Бог в человечьей шкуре

      Говорят, к боли привыкаешь. Но не сразу — нет. Сначала она выжигает тебя дотла, насилует каждый нерв в кости, каждый разрыв в плоти. И так каждый день, ежечасно, пока гниение не станет новой формой жизни. Но потом… Потом ты просыпаешься и с отвращением понимаешь, что уже не чувствуешь своих мыслей, своего тела. Просто пульсация где-то глубоко, как эхо чего-то давно сломанного. Боль теперь — это всё. Когда кожа перестаёт напоминать розово-фиолетовое месиво, а становится бледной, почти белёсой — как напоминание о неудачах. А с неудачами в их мире не живут, их лишь вырывают, как сорняки. Потому что неудача — равно смерти. И он это знает. Всегда знал. Здесь, в адском месте, за промах одного платили все. Кто-то выговором, кто-то отсутствием провизии, кто-то гнилой смертью в траншеях.       Его мотало по карте последние годы. Всё дальше от дома, и всё бессмысленней казалось спасение. Каждый шаг мог стоить жизни тем, кто за ним шёл. Пекло давно сделало свою работу: разорвало землю в клочья, распластало законы, создало симбиотов — тварей из слипшихся трупов и нервных окончаний. Существа просто жили, пожирая всех, кто ещё пытался дышать. Не полной грудью, нет. Больше нет. Да и для монстров это не имеет большого значения.       Прошло десять лет с начала конца. Жизнь так и не вернулась к логическому завершению. Только Жар — глухой, выматывающий, бесконечный. Он травит людей, выбеливает им волосы, высушивает кости, готовя к безжалостной смерти под палящим солнцем…

***

      Генерал — божество базы, обосновавшееся в разваленном отеле недалеко от центра города, — послал его и нескольких ребят за провизией. В этом не было ничего удивительного — всего лишь противная рутина, подобная чёрствому хлебу. Их «армия» жалка и состоит из трёх с половиной чинов: сержант, лейтенант, капитан и генерал. Пропасть между ними кажется огромной. Один приказывает, остальные умирают за обычных людей, не пожелавших терять с натяжкой выжившие семьи. Те были в меньшинстве, но именно они и составляли город: растили овощи в теплицах, созданных из поломанной мебели на верхних этажах, создавали уют и просто жили в своё удовольствие, тогда как остальные топились в собственной горечи, потому что никого не было рядом и одиночество становилось смыслом жизни.       Сержанты здесь — пушечное мясо. Но их считают, их помнят, по ним скорбят. Лейтенанты — выжившие, которым просто не свезло в смерти. Капитан — командир тех жалких крох, что остались.       И он, блядски неудачливый Том Марволо Реддл — капитан, которого всё никак не добьёт судьба. Хотя, кажется, уже пора на покой.       В отсутствующем мизинце стреляет болью. Кость снова натирается о куртку, заставляя зубы скрипеть, но держаться. Иногда отсутствующая фаланга ноет — фантомная боль молит о выздоровлении. Главное, что он жив и генерал не…       Он шипит, поднимая сумку весом килограммов этак в пятьдесят. К потной шее липнут три жетона его сержантов… Девчонки и пацан. Хорошенькие они были, молчаливые… Таких он любит, потому что они напоминают Реддлу о его жизни до всего этого пиздеца. А он никогда не умел говорить, оставаясь затравленным мальчишкой с лицом: «Будь добр, убей быстрее, или это сделает обезвоживание». Ещё в школе, когда Пекла ещё не было, зато велись слухи о междоусобных войнах. С тех пор мало что изменилось. Разве что он стал выше на пару десятков сантиметров и на целое десятилетие старше. Умереть он и сейчас хочет, но… Как-то не везёт.       Сумка падает на пол в гулком холле двадцать четвёртого этажа. Голос у него уставший, хриплый, но слышимый всеми. Пришлось научиться кричать, пока глотка не покрывалась струпьями. — Пропитание прибыло. База в тридцати милях от нас пока ещё цела. Возможна миграция. У них участились случаи нападений. Остальным — готовиться к обороне и проверить заброшенные нижние этажи на предмет плохих баррикад. Дин, а тебе привет от Джиневры… Она скучает, — Том лениво протягивает нескладному мальчишке-подростку небольшую коробочку с шоколадным печеньем… Смотреть на то, как кто-то льёт слёзы, захлёбывается в рыданиях, прижимая что-то бесполезное к своей груди, всегда кажется ему странным.       Он потирает ноющие плечи, пока остальные сержанты затаскивают мешки. Кто-то обессиленно падает на пол, кто-то просто тихо плачет от страха и усталости. Их было пятьдесят два, а стало сорок девять. Не каждый день почти подростки теряют товарищей. Люциус рядом недовольно цокает языком и безразлично хмыкает. О, Марволо чувствует себя точно также. Он поворачивается к лейтенанту и приподнимает брови, находя в глазах друга чувства, так отвратительно похожие на собственные. В груди зудит знакомое: вина, страх, желание провалиться сквозь землю. Он снова не защитил, не сберёг детей, что хотели сделать для их поселения нечто полезное. — Пойдём выпьем, капитан. Ну, если тебе не хочется лицезреть прелестную рожу своего любимого генерала, объясняясь, откуда у тебя очередные раны, — Малфой слегка ухмыляется ему, но глаза пусты. Чёртова наномашина, как сказал бы его отец.       Он сжимает плечо Реддла, заставляя его выгнуться и болезненно зашипеть. Том рычит на него и отшатывается. Едва затянувшиеся царапины отзываются болью, гной и кровь скользят очередными каплями вместо пота по спине. — К чёрту, блять. Пошли. Только не смей снова трогать эту хрень, иначе меня стошнит. Крайним будешь ты. — Вы, как всегда, очень любезны, кэп.       Том так и не может понять, как они оказываются в баре: перед глазами всё тонет во вспышках, взгляд соскальзывает со знакомых лиц. Он устал настолько, что даже дышать трудно. Просто в один момент он понимает, что заливает внутрь алкогольные коктейли, громко смеётся над хреновой шуткой бармена и рассказывает двадцатилетнему лейтенанту с пустым взглядом о своём прошлом.       Туман в голове мешает мыслить здраво, разбиваясь осколками бутылок об пол. Здесь когда-то давно разливали кофе и корицу, а теперь лишь вонь перегара, дешёвый спирт и гниющее дерево стойки. Абсолютная роскошь, абсолютная пустота и тьма в сознаниях. Его рука сжимает стакан, стоящий у него на коленях, пока он сам лениво сидит на стуле, ощущая нелюбимую панику и тяжесть. Пора бы уже привыкнуть, что спустя десятилетие постоянного страха за свою жизнь некоторые ценности изменились. Даже у него.       Он приваливается плечом к другу, пока в голове сквозит пустошь, сгоревшая на солнце, и огромное оранжевое светило. Здесь нет ни генерала, который должен был получить весточку о хорошем окончании миссии самым первым, ни отчётов. Ни-че-го. Лишь тьма, пожирающая алкоголь. Реддл не желает обращать внимание на подозрительные вибрации и шуршание рации на бедре, потому что она сломана. Генерал. Кто же ещё может интересоваться им. Он лишь делает очередной глоток застоявшегося пива, теряясь в горечи. — Ты не представляешь, как меня всё заебало!.. Я… — он почти икает, но сдерживается, ощущая путанность сознания, прекрасно зная, что эта хрень пройдёт спустя минуты. — Умереть всю сознательную жизнь хотел!.. Обидно, да? Люди мрут, как насекомые, а те, кто больше всего хочет сдохнуть, — живут. Да и самое вкусное получают… — Марволо смеётся, и горечь из глотки, горечь из алкоголя льётся наружу бесконечным потоком брани, когда его грубо разворачивают к себе.       Он знает, что Гарри Поттер всё слышал. И его безумные смешки, вырванные из голосовых связок плоскогубцами, которые должны были раскрываться лишь для него. Отвечать по рации послушным щеночком, потому как генерал волнуется чертовски сильно. Сообщить о том, что всё с ним в порядке, что он не сдох, провалив задание где-то на стыке Голден-стрит и Астрид-авеню. Что он жив, блять. Том прекрасно знает, что Гарри опекает его до отвращения часто, обвиваясь болезненными кольцами удушающей заботы. Генерал слишком долго был один, чтобы спокойно принимать игнор, отсутствие уважения.       Мужчина перед ним сжимает в руке нож, нервно поигрывая им. Он всегда держит это при себе, когда чувствует запах опасности и гноя. Чувство, которое ни с чем невозможно спутать: Том чувствует, какое оно липкое внутри, как кровь, стирающая горло наждачной бумагой.       Бар полузатоплен серым светом, пробивающимся сквозь разбитые неоновые вывески. Люди сидят в углах, напившись до отключки, словно конец света долбится из внутренностей во вне. В самом центре этого грязного спектакля — Реддл. Развалившийся на барном стуле, как будто Поттер не пробежал буквально более двадцати этажей, ища его среди развалин старых комнат, в надежде, что он пойдёт отдавать честь погибшим на их алтаре… Или что Гарри самому придётся создавать для него личный алтарь. Как будто его голос не срывался в радиоэфире неприятными помехами, шумом, выкрикивая:       «Том, ответь. Чёрт возьми, ответь. Я знаю, что ты здесь, мелкий говнюк.»       И рядом с ним, Томом, сидит любимец стрелков и одиноких матерей — Люциус Малфой — дарующий смех, тепло и лёгкость всему этому прогнившему мирку на грани антиутопического кретинизма и лёгкой социальной неловкости. В мелком парне есть всё, что привлекает Реддла в нём, но тот не привязывается, опасаясь ещё более близких отношений. Потому что Поттер никогда не знает, как быть столь удобным, чтобы Том не смотрел на него как смотрит на монстров из Пекла — с гранёной жалостью и отвращением.       Генерал подходит вплотную, ступает хищником по деревянному полу. Крылья носа его слегка трепещут — запах гниения плоти Реддла уже ощутим. Сладость мерзким привкусом оседает на языке самого Тома, и её не скрыть алкоголем. Но ему плевать: его взор глядит сквозь, пока он скалится, осушая ещё стакан, уже с лёгким намёком на спирт. Водка? — Рад, что ты жив, Ти, — пауза. Гарри опускает взгляд на бутылку в руке Марволо, а после — на его пальцы, слишком расслабленно лежащие на бедре Люциуса. Тот настолько пьян, что свалится от одного неосторожного движения. И Гарри даже не ревнует. — Очень, очень рад… Что ты жив, капитан.       Внутри Реддла всё пылает. Не столько от злости, сколько от извращённого возбуждения. Доставать Гарри всегда весело. Поттер не знает, как быть, когда любимый человек, ради которого он построил империю, готов умереть на руках другого.       Марволо любит показывать безразличие, потому что не любит. Скалит зубы зверем, ненавидит контроль и убивает любого, кто готов прислониться ближе, надеть на него наручники. Пользуется дураком-генералом, постоянно смеясь, пока остальные ни хрена не понимают, что такого смешного в матёром правителе их крошечного государства, который может запросто сломать кадык Тому. Но молчат. — Почему, когда я звоню тебе по рации, ты всегда недоступен, мелкий паршивец? Перегрелась опять? Или ты просто был… слишком занят, чтобы отвечать? А, Ти? — Гарри наклоняется ближе, и в голосе появляется шероховатость, как у пьяного, хотя он трезв, как никогда. — Тебе весело? — Тон становится хриплым, расстроенным, но генерал прячет уязвимость за лживой бравадой: — Скажи мне «уйди», и я уйду. Но если ты не скажешь… я не обещаю, что твой любимый лейтенант доживёт до рассвета.       Том фыркает и скользит взглядом по спокойному лицу Поттера. Он кашляет, разражаясь громким смехом, толкая раздражённого Малфоя в плечо, который сам не рад видеть сломленного товарища по оружию. Всё-таки для них «три» — довольно страшная цифра, неисчислимая человеческими жертвами, поскольку они бесценны. — Хэй, вы двое. Почему, когда что-то происходит, я всегда между вами оказываюсь? Вас ко мне магнитом тянет, что ли, не пойму… — Люциус морщится и пихает Реддла в руки генерала, возвращаясь к своему стакану с колой. — Отвалите, а. Дайте отдохнуть по-человечески… — Генерал! Какие люди! А мне похрен было! Сломал рацию на твоём пиздецовом задании, и теперь там только херовое шипение! — Том улыбается, показывая желтоватые зубы в хищном оскале. Острые клыки, не раз метившие шею Гарри, приковывают взгляд больше всего. Руки, одетые в перчатки без пальцев, голые предплечья — ничто не скрывает его сухих мускулов, огромного количества родинок, делающих его похожим на космос, но только наоборот — чёрные звёзды на белой коже. Помечен самой судьбой. — Уйди. Не мешай мне бухать, генерал. Ты знаешь, что я не люблю, когда меня отвлекают.       Малфой раздражённо фыркает и зажимает уши ладонями. Когда эти двое встречаются, они постоянно его перебивают и не слушают. Гандоны.       Гарри не сдвигается ни на сантиметр. Он смотрит, как Реддл говорит, как у того заплетается язык. Как он фыркает — словно ветер сквозь трещины в окнах. Как Том показывает зубы, будто зверь, загнанный в угол, но бесконечно голодный. И эта горечь во взгляде, как и всегда до этого, обращена лишь к нему. Приятно, когда твой бог смотрит только на тебя.       Что-то внутри Поттера сжимается. Сердце похоже на стекло под ботинком — хрустит, ломается, превращаясь в стеклянную крошку. — Знаешь, — начинает Гарри тихо, но без угрозы в голосе. Пустой, жалкий щенок, который желает уткнуться в грязные лохматые волосы и обнять до хруста собственных костей. — Я так долго шёл, а ты мне хуйню пиздишь? Пойдём, блять, домой! Я знаю, что ты сам решил сломать её! Не хочешь слышать мой голос или боишься моей реакции? Или ты просто жалкий извращенец, теряющий голову от моего безумия? — он смотрит прямо в глаза. Его тишина на дне зрачков бездонная и отчаянная. Он молится, тянет за рукав шатающегося Реддла, умоляя идти следом. — Мне не нужны твои жалкие словечки, генерал. Я просто, блять, хочу выпить! Не провоцируй меня! — Марволо срывается на крик и поднимает правую руку без пальца, сжимая в дрожащий, слабый кулак. — Думаешь, я не знаю, что если я спиздану тебе на ухо «уйди» это не заставит тебя уйти?! Сколько раз мне пытаться?! Каждый раз одно и то же — ты приходишь, заставляешь пойти следом и не даёшь даже возможности отдохнуть!       Том сгребает стакан со стойки и выливает всё на голову Гарри, прежде чем разбить его об голову. Алкоголь смешивается с кровью, стекая к их ботинкам. Поттер не отводит взгляд, когда кровавые струйки стекают по его лицу, останавливаясь у бровей. Он отчеканивает каждое ёбаное слово, говоря прямо в губы Реддла со всей злостью и обидой, что есть в нём. — Трое умерли. Трое, мать твою. Я думал, ты — четвёртый, потому что мне рассказали о твоих ранениях. А ты… ты тут пьёшь. Даже не со мной. Ещё и мусоришь. За нарушение дисциплины и субординации мне стоит публично вскрыть твой череп… Жаль только, что ты очень ценный кадр. Ты здесь кричишь, выпиваешь, а я не спал три дня. Я хотел… только услышать, что ты жив. Ты даже мне этого не даёшь, ублюдок.       Марволо угрожающе хватается за воротник уже изрядно окровавленной кофты Гарри, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Какого хера тебе позволено решать за меня, что я хочу делать в свои часы без этих вечных перебежек, Поттер? — мужчина тяжело дышит и без предупреждения бьёт его в лицо кулаком. Отвратительный хруст слышится в тишине бара, когда капитан и генерал устраивают потасовку… Уже привычную за несколько лет. Люциус тяжело вздыхает и пересаживается подальше.       «Этих придурков я не знаю», — так и читается в его взгляде и усталых вздохах.       Том впивается в одежду Поттера крепче, почти разрывая её, внезапно подаётся вперёд и бьётся лбом о его лоб, хрустнув костью и оставив яркую пульсирующую шишку. Гарри всхлипывает. В этом звуке нет ни боли, ни отвращения, лишь извращённый восторг и жадность к прикосновениям. — Пошёл нахер. Вали отсюда, урод, — хрипит. С покрасневшего лба медленно стекает кровь Поттера, делая одежду ещё более грязной и отвратительно пахнущей металлом.       Но мужчина перед ним молчит. Только смотрит — широко, с тем блестящим, почти влюблённым обожествлением в глазах, которое не хочет скрывать даже алая трещина на лбу. — Боже… — шепчет Гарри, полным безумия, тяжело дыша. — Ты такой психопат… Пойдём к нам, или я не смогу сдержаться… Ты же не хочешь, чтобы у остальных было больше причин ненавидеть тебя, как приближённого к генералу, верно?       Том едва ли сдерживается, сжимает кулаки, но не ударяет. Он дрожит, спазмами сжимая горло. Он прижимается головой к чужой — липкой, потной, раскалённой от злости — и выдыхает в губы снова, опаляя горячим дыханием. Словно бы это здесь, на их базе, — самое настоящее Пекло, а не где-либо ещё. Их белоснежные волосы медленно розовеют от крови, переплетаясь друг с другом. — Я не могу перестать думать о тебе, когда ты вот такой, Ти… Грязный, злой, дрожащий от нелюбви ко мне… Как ты орёшь. Как бьёшь. Как отталкиваешь, — его голос становится скользким, низким, змеящимся между ребер дрожью то ли возбуждения, то ли отвращения. Может, предвкушения. — Мне хочется всего тебя… Чтобы ты убил меня… и всё равно я тянулся бы обратно к тебе, как последняя тварь… Скажи ещё раз, что я урод, детка… Прямо на ухо. Чтобы я не забыл, когда буду дрочить в своей комнате на звук твоего голоса… Пожалуйста, детка.       Том кривится, когда генерал с наслаждением вытирает кровь тыльной стороной ладони. Она размазывается на удивительно бледной коже, создаёт приятные алые оттенки румянца, скользит каплями по тонким губам. Красиво. — Прямо сейчас, Генерал, я дам тебе пощёчину. И мы подеремся опять. Я обещаю тебе, — Реддл пьяно трясётся, сдерживая ярость. Он облизывает прокушенную ранее губу, словно смакуя боль. Щиплет. — Что, хочешь, чтобы я послал тебя? Всегда знал, что ты хочешь быть униженным при всех. Да и кем? Обычным капитаном.       Гарри сжимает пальцами запястье Тома, останавливая очередной, слишком медленный удар и подаётся ближе к уху. Блядская тоска заполоняет грудную клетку морским бризом: ненавязчивая, но ощутимая. — Знаешь, кем ты был для меня в ту ночь, когда ты спас мне жизнь, а потом ушёл? Ублюдком… Чёртовым предателем… А потом стал Богом. Теперь ты просто пьяная, взбесившаяся сука. И я всё ещё хочу, чтобы ты смотрел на меня как на урода, приказывая покончить с собой ради тебя. — Мне плевать на тебя, пора бы привыкнуть.       Он слегка отступает. Потому что, даже если Марволо ударит его снова, он примет это как поцелуй, которым они обменивались в постели неделю назад. — Еблан ты извращённый, а не генерал! Как же мерзко! — мужчина рычит и ударяет Поттера в живот, а после притягивает к своему лицу. Шипит недовольной коброй. — Не называй меня Богом при других, генерал. И свали давай отсюда, пока я не проблевался на тебя… Ух… — Том обиженно трёт лоб, чувствуя головокружение и боль в голове.       Гарри хватается за его руку и до хруста сжимает запястье. Том оглядывается и кривится: все местные либо сбежали, либо пристально следят за пятилетним романом, у которого так и не намечается конца. Пусть никто из них ничего не слышит, но взгляд генерала пронзает позвоночник всех и каждого. В глазах Поттера клубится тьма, в которой нет иронии, лишь страсть и почти жуткое возбуждение. — Ты не можешь от меня избавиться, детка. Позволь мне быть твоей кошмарной фантазией. Скажи, что ты не можешь представить своей жизни без меня, как я без тебя, — зубы его крепко сжимаются, и глаза Гарри блестят от странной тоски. — Ты — моё спасение, ты — моя зависимость. Ты мне нужен, как воздух. Так что не отпихивай меня, когда я снова открываю для тебя душу, чертовски горячий говнюк. Умоляю…       Реддл икает и дрожащей от раздражения рукой достаёт из кармана патроны от револьвера — кладёт на прилавок вместо денег. Привыкли платить тем, чем можно убить. Бармен тихо хмыкает и с наслаждением смотрит на извечную Санта-Барбару. — Пошли, генерал, — капитан виснет на Гарри, устало передвигая ногами. — Затрахал ты меня. Я не хочу понижения в должности, как ты сделал год назад за моё желание выпить.       Поттер без слов подхватывает Марволо за талию, позволяя тому обвиснуть на нём поломанной куклой. Его пальцы жадно цепляются за кожаную куртку, за потёртую ткань и открытую кожу — не чтобы удержать, нет, — чтобы впитывать каждое прикосновение. Пьеса исчерпала себя, и прямо сейчас ему хочется получить очередное право на жизнь.       Они идут сквозь полутёмный коридор, пахнущий пеплом. Туда, где на нижнем уровне, под трескучим гудением генератора, прячется их шикарная «квартирка». Заросшая плющом, чистая (потому что у Реддла чёртовая аллергия), с простынями, которые пахнут чистотой и ждут уставшего хозяина с миссии.       Когда дверь за ними громко хлопает, и старая побелка падает на чистый пол, Гарри рушится перед безразличным и полностью обдолбанным взглядом Тома. Генерал падает на колени, вжимается лбом в живот Реддла. Его голос хриплый и неконтролируемый. Позорно опустошённый, с теми самыми нотками горечи и обожания, которые всегда слышны в этой комнате, где им можно не скрывать жалкую зависимость мужчины: — Ты сломал рацию, Ти. Я… Я думал, что тебя растерзали, что тебя оторвали от меня, что ты где-то, без меня, умираешь… Я не хочу спать без тебя, не хочу есть, не могу дышать… Не понимаешь, да? До сих пор… так трудно задыхаться в любви к тебе… Прости, что прибежал и нарушил твой отдых… Только не исчезай, молю…       Пальцы Гарри трясутся, пока он стягивает с капитана куртку, лаская кожу, испачканную потом и алыми разводами крови и гноя. Он толкает Марволо на старый диван, склонившись над ним, будто святой, осыпающий исповедь грязью. — Ты воняешь смертью и сладким гноем, как обычно… Снова не следил за окружением? — шепчет он, проводя пальцами по ребру Тома. — Я хочу… хочу стереть с тебя всё… Пот. Кровь. Грязь. Этот поганый барный запах. Хочу вымыть тебя, кормить тебя из рук… Ты мне позволишь? Позволишь, ведь? Скажи, что ты всё ещё хочешь меня… умоляю, дорогой… Позволь мне заботиться о тебе… Тебе позволено делать всё, что угодно, только будь здесь…       Поттер прижимается болезненно опухшим лбом к шее Реддла, не скрывая слезящихся глаз и дрожи. Для Тома такое поведение привычно мерзкое. Жалкий генерал, которому несколько сотен человек доверили свою жизнь, ведёт себя как не менее жалкая псина. Он молчит, прикусывая губу, едва ли держа глаза открытыми от усталости. Марволо скалится, стягивая с себя грязную одежду, покрытую кровавыми выделениями. Безразлично дёргает прилипшую к животу ткань, убирая сукровицу на глубоком укусе. Рядом уже блестит дырка от укола. Всё его тело — сплошные шрамы; сплошные синяки и укусы Гарри, которые тот всегда ставит перед миссиями. — Да плевать мне. Делай что хочешь, но не в мою смену.       Тень от фигуры Гарри падает на грудь капитана, исполосованную синяками и кровоподтеками, как будто он — палач, оценивающий последствия пытки, которую сам же устроил. Генералу становится не по себе. — Тебе плевать? — жалобно повторяет он. — Тогда почему ты носишь мои укусы на себе, милый? Что это за мода такая у молодёжи нынче? Ты меня на десяток лет младше, Ти, тебе всего лишь 29… Почему ты постоянно напоминаешь о моих пальцах в твоём горле? Почему вспоминаешь свою дрожь перед вылазкой, когда раздвигаешь бёдра и говоришь мне сделать всё быстро?.. Раз тебе плевать, почему ты просишь меня смотреть на тебя, боготворить твои шрамы? Ты такой эгоистичный чёрт, Ти… Я бы умер, стоит тебе приказать. Реально бы умер… Я не чувствую себя достойным жизни, если ты не смотришь мне в глаза.       Гарри становится на колени перед Реддлом, смотря снизу вверх, прямо в его измученные глаза. Наслаждается огромными зрачками, сбившимся дыханием и отчаянным румянцем, горящим под кожей. Медленно проводит пальцем по шрамам, остановившись у укола на животе. Его губы трепещут от едва сдерживаемой любви. Поттер вжимается в его ноги лбом, вдыхая кожей его запах, как умирающий — кислород. Капитан пахнет пылью, солнцем и чем-то неуловимо горьким. Страхом, может? Он с трепетом смотрит на пьяное лицо партнёра по спаррингам и тянется к его рубцу на боку. Поцелуй выходит смазанным, болезненно лёгким. Прекрасно нежным. — Ненавижу, когда ты хочешь уйти от меня. Ненавижу, когда ты пьёшь свои вредные коктейли, когда не спишь по ночам, ворочаясь с бессонницей, когда распадаешься на части на моих руках. Ты знаешь, когда ты так тих, мне хочется тебя спрятать… Ненавижу, когда ты молчишь… — генерал поднимает голову, его глаза зелёные и безумные. Тома пронзает дрожь. — Да прекрати же ты нести ахинею, еблан! — Реддл несдержанно рычит, оттягивая Гарри от себя подальше за длинные волосы. Пыхтит, ненавидя себя за слабость и за покрасневшие, явно не от выпивки, щёки. — Я пойду в ванную! Только… проверяй меня, не хочу сдохнуть там.       Капитан отстраняет от себя мужчину, сидящего на полу, и идёт в направлении ванной комнаты. Гарри остаётся сидеть на полу, склонив голову, как побитый пёс, но в его глазах — не смущение. Отчаяние вперемешку с жаждой позаботиться, как и всегда до этого.       Вода в кране удивительно чистая, а значит — Поттер уже сливал её до того, как прийти к нему в бар. Пар заставляет его вздрогнуть от неожиданности, и он с наслаждением опускает руку в тёплую воду, которая начинает неспешно скапливаться на дне. Всё тело пульсирует, неприязнь вспыхивает с новой силой, когда он понимает, что… Гарри может увидеть новые раны. Становится стыдно. Но ничего не поделаешь. Стоит распрощаться с гноем, выдавить его в горячей воде, да так, чтобы кричать от боли. Заслужил. За смерти трёх невинных детей.       Том начинает стягивать с себя одежду, буквально отрывая прилипшую ткань от спины. Он зажмуривается и почти падает на колени, когда первые жёлтые капли стекают по его пояснице, щекочут кожу и впитываются в, и без того, грязные штаны. — Бляха… надо зашить потом… Хотя, если придётся опять уходить, то там будет пиздец…       Он делает отчаянный шаг: на нетвёрдых ногах подходит к ванне и уже предвкушает, как больные кости будут греться в жаре. Станет легче на несколько часов, пока привычная боль в сломанных костях и метеозависимость не вернётся снова. Со стоном прижимается спиной к белоснежной поверхности, скользя вглубь. Вода быстро становится грязной. От крови, от грязи, от гноя, что вытекает у него из новых и почти затянувшихся, но механически раскрытых ран…       Том засыпает довольно быстро, пока его тело подёргивается от потери крови и боли, заставляющей его отчаянно царапать бёдра, чтобы на секунду перестать думать о том, что происходит со спиной. Глубокие раны от когтей, от лезвий опухают, выделяясь на бледной коже, покрытой сотнями родинок. Края ран неровные, алые, и последней его мыслью, прежде чем уйти в забытье, было: «Как зашить эту хрень? Перед зеркалом?»       Дверь даже не скрипит. Она будто сама распахивается перед Гарри — может быть, потому что он ощущает себя проклятием этой квартиры. Всё, что здесь заросло плющом, ржавело и гнило, — признаёт в нём главного. Он живёт здесь не один год в этом поистине королевском номере высотного здания бывшего отеля. Реддл, как второй хозяин этого места, как коллега, любит свой крошечный уголок здесь так же сильно, как и сам Гарри.       Он входит медленной тенью, тут же начиная осматривать истощённое тело на наличие новых травм. Вода, ставшая грязно-розовой, ужасает. Но не настолько, чтобы побежать к нему и проверить, не попытался ли он снова лишить себя жизни и оставить Гарри одного. Здесь пахнет железом, потом и засохшей тоской. Тонкие губы Тома слегка приоткрыты, он скулит во сне от боли. И даже в забытие он имеет привычку хмурить брови. — Вот ты и спишь… ладно… хотя бы отдохнёшь… — он наклоняется и проверяет пульс. Нестабильный, дёрганый. Гарри вздыхает. — Я помню, как ты плакал, когда я начал зашивать тебя… Потому что ты привык, что все уходят…       Вода едва слышно плещется — жар идёт и от неё, и от обжигающе горячей плоти капитана. Лихорадка? Плевать, зато он живой, и его организм отчаянно борется… Поттер стягивает с себя рубашку, бросая её рядом, прямо на кучу грязных вещей Тома. Не торопясь, садится на край ванны. Касается лба Марволо — горячего, пульсирующего над новообразовавшимся воспалённым участком. Как подростки, ей-богу. — Дурак…       Он медленно спускается в воду. Брюки липнут, но он не снимает их, потому что это уже извечный ритуал — показать, что он здесь не ради лицемерного интима, а ради доверия. Даже если оно трещит по швам от отчаянной потребности в любви. Гарри садится за спиной Тома, осторожно поддерживая, чтобы тот не захлебнулся. Обнимает, старается не смотреть на уродство, и начинает мыть. Пальцы двигаются неторопливо, смывая следы грязи, гноя, крови. Он не пользуется губкой, только своими руками, потому что должен чувствовать каждую трещину, каждую новую ссадинку, каждую глубокую царапинку. — Ты тварь упрямая, знаешь? — шепчет Поттер, скулы напряжены, дыхание сбито. Он прикасается губами к мокрым кудрям, умиляясь: те очаровательно топорщатся во все стороны — бледные, как у вымерших альбиносов. Как у Гарри. Как у Люциуса. Как у всех них. Только у них нет изящных кудрей — лишь цвет, выжженный солнцем. — Вечно ползёшь в огонь, как будто ищешь очередной способ исчезнуть. Но, сука, я тебе не дам. Я тебя в задницу поцелую, если надо, лишь бы ты не исчез.       Он продолжает гладить Редлла, стирая сукровицу, кровь, грязь. Не пропускает ни дюйма. Его пальцы медленно, почти болезненно проводят по шее, ключицам, животу, бедру, вышивая на нём своё имя. И в последний момент, когда уже почти заканчивает мыть его, он не выдерживает. Кладёт руку на его сердце и прикрывает глаза. — Ты жив.       А значит, я всё делаю правильно.       Вода розовая, как кровь из его разбитого сердца, а кожа Тома — карта войны, которую Ти сам же и развязал на своей территории.       Гарри находит под лопаткой старинный шрам — шрам, что он оставил ему лично. Случайно, правда — гвоздём, торчавшим в стене. Они тогда снова дрались, выясняя отношения. Кровь тогда шла струёй, а теперь — просто ничего не значащая линия. Поттер трёт по ней подушечками пальцев, будто пытается стереть вину. — Этот — мой… — дальше. По рёбрам: здесь след от укуса. — Этот тоже, — чуть громче. И под грудью: глубокий порез, явно от чужого ножа. Он стирает с него сукровицу и почти рычит, катает омертвевшую кожу под пальцами, с отчаянием моет распаренный кожный покров. — А этот я сотру. Я, блядь, всё сотру. Я убью того, кто это сделал. Если он ещё жив…       Поттер проверяет швы. Глаза блестят, но не от воды. Он злится, что Реддл сам себя зашивал, потому что видит это — по кривым нитям, по изогнутому стежку. Конечно, ведь зашивать самого себя пиздец как неудобно. Он достаёт маленький ножик из кармана брюк и аккуратно надрезает нить на боку. Та сдаётся легко. Он вытаскивает её длинными ногтями и тихо стонет — не от возбуждения, а от той боли, что нитка вызывает в нём. Зашьёт, но чуть позже, а для начала — следует вымыть.       Гарри добирается до головы, намыливая волосы. Мыльная пена течёт по вискам, по шее, а он всё продолжает и продолжает — кончиками пальцев, кругами, как будто стирает не грязь, а воспоминания, что застряли в дурной голове. Сползает ниже. Щёки, подбородок, шея. Его губы касаются кожи — легко, как полёт бабочки. Он шепчет вместо молитв: — Тебе нельзя болеть. Нельзя истекать кровью. Нельзя погибать, потому что я не выживу. Понял, мудак? Не вы-жи-ву.       Гарри почти скулит. Ему больно от этой красоты, что отдана ему безвозмездно. От этой живой, настоящей, умирающей красоты в его руках. Он влюблён в то уродство, в ту боль, в это тело, состоящее не из плоти, а из чистой химии ярости. Он боготворит проклятую душу в этой ванне, собирая её по частям из осколков. — Я не скажу тебе, что люблю тебя. Потому что ты опять сбежишь. Опять полезешь на другую базу, без рации, без бинтов, без меня. Но я скажу, что мне похуй, кто ты, кем ты был. Потому что ты уже давно выпил мою кровь, влившись внутрь вместо неё. Вампирёнок…       Поттер снова скользит ладонью по бедру Марволо — уже двадцатый раз, если не сотый. Мыльная вода в ванне мутнеет сильнее с каждой минутой — уже не видно бледной кожи. Надо бы вылить всё это и наполнить заново, но капитан точно проснётся. Он смотрит на бедро, торчащее из-под воды, и видит шрамы. Старые. Глубокие. Принадлежащие, скорее всего ребёнку, но не грязному капитану, который только и делает, что спасает чужие жизни, забыв о себе.       Голос срывается, не в силах закончить. — Ты резал себя, мы говорили об этом как-то… — шепчет он, и нож в руке сжимается. Он мог бы раскроить собственную грудь, если бы это значило, что он может стереть прошлое Тома. Он скребёт пальцами кожу, надеясь вымолить прощение у повреждённого сознания. Он не хочет причинить боль. Он хочет стереть — весь смрад реальности, где его Том мог страдать без него. — Почему ты не был тогда со мной?.. Почему я тогда тебя не знал? Я бы тебя… — Он прижимает лоб к макушке. Скулит. — Я бы тебе гладил ноги, суицидальная ты мразота. Целовал бы каждый порез. Каждый грёбаный миллиметр боли я бы забрал себе… А сейчас ты жить не хочешь… Ненавижу тебя.       Нож дрожит. Гарри подносит его к шраму: тонко, точно — упирается в ту же самую линию. — Я хочу переписать тебя заново… — шепчет и отводит взгляд. Он не режет. Только прикладывает металл к старому следу, морально избавляясь от очередного несовершенного совершенства. — Если ты оставил это, чтобы помнить, то будешь ли ты помнить меня тоже?       Он касается груди, где шрамов поменьше. Там, под кожей, пульсируют следы недавних ударов, от последней схватки. Гарри трёт синяки пальцем, но убрать не в силах. Он склоняется и целует его в острое плечо, будто заглаживает вину. Смотрит на пальцы Реддла и замечает, что костяшки сбиты до кровавого месива под сухостью мозолей. Он сгибает их по очереди, осторожно, нежно расслабляя каждый сустав. Он знает, что Том любит бить стены, бить людей, бить себя. Чёртов эгоист с отвратительной самооценкой.       Он склоняется ближе, скулит, утыкаясь в плечо, лицо его мокрое. Пальцы сжимаются на бедре, теперь пустые — нож уже выпал, утонул где-то в черноте грехов любимого Божества. Он теперь просто держит. Живое. Его. Своё. — Я тебя люблю, — он захлёбывается этими словами. — Я тебя ненавижу, — он повторяет снова, уже тише, добавляя так много чувств в едва слышимый шёпот, что сердце сжимается от нежности. — Я тебя люблю… Я просто хочу, чтобы ты остался. И пусть весь мир сгорит, если ты захочешь погреться.       Гарри держит его за руку, за узкую, неопрятную кисть, в которой когда-то были лезвия, ножи, заточки, перочинники. Он знает — знает — что эти шрамы на запястьях не от врагов. И он смотрит на них, слишком долго. Слишком… с любовью. — Не смотри на меня, Поттер, — рычит Том, просыпаясь от собственного раздражения. — Ненавижу, когда ты так делаешь. Снова как ребёночек в ванночку к мамочке лезешь. Фу, бесишь.       Гарри вздыхает. Его пальцы гладят пересохшую, почти серебристую ветку ириса на внутренней стороне предплечья. — Я смотрю, потому что хочу быть в твоей боли. В твоём прошлом. Везде, где ты был — я хочу быть, даже если это дно.       Капитан дёргается, и локоть резко врезается Поттеру в переносицу. В который раз за день. У него, в конце концов, сломается кость, если это продолжится? — Прекрати! — его голос сорван, мокрый от пара, хриплый от остаточного крика. — Ты не философ, чтобы вот так вот пиздеть!       Кровь тонкой струйкой стекает с носа. Гарри выдыхает, не отстраняясь ни на миллиметр, лишь рассматривает, как чёрные воды захватывают и его кровь тоже, смешиваясь в невообразимый коктейль эмоций. — Я знаю, — он слизывает крошечную каплю, в которой горит вина и боль. Ярость. — Ты никогда не был игрушкой. Ты моя грёбаная вселенная, моя рукопись, которую я читаю с конца. И я учусь любить твой каждый чёртов абзац, — Поттер проводит ладонью по груди Реддла, нащупывая старую рану — косую, у рёбер. Ти тогда был ещё юным, неумелым, нож сорвался специально, когда он нарезал продукты… — Это ты сделал в пятнадцать, да? Когда мать снова не пришла за тобой? — он скользит губами по шраму возле шеи нежно, почти с благоговением. — А это уже я. Я здесь. Я был бы рядом. Я нашёл бы тебя. Я бы не позволил тебе упасть так низко, как раньше. Вот тут… — он касается ноги чуть ниже колена, — Ты резал, потому что никто не слушал? — Он касается второй — нежно, как бабочка, готовая вспыхнуть от искры пламени. — А здесь… чтобы убедиться, что кровь всё ещё течёт? Что ты жив?       Марволо хрипит и отворачивает лицо в другую сторону. Он весь дрожит от холода, хотя вода в ванне горячая. Нервная дрожь сотрясает тело. Неуютно. — Ты не знал меня тогда. Ты бы прошёл мимо. Я был никем… хотя таким и остался. — Ты был моей половиной и тогда тоже! Помнишь ту странную концепцию соулмейтов, что была популярна в то время? Никогда не верил, но сейчас — да! Ты — моя душа!       Гарри рычит. Да, в голосе снова рвётся зверь, тот самый, который выцарапывает ногтями на теле: «Ты мой». — Каждый след на твоём теле — это история, где я должен был быть рядом, — он касается бедра, шепчет: — Вот тут ты резал до жира. До белого. Потому что никто не слышал, как ты умеешь молить… — он замирает, кладёт щёку туда, где был порез. — Я бы прижал тебя к себе. Я бы ударил каждого, кто сделал тебе хуже… — он снова берёт его ладонь. Проводит ею по своей щеке, по груди, к сердцу. — Хочешь резать? Режь меня. Хочешь боли? Я её приму. Только не трогай себя, я умоляю… И на этом месте будет моя любовь. Шрамы твои. Но теперь — они общие.       Реддл едва дышит. Слишком интенсивно, слишком интимно. Он дрожит, как лист, как котёнок под дождём. И молчит. Потому что он тоже хочет, чтобы кто-то увидел, запомнил, остался после того, как увидел раненую душу. Он шипит сквозь сжатые зубы, лишь морщится. Не желает доверять даже после сотен, тысяч циклов повторения одних и тех же разговоров. — Ты не даешь мне спать, урод, — фыркает и отстраняется, переплывая на другую сторону небольшой ванной. Вода чёрная, колышется над поверхностью смесью грехов. Его ноги стоят на бёдрах Поттера. — Бля, ну… Я… Я сам делал себе больно много где… Это до двадцати двух продолжалось. А потом уже у меня ответственность за кого-то появилась, — недовольно бормочет капитан и берёт мочалку, чтобы отмыть со своей кожи прикосновения Гарри. — Доволен? И в ванную нормальные люди в брюках не лезут! Да и хватит придумывать того, чего не было, фантазёр хренов! Тебе бы в артисты идти, а не в генералы, а потом сидеть в высотке, разрабатывая безопасные планы!       Гарри не двигается, когда Реддл отдаляется. Не подаёт ни звука, ни жеста — он впитывает каждое слово, каждый белый след. Это не про возраст, это откровения эпохи самоуничтожения. Пар на его губах дрожит. Он смотрит как одержимый, как археолог на древние письмена, где каждый порез — зов о помощи, каждый шрам — перо в Библии боли.       Том хмыкает и трёт волосы мочалкой. На губах пенится кровью прокушенной губы, и шампунь почти без запаха — выдохся за десяток лет. — Доволен моими ответами? — бросает он сквозь зубы, стараясь не шипеть от тянущей боли в спине. А он и забыл о ней…       Но Поттер улыбается, почти влюблённо. — Нихуя, — он пододвигается. Неумолимо. Непростительно близко. — Я не могу быть доволен, пока каждая частица твоей боли не станет моей. Пока ты не будешь кричать моё имя, когда захочешь себя убить. Я не люблю твоё тело. Я… обожествляю его. Потому что оно несёт твою душу. Я же тебя люблю настолько, что… я больше не вижу неба. Только тебя. Ты же знаешь… Я много книг читаю… Обожаю говорить тебе о любви, милый.       Реддл равнодушно хмыкает и отводит взгляд в сторону, продолжая чесать голову, пульсирующую болью. Его пальцы все в мелкой россыпи шрамов от порезов острия ножовки, от когтей кошек, что помогают им выживать на базе, ловя крыс и принося по-домашнему великолепный уют. Глаза Марволо с грустью смотрят в стену. Наверное, если бы кто-нибудь понял Тома раньше… но сейчас он может только убивать. Он умеет пытать, чтобы человек рыдал в собственной моче и фекалиях, прежде чем расскажет мучителям о том, что он и так обо всём знает. Он умеет мучить, и… больше всего на свете он любит насиловать душу Поттера, заставляя его притворяться Генералом. Сильным, смелым, тем, кто ненавидит быть под кем-то, хотя в их квартирке Гарри становится собакой. Жалкой, с лицом умоляющей суки. — … Поцелуй мои шрамы, пока я мою голову. Я тебе разрешаю, — он ухмыляется криво, зажмуриваясь, потому что пена течёт по векам, раздражая кожу.       Губы Гарри дрожат в восхищении и он без вопросов подчиняется. — … Да, мой Генерал.       Нежный поцелуй касается его плеча. Там кожа склеена белыми нитями; там плоть возвышается под углом — как застывшая память о ненависти к себе. Там, где Том не хотел жить, но продолжал идти вперёд, потому что не получалось выйти на другой конец. Пена с его губ капает на ляжки Реддла, смешиваясь с каплями воды и солью. Пальцы Гарри сжимаются на кафеле, едва пытаясь скрыть дрожь. — Ты протыкал себя, потому что не верил, что кто-то дотронется добровольно? — Он касается затылка лбом. — Ну вот он я… дотронулся. Никогда не уйду, — он добавляет мурлыканье в голос, прижимаясь поцелуем к шее. — Ты делаешь из меня нелицеприятное существо… Когда ты резал себя в двенадцать — я, наверное, только устроился на работу… Не помню уже. А ты… резался, ещё ребёнок… Если бы я тогда мог… Я бы прибежал. Я бы вырезал тебя из этого мира, как святую икону, чтобы никто не тронул… благослови меня на любовь к тебе, дорогой…       Марволо зажмуривается. Пена течёт по щекам. Гарри кажется, что там проблески слёз. — Я тебе разрешаю, так уж и быть.       И Поттер стонет. Потому что быть допущенным — это выше секса. Это выше любви. — Спасибо, — хрипит он.       Реддл хмыкает и смывает пену, по-детски плеская воду на голову Гарри. Том открывает глаза, смотря на генерала, нависшего над ним. Тот выше, старше… Красивее. Идеальнее. Без шрамов от собственных рук, но уродливее в своей любви. Он дрожит, как плоть, лишённая командования, как каркас, что уже не держит кожу. Он весь в воде — в ласке чужих отстранённых слов. Его волосы мокрые, слиплись на щеках. Губы приоткрыты в безмолвной мольбе. Он на коленях, склонившись так низко, что лицо почти касается воды в поклоне. — Ты достоин большего, чем боль… — шепчет Гарри. Но звук едва слышен. Как если бы его гортань была грехом. Он будто стесняется даже говорить в этом святом пространстве — там, где Реддл разрешил касаться. Он подползает ближе — неуклюже, как будто тело его не принадлежит ему. Как будто он… вырезан из плоти любви и отдан напоказ. Он поднимает взгляд, и впервые глаза Поттера не зелёные — они пустые. Как стеклянный купол над жертвенником. — Будь моим алтарём… Пожалуйста… позволь мне вылизывать каждый след боли, как будто я… виноват в них. И я правда буду виноват. Прости меня. Прости меня за то, что меня не было раньше. Что я не встал между тобой и твоими руками. Прости, что я кажусь тебе красивее… что у меня нет красоты шрамов, как у тебя… — Бля, ты заебал! Перестань быть жалким. Ты Генерал, чёрт возьми. Что скажут другие? Они убьют тебя за слабость, ты же знаешь? — Реддл отстраняется и вылезает из воды. Его тело розовое, почти красное. Он вытирается и придирчиво рассматривает новые раны. Он касается опухших, кровоточащих краёв, достаёт иголку из шкафчика и, ничуть не стесняясь собственной наготы, начинает зашивать бёдра для начала.       Поттер не отвечает сразу. Он остаётся на коленях в чертовски мутной воде, словно забыв, как двигаться. Его грудь тяжело поднимается — под тканью всё так же дрожит плоть, будто в ней нет костей, нет центра. Только стыд. И жажда. Глаза смотрят на капитана снизу вверх. И в них что-то ломается — не от страха, а от позорного обожания. — Они и правда убьют меня, — он бормочет, медленно поднимаясь. — За то, что я дрожу от того, как ты шьёшь себя, почти не морщась, хотя это очень больно. — он сдёргивает с себя мокрые брюки. Те прилипли к бёдрам, как кожа — к оголённой кости. Он стоит перед Томом — мокрый, жалкий, до безумия уродливый в своей покорности. Плечи дрожат, губы покраснели от воды и слов. Но он не просит тепла. Он просит быть увиденным. — Я ведь не генерал. Я — кукла, твой питомец. Люди слушаются меня, потому что ты смотришь на меня так, будто тебя уже нет, а я — твой голос после смерти… Позволь мне зашить тебя… Ты знаешь — я умею… — он опускается на колени вновь, уже обнажённый. — Разреши мне быть твоей слабостью… Хоть раз. Я не прошу быть твоей радостью. Только слабостью, которую ты можешь наказать.       Марволо не обращает на него внимания, старательно выводя каждый стежок. Хирургические нитки уже закончились, остались лишь жалкие, тонкие. Для вышивания. Тётка Молли постоянно вышивала на одеждах своих детей и других людей базы, пока не померла в луже своих мозгов и крови. Упала, задохнувшись от пронзивших её лёгкие рёбер. Умерла так позорно, лишив всех радости разноцветных цветов на одежде. — Ты… — Том устало вздыхает, не желая смотреть на партнёра. Он устал от этого. Сильно. Иногда хотелось просто отдаться этому психованному ублюдку, но каждый раз его останавливал вопрос: «А что, собственно говоря, будет дальше?» Он не хочет знать. — Ты должен руководить, потому что тебя избрали. Ты должен. Так почему ты взваливаешь всё на мои плечи? Если я делаю что-то, то я должен переживать, как это скажется на тебе. Если я умру, я должен понимать, что ты можешь убить себя, убить других от горя. Если я поранюсь, то я обязан быть сильным и не показывать, иначе ты будешь вести себя как… как эгоистичная мразь, — жестко повторяет он его слова. — Ты плачешь, спрашиваешь, что болит, постоянно делаешь мне приятно, забывая о других. Либо передай своё звание и обязанности другому, либо отстань от меня. Я не хочу быть шлюхой генерала.       Гарри не двигается. Слова Реддла режут глубже, чем иголка. Он не шевелится даже тогда, когда та самая нитка — тонкая, почти декоративная — прорезает красную плоть на животе, и капитан издаёт сдавленный выдох. Поттер слышит, как боль прикусывает губы Ти. И всё равно стоит — голый, мокрый, как забытый прихожанин у входа в разрушенный храм. — Я и не выбирал, — говорит он после долгого, пропитанного злостью и страхом молчания. — Меня выбрали. А я… я выбрал тебя. Знаешь, если бы не ты, то я бы погиб…       Он тянется. Его руки — неуверенные, робкие, будто бы он впервые в жизни прикасается к человеку, которого боится и любит одновременно. Он касается не ран, не кожи — он касается волос. Осторожно, боясь спугнуть. — Я не умею быть без тебя. Я не умею думать, когда ты умираешь у меня на глазах каждый день — по кускам разваливаешься. Прости, — он касается губами самой свежей, толком не зашитой раны. — Прости меня за то, что я умею только это.       Поцелуй. Края опухшие, злые, гноящиеся. Он прикасается к ним, словно к святыне. Не из извращения — из поклонения. Том ничего не говорит. Он молчит, но не двигается. Он молчит, и это ещё страшнее. Он закрывает глаза. Склоняется, целует следующую рану. Глубже. Медленнее. Плотнее. Дыхание обоих сбивается, становясь глубже, отчаяннее. — Я твой позор. Я это знаю. Но я хочу принимать это с достоинством.       Тело Гарри содрогается. Не от возбуждения. От завораживающего ужаса, от того, что он снова говорит это вслух. Реддл прикрывает глаза, и его лицо становится отчаянно красным. Он выдыхает, бормочет себе под нос проклятия. — Г-Гарри… — специально наступает на горло, но зовёт его по имени. Как в первый раз, дрожит от звука произнесённого имени, пока язык, играющий с краями раны, кажется уже нормальным. Но низ живота всё равно позорно заполняется бабочками, вылупляющимися из кокона. Реддл ощущает себя хрупкой вазой. Капитан, который каждую неделю уходит из базы вниз, в самый ад, дрожит от того, как нежно к нему прикасаются. Позорный скулёж срывается с губ. Он впивается в волосы Поттера, отрывая его от себя. — Не… Не трогай… — он хрипит, пока зрачки расширяются, стоит разглядеть пухлые губы, покрытые кровью.       Гарри застывает, как ударенный в сердце. Тело, прижавшееся к шрамам, отдёргивается, словно ужаленное. Его губы всё ещё горят от солёной крови и мыла, но он не двигается. Не смеет ослушаться. Он лишь стоит на коленях с опущенной головой, и волосы липнут к щекам, словно следы тех слёз, которые он проливал прошлые три дня, открестившись от ответственности. — Прости, — выдыхает он хрипло, по-настоящему, не ожидая прощения. — Ты просто… красивый. Самый красивый на свете, — он не плачет, но в голосе как будто щебет стекла в кулаке. Хрупкий, испачканный любовью, которую нельзя держать без крови. — Я знаю, что отвратителен. Что слаб. Что ты ненавидишь, когда я опускаюсь перед тобой как собака, и я реально заслуживаю каждого твоего оскорбления, но я не умею быть иначе. Я не хочу быть иначе… Только не смотри на меня так, будто я… будто я сделал тебе больно тем, что люблю.       И Том чувствует, как внутри раскалывается что-то. Не то, что любит, а то, что он строил вокруг любви, как стену — хрупкую, уставшую от ветра. Капитан не смотрит на него более. Быстро зашивает одну рану, две… Десять… Рваный срез от когтей на животе, и сжимает руку с отсутствующим мизинцем в кулак, чтобы стало больнее. — Мне плевать, кто ты, Генерал. Кто ты для меня. Пока мне… Пока я могу сражаться, я буду приносить пользу хоть чем-то. Я делаю то, что могу. Я умею убивать. В этот период года — не себя, слава богу.       Горячий пар висит в воздухе, густой и плотный, как сгущённое молоко в гнилой банке, оставленной в подвале. Плесень, едва заметная на стенах ванной комнаты — серая, выцветшая, но не менее живая, чем те двое, что стоят в центре комнаты, окружённые запахом крови, мыла и давно нестиранной одежды. Вода стекает с бортиков ванной, капает с локтей, смывает пену и открывает опухшую плоть.       Гарри смотрит на Тома так, как молятся на распятого: со страхом, с виной, с одержимостью. Он дрожит, вжимаясь в тело напротив. Он хочет быть частью боли Марволо. Его шрамом. Его криком. Его безмолвным «ещё». — Ты всё же всепрощающий Бог, — шепчет он. — Разреши мне быть хуже. Разреши мне быть ничем. И я умру с улыбкой на лице, как настоящий герой твоих ситкомов, потому что я принадлежу тебе.       В этой ванной, пропитанной потом, гноем, любовью и ужасом, пар тянется к потолку, словно души тех, кого не успели убить, прежде чем они убили самих себя. Реддл отстраняется, ступая по разбитой плитке, и выходит из душной комнаты… — Приберись здесь… И… приходи ко мне. Я хочу, чтобы ты лечил меня, — еле слышно шепчет мужчина, сжимая челюсти. Его тело пронзает дрожь ненависти. Но он любит его. Любит, когда Гарри рядом, когда обсуждает с ним набеги на оставшиеся целыми магазины, как целует его перед сном, как… Не даёт быть одному. Никогда. Потому что иначе, Ти сломается и убьёт себя, даже если обещал всем и каждому, что примет титул генерала когда-то в будущем, несмотря на нежелание прощаться с Поттером. Возьмёт из омертвевших рук нынешнего Генерала это звание, будет руководить… Будет… делать то, что не умеет…       Том покорно сидит на огромной кровати спиной к ванной комнате, к Гарри. Его плечи и спина дрожат от боли и шрамов, что не могут зажить. Пропитанные гноем, они постоянно трутся об одежду, раскрываясь снова. Дайте ему месяц выходного — и он точно заживёт и вернётся к прежней жизни без боли. Но нельзя. Он капитан. Ему не положен отдых. — Пожалуйста… Убери гной. Я выдержу… У меня так болит спина… Пожалей меня… — Реддл сжимает зубы. Слова выходят жалко. Он… Снова ломается. Он устаёт дрессировать своего партнёра по спаррингу, заставлять прекращать быть священником несуществующей веры, но тот не понимает просьбы. Погружается в желания глубже, до самой Марианской впадины. — Ого! Так ты умеешь нормально разговаривать со мной, любовь моя? А я уж забыл… Надо бы тебя реже с мальчишкой — Люци — оставлять. Он тот ещё сорванец, — довольный, как никогда сильно, Гарри мурлычет, взъерошив собственные волосы.       Он подходит тихо, будто боится спугнуть зверя, хотя зверь уже приручен. Он опускается на колени позади него, не касаясь, но это лишь пока. Только вглядываясь в болезненные, покрытые гноем разрезы на бледной спине. Его руки дрожат, и он впервые замечает, как сильно. Ему не стыдно, нет. Перед человеком, которого он любит, стыдиться незачем. Он знает, что он мог бы защитить. Он не должен был позволять этим ранам возникнуть.       Гарри касается плеча Тома едва-едва: тепло его ладони кажется извинением перед самой судьбой. Затем берёт в руки бинты, спирт — всё, что нужно. Движения аккуратные, почти бесшумные, пальцы легкие, как у вора, но сердце колотится, как у влюблённого. Он бы с радостью хотел украсть сердечную мышцу нахала, да вот только может лишь предполагать, что уже сделал это.       Он убирает гной, вытирая промокшей марлей каждый болезненный рубец, каждый участок, где ткань воспалена и хрупка. Реддл вздрагивает, потому что не может сдержаться: он прижимает руку ко рту и до отпечатков кусает кожу на указательном пальце правой руки. Пытается вдохнуть полной грудью, но вырывается лишь судорожный всхлип. Его тело, распаренное и натянутое, готово разорваться в любую секунду, пульсирует под пальцами жаром высокой температуры. Поттер чувствует, как тонкие жилки под кожей дрожат. Да он и сам дрожит, боясь сделать ещё больнее.       Они не говорят — боятся друг друга. Один боится, что сломает момент. Другой — что сделает хуже.       Вокруг пахнет тоской и сладкой, разлагающейся нежностью. Гарри склоняется ближе. Его дыхание касается затылка, но он не смеет поцеловать, не смеет прижаться. Он не смеет ничего, кроме как быть рядом и заслужить больше ласки. — Я здесь… — шепчет он почти не слышно. Не потому, что это надо, а потому что иначе он сгорит. — Ты можешь всё, Ти. Всё. Я не достоин тебя. Я просто… побуду твоей тенью, ладно? Я ухаживаю за тобой, потому что ты — это последнее, что осталось в этом мире, ради чего я дышу.       Он снова берёт бинты, закутывает нежно. Его движения всё ещё дрожат. Он боится касаться, но боится и потерять.       Снаружи — ветер, за стенами — мир, где люди мрут и гниют. А здесь — больной Бог, молящий о пощаде. И Гарри, грешник, который поклоняется каждому его шраму. — … Мне… Мне нечего тебе сказать… — Реддл сдавленно всхлипывает, потому что боль в спине сильна. Там нет ничего здорового… Он даже не хочет думать, сколько проблем у него после падений, сломанной три года назад лопатки и вечной, заведомо проигрышной бравады, где у него нет и малейшего шанса избежать удара. Ему страшно. Но зато он умеет защищать. Он боится, что там… там сплошной гной, личинки и отвратительные куски мяса? Поэтому он часто парится в ванной до боли, пока гной не начинает течь по спине, по ягодицам, смешиваясь с гнилой кровью. — Не говори так. Просто… Мне страшно. Вдруг я лопну, как ёбаная рана на моей спине? — Том рычит на него и отвешивает подзатыльник, стоит ему повернуться. — Ненавижу тебя.       Марволо шипит, когда мертвая ткань отсутствующего мизинца начинает пульсировать, приводя мысли в порядок. Поттер всхлипывает, почти по-детски, не скрываясь, не стесняясь, потому что перед Богом не стыдно быть слабым. Он прижимается к его бедру щекой, закрывает глаза, позволяя горячему дыханию обдать ту самую израненную кожу. Не из похоти, а из чистой, благоговейной боли, в которой есть его правда: Гарри любит его так, как любят свет в темноте. Он просто хочет быть рядом, даже если это рядом — у ног, в крови, в шрамах, принадлежащих не ему. — Знаешь, — шепчет Поттер вдруг. — Если бы ты умер сегодня… Я бы носил твой жетон на шее, Ти, как ты носишь своих сержантов у сердца. Пока бы не сгнил сам. Я бы приказывал убивать так же, как ты учил. Я бы спал в твоей форме, в нашей комнате. Я бы разговаривал с твоим привидением, пока меня не пристрелили за сумасшествие. И всё равно… мне было бы лучше, чем сейчас. Потому что сейчас ты живой — и тебе больно. И я ничем не могу помочь.       Он медленно встаёт, чтобы выключить флуоресцентный свет, моргнувший один раз, как бы извиняясь, и уступивший место мягкой, мутной темноте. В ней всё кажется честнее. Меньше боли. Меньше ожиданий. Только дыхание, похожее на рвущийся воздух в повреждённых лёгких. Только тишина, сквозь которую всё ещё слышен хрип Тома.       Он возвращается. Осторожно, как будто прикасается к святыне. Не говорит ничего. Просто садится на край кровати, долго смотрит на изуродованную спину, на то, что осталось от гордости, боевого тела, от неприкасаемого титана. Он гладит ткань простыни, не решаясь коснуться его сразу. Сначала — только рядом. Потом — под бёдра, осторожно, нежно, будто прикасается к ребёнку, у которого нет кожи.       А потом — прижимает его. Лбом — к его плечу. Губами — к лопатке, которая больше не может выпрямиться от боли. Он не шепчет ничего великого. Только: — Я рядом. Я всегда рядом. Даже если ты испорчен или решишь сдохнуть на этой кровати — я рядом, Ти. Потому что это всё, что я умею. Служить тебе.       Он укладывает его, держа тело на весу, любуясь светящимися в темноте глазами. Накрывает их тёплым, почти невесомым покрывалом. Целует в висок медленно, без желания — только с верой. С одержимостью, что рвёт его изнутри уже много лет. — Я не уйду. И ты не лопнешь, ладно? Никогда. Даже если мне придётся лично вбивать эту истину в тебя кулаками… я сделаю это. Потому что я люблю тебя.       Тишина снова воцаряется. Мигают слабо аварийные огни за матовыми окнами, где-то внизу смеются дети, гоняясь друг за другом между старыми диванами и гнилой мебелью… А в их номере, что раньше был одним из самых дорогих в отеле, Бог засыпает, сгорбленный, израненный, всё ещё живой.       И его святой слуга держит его. Как присягу. Как смерть. Как последнюю, вонзающуюся под рёбра истину: никогда не оставлять.