепчет, повторяя, — всё будет хорошо.

Каждый живёт в своём темпе. Попытка это изменить, чтобы не отставать от других, может принести много боли, а признание собственной скорости — сделать жизнь особенной. Уникальной.

— «Я хочу жить в своём темпе», Ха Ван