Утопленник

      От тишины хотелось заткнуть уши, ведь она — продолжение крика. Его собственного, Цзян Чэна, крика, который сорвался с губ несколько мгновений назад и теперь бился о стены и затихал в спёртом воздухе, медленно умирая.       Вэй Усянь неподвижно стоял напротив. Только грудь вздымалась чуть чаще обычного, выдавая, что он тоже дышит. Что он живой. И эта его жизнь была самой большой несправедливостью во всём проклятом мире. Эта его жизнь, пропитанная тёмной энергией, чужой болью и насмешливым, всепрощающим безразличием к самому себе, была оскорблением памяти.       Оскорблением Цзян Чэна.       Он смотрел на Вэй Усяня, и где-то глубоко внутри ворочался слепой, тучный зверь, в чьих жилах текла совсем не кровь. Зверь просыпался нечасто, но каждый раз его пробуждение грозило разрушить всё, что Цзян Чэн с таким отчаянным трудом отстраивал из ничего. И будил этого зверя всегда один и тот же человек. Своим смехом или молчанием. Своим существованием.       Вэй Усянь чуть склонил голову, и чёрная прядь волос упала на бледное лицо, скрывая глаза. Губы тронула улыбка. Та самая, которая злила Цзян Чэна больше всего на свете. Не весёлая и не наглая, не та, что являлась предвестником очередного безумия. Нет. Эта улыбка другая.       Улыбка павшего, что в пламени обрёл покой.       — И это всё? — Голос Вэй Усяня казался слишком тихим и почти безжизненным. — Ты закончил?       И зверь внутри Цзян Чэна взревел.       Если бы можно было утонуть в человеке, Цзян Чэн захлебнулся бы Вэй Усянем ещё в детстве. Утонул бы в его смехе, в запахе, в его невозможных идеях, в самой его сути. Он бы позволил этой воде заполнить лёгкие, сдался бы течению и ушёл на дно без единой попытки выплыть.       Но в людях не тонут.       От них сходят с ума.       Ими болеют.       Их ненавидят.       И Цзян Чэн ненавидел.       Он ненавидел так сильно, как только может ненавидеть человек, чьё сердце было вырвано, растоптано, а потом вложено обратно в грудную клетку — не для того, чтобы жить, а для того, чтобы вечно помнить о пустоте. Он ненавидел за то, что тот ушёл. За то, что умер. Ненавидел за то, что вернулся. Ненавидел за то, что вернулся не тем. Не его. Не Вэй Ином из Пристани Лотоса, а Вэй Усянем, от которого пахло кровью и тьмой. Ненавидел за то, что, глядя в чужие глаза, всё ещё видел того мальчишку, который обещал ему всегда оставаться рядом.       Ненависть была единственным, что осталось.       Единственным мостом над пропастью, что разверзлась между ними.       Мостом, по которому можно идти, только если не дышать.       Только если не думать.       Только если ненавидеть.       Шаг. Ещё один. Он видел, как расширились зрачки в глазах напротив. Видел, как дрогнули уголки его губ. Вэй Усянь не отступал. Никогда не отступал. Упрямый, невозможный, сводящий с ума идиот.       Цзян Чэн вскинул руку, пальцами впиваясь в ткань тёмных одежд на чужой груди. Рывок. Тело, другое, пугающе-лёгкое, подалось вперёд. Удар спиной о стену. Вэй Усянь коротко выдохнул, но не издал ни звука. Только смотрел. Прямо в душу. В самое сердце ревущего зверя.       — Повтори, — прохрипел Цзян Чэн. — Повтори то, что сказал.       Вэй Усянь молчал. В его серых глазах плескалось что-то похожее на вызов. Или на смирение. Цзян Чэн не мог понять. Не хотел понимать. Ему нужно было только одно — сорвать с него эту маску спокойствия. Разбить её вдребезги. Увидеть под ней хоть что-то живое. Боль или страх. Или, быть может, сожаление.       — Ты оглох? — Он встряхнул его, вжимая в стену сильнее.       В воздухе неожиданно запахло грозой. Той самой грозой, которая всегда бушевала внутри Цзян Чэна, когда Вэй Усянь находился слишком близко.       — Нет, — горько усмехнулся тот. Горячее дыхание опалило щёку. — Ты никогда не заканчиваешь, А-Чэн.       И это стало последней каплей.       Ненависть, боль, страх за него, страх потерять его снова, ярость на его упрямство, на его саморазрушение — всё это смешалось в один тугой, душащий ком и ударило в голову.       Раненый зверь внутри зарычал, и Цзян Чэн, подавшись вперёд, впился в губы Вэй Усяня.       Отчаянная попытка заткнуть. Заставить замолчать навсегда. Он целовал грубо и грязно, сминая губы и кусая их до крови. Почувствовал, как Вэй Усянь замер на одно бесконечное мгновение, а потом напрягся всем телом, готовый сопротивляться. Но сопротивления не последовало. Вместо этого Цзян Чэн почувствовал, как его пальцы неуверенно, почти невесомо, коснулись предплечий. Не отталкивая. Не притягивая. Просто касаясь.       Мир раскололся.       Зверь внутри взвыл от голода. От жажды. Цзян Чэн отстранился, чтобы вдохнуть, и посмотрел на лицо напротив. Прикрытые глаза, дрожащие ресницы, искусанные, припухшие губы с проступающими на них каплями крови. Его крови. И в этот момент ненависть стала чем-то другим. Чем-то страшным.       Она обратилась в то самое запретное. В желание обладать. Присвоить. Чтобы все знали. Чтобы он сам, этот невыносимый, ускользающий, как вода сквозь пальцы, человек, знал, кому принадлежит. Кому всегда принадлежал.       Цзян Чэн снова накрыл его губы своими, но на этот раз поцелуй вышел иным. Не менее яростным, но более глубоким. Голодным. Он требовал ответа, и, не получив его, брал силой. Вэй Усянь тихо застонал ему в рот, и в этот момент Цзян Чэн пал.       Он отпустил ворот ханьфу, путая пальцы одной руки в длинных чёрных волосах, сжимая, заставляя Вэй Усяня запрокинуть голову. Другую руку опустил ему на пояс, прижимая его к себе так плотно, что ощутил, как бьётся чужое сердце. Или это его собственное колотилось так, что готово было проломить рёбра.       Он с трудом оторвался от его губ и вжался носом в шею. Вдохнул запах. Запах лотосов, который, казалось, въелся в саму кожу Вэй Усяня с детства и остался с ним даже в другом теле, смешанный с новым, чужеродным — с запахом пыли, какого-то старья и едва уловимой, сладковатой вонью тлена. Запах его нового пути.       И ярость вернулась.       Цзян Чэн припал губами к бледной коже на шее там, где бился пульс.       — Мой. Ты мой. Слышишь?       Он не ждал ответа. Он впился зубами в это место. Не как любовник, оставляющий следы страсти, а как хищник, рвущий добычу. Он хотел причинить боль. Хотел, чтобы эта боль стала тем, что удержит Вэй Усяня в этом мире. Рядом с ним. Он чувствовал, как тот вздрогнул всем телом, как пальцы, до этого касавшиеся предплечий, теперь вцепились в него мёртвой хваткой, ногтями царапая ткань и кожу под ней. Вэй Усянь терпел.       Цзян Чэн вскинул голову, тяжело дыша. На мягкой коже расцветал багровый синяк, по краям которого алели следы от зубов. Он смотрел на то, что сотворил, и в груди поднималась яростная волна собственнического удовлетворения.       Вот.       Вот доказательство.       Знак.       Клеймо.       Но этого мало.       Он снова и снова припадал к его шее, оставляя красные отметины на бледном холсте. Рвал на нём одежду, обнажая ключицы, плечи, и продолжал своё дело, помечая каждый доступный участок кожи. Он хотел покрыть его собой. Стереть все следы другого мира и другого пути. Заменить запах тлена своим собственным. Запахом свежести после грозы. Следами отчаянной, больной любви.       Вэй Усянь молчал. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Он тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, и продолжал дрожать. То ли от боли, то ли от чего-то ещё. Цзян Чэн не знал. Он лишь чувствовал, как под его руками трепещет чужая жизнь. Такая хрупкая. Такая упрямая. Он целовал ключицы, спускаясь всё ниже, к груди, и вдруг почувствовал на своих волосах ладонь.       Вэй Усянь дрожащими пальцами неуверенно коснулся его затылка. Не отталкивая. Наоборот. Слабо, почти невесомо прижимая ближе, словно давая молчаливое разрешение. Словно прося о большем.       И Цзян Чэн сошёл с ума окончательно.       Он поднял голову и снова посмотрел ему в лицо. Вэй Усянь открыл глаза, в его взгляде больше не было ни вызова, ни смирения. В его глазах стояли слёзы. Вэй Усянь моргнул, и они сорвались с ресниц, прочертив влажные дорожки по вискам прежде, чем исчезнуть в волосах. Губы опять тронула та самая улыбка.       — Ненавидишь? — Прошептал он, и его голос дрогнул.       — Ненавижу, — выдохнул Цзян Чэн.       Он не лгал. Он ненавидел за слёзы. Ненавидел за улыбку. Ненавидел за то, что Вэй Усянь позволял делать с собой. За то, что не боролся. За то, что сдавался так легко и так пóлно, будто только этого и ждал. Как будто знал, что Цзян Чэну это нужно.       Нужнее воздуха.       — Ненавижу, — повторил Цзян Чэн, и на этот раз губами коснулся мокрой дорожки от слёз на виске. Солёный поцелуй. Горький. — Ненавижу тебя больше всех, Вэй Усянь.       Он целовал его веки, лоб, щёки, подбородок, пытаясь запомнить и впитать в себя каждую черту лица. Его поцелуи отчаянны, порывисты. Похожи на агонию. Агонию утопающего, который из последних сил пытается удержаться за воду — ту, что его же и убивает.       Вэй Усянь больше не дрожал. Обмяк в объятиях, его тело стало податливым, послушным. Он подчинялся каждому прикосновению и каждому грубому поцелую. И это подчинение оглушало. Кричало громче любых слов.

      Я твой.

      Делай со мной, что хочешь.

      Только не отпускай.

      Цзян Чэн прижимал Вэй Усяня к себе, зарывшись лицом в его волосы, и дышал, дышал, дышал. Пытался надышаться им на всю оставшуюся жизнь. Жизнь, в которой его, Вэй Усяня, скорее всего, не будет.       Внезапно тот шевельнулся. Медленно, опасаясь, поднял руки и обнял Цзян Чэна за шею. Крепко — так, как обнимал в далёком детстве, когда боялся грозы. Уткнулся лицом в плечо, и тот почувствовал, как одежды намокают от чужих слёз.       Они стояли так вечность. Два сломленных человека посреди руин своего мира, вцепившиеся друг в друга, как в последнее, что осталось настоящего. Не было ни правых, ни виноватых. Только два мальчика, которые потеряли всё, кроме друг друга. И даже эту последнюю связь они умудрились превратить в поле битвы, усеянное острыми осколками обид и недосказанности.       — Прости, — едва слышный шёпот около уха.       Цзян Чэн не ответил. Что он мог сказать? «Прощаю»? Ложь. «Я тоже виноват»? Правда, но правда сейчас не нужна.       Правда сломает. Правда всегда всё ломает.       Он лишь сжал Вэй Усяня в объятиях сильнее.       Чувствовал, как часто бьётся его сердце. Чувствовал хрупкость его тела. И понимал, что не может сделать и вдоха. Цзян Чэн не смог его удержать. Не смог защитить. Не смог спасти. Всё, что он мог — это оставлять на его теле следы, словно дикий зверь, метящий свою территорию перед тем, как её отнимут, в жалкой попытке доказать самому себе, что он ещё хоть что-то контролирует.       А он никогда ничего не контролировал, когда дело касалось Вэй Усяня. Это Вэй Усянь контролировал его. Своим присутствием. Своим отсутствием. Жизнью. Смертью. Он — стержень Неба и Земли, вокруг которого крутился мир Цзян Чэна, но ныне этот стержень треснул, и равновесие нарушилось.       Цзян Чэн медленно, с огромной неохотой, отстранился. Ровно настолько, чтобы снова заглянуть ему в глаза. Они покраснели от слёз, но Вэй Усянь больше не плакал. Он смотрел в ответ с такой бездонной тоской, что у того заныло в груди.       — А-Чэн… — начал он, но Цзян Чэн прижал палец к его искусанным губам.       — Молчи.       Не нужно слов.       Слова всё испортят. Слова всегда всё портят.       Слова — это ложь из оправданий и обвинений.       Он опустил взгляд на его шею, на плечи. На злые цветы, распустившиеся на коже. На отчаяние, ставшее плотью. Они ужасны, отвратительны. Но тем не менее, они — самое искреннее, что когда-либо могло случиться: крик души, выведенный на чужом теле.       Цзян Чэн протянул руку и осторожно, самыми подушечками пальцев, коснулся одного из потемневших следов на шее. Вэй Усянь вздрогнул, но не отстранился.       — Больно?       Тот покачал головой. Затем, после небольшой паузы, кивнул. А потом снова покачал. И Цзян Чэн понял: боль физическая — ничто по сравнению с той, что жила внутри них обоих.       Он медленно убрал руку. Разжал объятия. Сделал шаг назад.       Пропасть снова разверзлась.       Вэй Усянь стоял, опустив голову. Растрёпанный, с распахнутой одеждой, с искусанными губами и изуродованной шеей, он выглядел побеждённым.       Но Цзян Чэн знал, что сам проиграл.       Потому что смотрел на Вэй Усяня и понимал, что так и будет тонуть. Всю свою жизнь, каждый её день будет видеть эти следы в своих кошмарах, просыпаться с привкусом его крови на губах и чувствовать фантомную боль в пальцах, которыми сжимал его волосы.       Он развернулся, чтобы уйти. Ему нужно было уйти.       Нужно дышать.       Жить дальше.       Ненавидеть.       — Цзян Чэн!       Он замер, не оборачиваясь.       — Не уходи, — тихо, но настойчиво произнёс Вэй Усянь. Не умоляя и не прося. Приказывая.       И Цзян Чэн подчинился.       Но не обернулся, а просто остался стоять спиной к нему, слушая тишину, которая снова заполняла пространство.       Зверь глубоко внутри затих.       Цзян Чэн тонул. Медленно и неотвратимо погружаясь в тёмные, тёплые воды по имени Вэй Усянь. И перестал бороться с течением.       Потому что разучился дышать на суше.