Что не так с посылом «Атаки Титанов»?

      Суть парадокса, который заметила моя подруга при детальном изучении манги: в мире АоТ правила войны и базовой гуманности работают не как защитный механизм для всех, а как асимметричное оружие. Для персонажей, которые ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верят в эти правила (или следуют им по природе своей), они становятся СЛАБОСТЬЮ. Солдаты Разведкорпуса, следуя принципу различия («ребёнок/гражданский? не стрелять!»), в итоге подставляют себя под пулю. Охрана в тюрьме, оказывая помощь «больной» пленной (Габи), попадает под её атаку. Для тех же персонажей, которые ЦИНИЧНО ИСПОЛЬЗУЮТ эти правила, они становятся СИЛОЙ. Габи использует статус «ребёнка в беде» и норму обращения с пленными как тактический приём для внезапной атаки. Она не верит в милосердие — она эксплуатирует ожидание милосердия у противника. Почему это происходит? Потому что нарратив поставил «цикл ненависти» выше «справедливости». Чтобы показать «бессмысленность цикла», автору нужно, чтобы те, кто следует правилам (Саша, позже семья Браус), пострадали от своей же доброты. Их смерть или страдание — «доказательство», что «доброта в войне бессильна» (ложный тезис, который потом пытаются опровергнуть всепрощением). Габи, нарушившая все мыслимые нормы (вероломство), не только выживает, но и получает доступ к ресурсам, созданными её жертвами (забота семьи Браус). Её «искупление» построено не на её личных страданиях за свои преступления, а на поглощении морального капитала тех, кого она убила. Итоговое послание оказывается чудовищным: «Следование правилам гуманности на войне делает тебя уязвимым и ведёт к поражению. Циничное использование этих правил против твоих же врагов — эффективно. Но в итоге всех простят, так что это не важно». Это не «реалистичное» изображение войны. Это — нарративное мошенничество. Автор: а) Создаёт ситуацию, где добро обязательно наказывается (Саша убита за милосердие). б) Создаёт ситуацию, где зло, прикрывающееся правилами, обязательно получает тактическое преимущество (Габи). А затем, в финале, стирает разницу между ними, говоря: «Но вы же видите, они оба страдали! Давайте простим!». В итоге, правила существуют не как закон, а как одноразовая ловушка для тех, кто в них ещё верит. Мир произведения не наказывает Габи за вероломство — он награждает её, дав доступ к семье её жертвы. При этом мир жестоко наказывает Сашу за то, что она эти правила соблюдала. Это не «суровая правда войны». Это — нарративная установка, призванная доказать тезис о «бесполезности различий». Сначала автор демонстративно убивает того, кто провёл грань между ребёнком и солдатом. А потом предлагает нам «исцелиться», стерев эту самую грань в нашем моральном суждении. Таким образом, правила работают против честных персонажей в сюжете, но автор использует их против зрителя в финале, говоря: «Смотрите, Саша умерла, пытаясь соблюсти правила! Значит, правила бессмысленны! Давайте просто всех простим, чтобы прервать цикл насилия, в котором все равны». Но это не глубина. Это — интеллектуальный и этический подлог.