Сотни оттенков твоей защиты

Эйнсли неспешно шагает вдоль парапета набережной. Малкольм в который раз не отвечает на звонки, но это не повод отказываться от привычной прогулки. Раз ее брат так занят погоней за преступниками, Эйнсли пройдется одна и получит удовольствие от умиротворяющего вида, горячего сливочного рафа и размеренного перестука дождя по куполу зонта, пробивающегося сквозь музыку в наушниках. Малкольм несется по набережной, расталкивая прохожих. Легкие горят, мокрые волосы лезут в глаза, рубашка липнет к телу, пропитанная потом и дождем. Он лихорадочно ищет глазами сестру, но за пеленой дождя и мозаикой разноцветных зонтов никого не разглядеть. Лишь одного человека Малкольм не теряет из виду – не вправе потерять из виду – того, кто идет за жизнью Эйнсли. Малкольм должен успеть. Должен. Должен. Должен. Эйнсли останавливается у парапета. Медленно допивает кофе, задумчиво глядя на воду. Слегка покачивает головой в такт музыке. Озирается в поисках урны, выбрасывает смятый стаканчик. День кажется мирным и уютным. Наемник взводит курок, и Малкольм наконец видит его мишень. Эйнсли стоит к ним полубоком, не замечая надвигающейся опасности. Малкольму кажется, будто пространство и время перестали существовать. Есть только он и его цель. И он ее достигает. Вихрем проносится последние десятки футов, едва касаясь ногами земли. Выворачивает сжимающую пистолет руку. Раздается выстрел. Малкольм бросает взгляд на Эйнсли, и лишь убедившись, что она цела, позволяет себе почувствовать боль: по правому плечу будто каленым железом прошлись. Запоздало доходит: пуля попала в него, не в нее. От облегчения хочется рассмеяться, но дело еще не завершено. Эйнсли еще не в безопасности. Вывернув чужую руку до хруста в суставе, Малкольм вырывает у наемника пистолет. Тот воет от боли, но тут же выхватывает нож здоровой рукой. Поглощенный тревогой за сестру, первые удары Малкольм блокирует из рук вон плохо. Нож проходит по касательной, на одежде Малкольма один за другим распускаются кровавые цветы. Предплечье, бедро, рёбра. «Соберись!» – мысленно рычит себе он. Не с первой попытки, но ему всё же удается выбить оружие. Они оба валятся на землю, сцепившись врукопашную. В миг тишины между двумя песнями врывается перепуганный гомон толпы. Как истинный репортер, Эйнсли цепко оглядывается вокруг в поисках сюжета. Оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее брата впечатывают грудью в парапет. Малкольм слышит, как хрустят его рёбра, но стойко игнорирует боль. Сейчас главное – защитить Эйнсли. Он выворачивается из захвата – и встречается с перепуганным взглядом ореховых глаз сестры. Как давно она наблюдает за дракой? Непродуктивная, неуместная мысль – и всё же она на мгновение задерживается у Малкольма в голове. Он слишком привык заботиться о своей младшей сестренке, опекать ее и беречь от всех бед, охранять от всех страхов. (Быть может, из-за этого она и выросла чересчур бесстрашной…) Взгляд Эйнсли придает ему сил. Извернувшись, Малкольм с силой бьет противника головой о парапет. Тот тряпичной куклой оседает наземь. Воет полицейская сирена. Они оба не помнят, как одолели разделяющее их расстояние, как не запутались в собственных ногах. Малкольм бережно обхватывает Эйнсли за плечи, обеспокоенно заглядывает в глаза: – Ты цела? – Д-да, – дрогнувшим голосом отвечает Эйнсли. Ореховые глаза смотрят шокированно и потерянно. Малкольм осторожно гладит ее по щеке окровавленной рукой, спохватывается, пытается стереть свою кровь с ее лица, в итоге пачкает лишь сильнее, но Эйнсли прижимается к его ладони так доверчиво, что ему не хватает решимости убрать руку. Так они и стоят: Эйнсли – под зонтом, Малкольм – под холодным ливнем. Дождь и кровь смешиваются на его рубашке, расплываясь водянисто-багровыми пятнами. Мгновение они смотрят друг на друга. А потом Эйнсли с тихим всхлипом бросается на шею брату, обнимает его руками и ногами, цепляется за него так крепко, будто от этого зависит ее жизнь. Боль выстреливает по всему телу, от трещин в ребрах до кончиков пальцев израненных рук. Малкольм на миг зажмуривается, пропуская вздох, но Эйнсли держит так крепко, что даже если она сама перестанет держаться – не упадет. Теперь зонт укрывает их обоих. Малкольм целует сестру в макушку, слегка покачивается из стороны в сторону, не обращая внимания на жаркие волны боли. Так он успокаивал Эйнсли в детстве, когда ей было грустно или страшно. Это помогает и сейчас. Напряженные мышцы Эйнсли слегка расслабляются, руки перестают так судорожно сжиматься на плечах брата, скрещенные на его талии ноги тоже чуть ослабляют хватку, и Малкольм наконец может вздохнуть. – Всё хорошо, – шепчет он, – я с тобой. Эйнсли уже почти не держится за него, всецело доверяясь рукам брата. И Малкольм держит.