Одно сердце на двоих

      Где находится та самая тонкая грань между монотонной тошнотворной адекватностью и приторным безумием, что словно патокой обволакивает тело целиком? Может, этой грани и вовсе не существует, а вместо неё властвуют лишь две абсолютно полярные стороны, соединение которых априори невозможно в этом измерении? По крайней мере, глядя на Лайса, жестоко терзающего пленённого амфиморфа, Мерцелла всё больше убеждалась в том, что парень всегда стоял именно на второй стороне, лишь изредка создавая иллюзию той самой нормальности, которая так ценится в гроссмейстерских семьях.       Иллюзия таяла на глазах, как плоть под калёным железом. Клинок в руке Лайса был не просто орудием смерти, но и продолжением его воли, тонким скальпелем, вскрывающим самую суть чужеродной плоти. Он не рубил, не резал — он исследовал, с болезненной, дотошной любознательностью. Сталь вонзалась в упругую, отливающую перламутром шкуру амфиморфа, и плоть не рвалась, а с шипением расступалась, обнажая подобие мышечных волокон. Из раны сочилась алая кровь, что источала железным запах. Такая же, как и у каждого из них.       Лайс смеялся. Его смех был не весёлым и не истеричным — это был низкий, гортанный хрип, рвущийся из самой глотки, звук, который, казалось, царапал воздух, оставляя в нём невидимые шрамы. Уголки его губ были неестественно растянуты, обнажая ряд хищных зубов, а в глазах, широко распахнутых, плясали отражения вспыхивающих молний и сотворённого им самим хаоса. Он получал наслаждение не от победы, не от акта уничтожения, а от самого процесса. От того, как податливо ломалось под его напором чужое тело, как судорожно билось в агонии существо, лишённое даже права на крик.       Его свободная рука впивалась в плоть амфиморфа, не с целью удержать, а чтобы прочувствовать — каждый толчок, каждый спазм, каждое последнее сокращение угасающей жизни. Пальцы впивались в рану, разрывая, расширяя её, и он с наслаждением наблюдал, как алая жижа покрывает кожу, запекаясь в причудливые узоры. Он был художником, а растерзанное тело — его холстом, и мазки он наносил сталью и болью.       И Мерцелла смотрела. Её тонкие брови были чуть приподняты, а губы, обычно поджатые в выражении холодной надменности, сейчас были мягко приоткрыты в немом, заворожённом изумлении. В её глазах не было и тени отвращения или страха, которые должно было бы рождать подобное зрелище. В них был лишь жгучий, ненасытный интерес. Она не видела жестокости — она видела безумную, жестокую, беспощадную искренность его души, что крепко стискивали объятия беспроглядной тьмы. Той самой, что тянула свои склизкие щупальца и к самой Мерцелле с самого первого дня её пребывания на Церере. Тьмы, которую она так тщательно избегала, а теперь готова была нырнуть в омут с головой, поддавшись соблазну.       Она любовалась им. Любовалась той абсолютной, всепоглощающей свободой, что излучало его безумие. Лайс не играл роли, не надевал масок. Он был тем, кем был — воплощённым хаосом, стихией, вырвавшейся на волю. И в этом был страшный, порочный, но неотвратимо притягательный идеал. Его улыбка, эта жуткая гримаса чистого, неразбавленного восторга, казалась ей прекраснее всех улыбок, что встречались ей. Его смех был музыкой, более честной, чем все сладкозвучные симфонии мира.       Она видела, как дрожь возбуждения пробегала по его спине, как напрягались мускулы на его руках, и ловила себя на том, что её собственное дыхание стало глубже, учащённее. В этом кровавом действе, в этом надругательстве над самой природой, она находила нечто возвышенное. Это было чище, живее и реальнее любой молитвы, любого ритуала. Это была правда, вывернутая наизнанку, и Мерцелла, затаив дыхание, любовалась её безобразным, ослепительным сиянием.       С бешенным взглядом оголодавшего волка Лайс вонзил кулак прямо в истерзанное тело амфиморфа с такой силой, что рёбра существа затрещали, ломаясь под её натиском, а кожа разорвалась, образуя кровоточащую дыру. Смех парня эхом разлетелся по подземелью, разбиваясь о стены злобным рычанием. Он протолкнул кулак глубже, прокручивая его внутри существа, отчего то захрипело, забилось в предсмертных конвульсиях, из последних сил пытаясь выкрутиться, вырваться из лап хищника. Однако Лайс ловким движением обхватил его сердце и беспощадно вырвал его из груди существа, окончательно лишая того последних нитей жизни, за которые то умудрялось держаться.       Мерцелла замерла, наблюдая за действиями младшего Атрау. Её взгляд упал на его обнажённую грудь, по которой медленно и нехотя стекали капли пота, покрывая завораживающем блеском его разгорячённую от буйства безумия кожу и татуировки. Держа в ладони сердце, он приблизил его к своему лицу, принюхиваясь, словно хищник. Провёл языком по замершему окровавленному органу, а затем впился в мягкую плоть зубами, откусывая кусок.       Кровь стекала по его подбородку, небрежно капая на обнажённую грудь, что тяжело вздымалась от адреналина и охватившего его безумного забвения. Звонкий глоток. Красные от крови губы приоткрылись от вкусового блаженства, что распространялось потоком лавы по его телу. Мерцелла проследила, как ошмёток чужеродной плоти проскользил по его глотке, как на его кадык капает кровь, как тьма сгущается в его глазах. Ничего более завораживающего она себе и представить не могла. Она уже видела однажды, как Лайс поедал сердце амфиморфа на арене в честь своего дня рождения, и тогда то зрелище привело её в неистовый ужас. Девушка до последнего надеялась, что это «чудовище» никогда на свете не станет её мужем. Теперь же, глядя на него в этом потоке искромётного владычества завораживающего сумасшествия, она наслаждалась открывшимся перед ней видом и желала того, чтобы этот дикий зверь стал её.       Лайс вдруг обернулся к ней, заметив девушку у двери в темницу, и губы его, жутко и хищно, растянулись в той самой дикарской, зверской улыбке.       — Будешь? — жуткая улыбка, окрасившая его испачканное чужой кровью лицо, казалась ещё более пугающей и пленительной одновременно. Мерцелла опустила взгляд на его протянутую руку, в которой он крепко сжимал сердце убитого амфиморфа. Оно сочилось липкой кровью и некой бесцветной жидкостью, что сплеталась шлейфом с ней.       Разумные люди давно бы велели ей уйти, скрыться подальше от того извращения и зверства, что творилось в этой комнате, но её разум велел ей остаться и принять участие в этом круговороте сумасбродства и помешательства. Она больше не принадлежала тому обществу, в котором крутилась всю свою жизнь. Теперь она принадлежала Церере, была частью этой планеты, её губительной атмосферы, что источало из себя каждое существо, населявшее её. Она впитывала в себя её яд, пристрастилась к нему, больше не находя в себе и толики сил, чтобы противостоять его действу. Да и не желала она бороться с этим. Она позволила урагану унести её в обитель заразительного, словно чума, безумия, в котором её ждал человек, что стал её сердцу дороже и милее всех.       Исполненная той странной, парализующей волю уверенности, что рождается на краю пропасти, Мерцелла сделала шаг. Затем другой. Её лёгкие туфли бесшумно ступали по влажному, залитому алой жидкостью камню, будто она приближалась не к месту кровавой бойни, а к алтарю для причастия. Воздух гудел от адреналина, исходящего от Лайса, и она вбирала его в себя, как наркотик.       Лайс следил за её приближением, не шевелясь, застывший в своей хищной позе. Лишь глаза, пылающие в маске из крови, провожали её, впитывая каждый жест, каждый отблеск решимости на её лице. Ухмылка не сходила с его лица, лишь становясь более ехидной, довольной, превращаясь из гримасы чистого инстинкта в нечто более сложное — в признание, в приглашение, в вызов.       Он медленно, почти церемониально, протянул к ней руку. В его пальцах, крепких и жилистых, лежало окровавленное сердце. Оно пульсировало последними, угасающими спазмами, и с каждым таким содроганием по его руке стекала новая струйка тёплой, липкой жидкости. Он поднёс трофей к самым её губам, проверяя её реакцию, наслаждаясь моментом ожидания.       Мерцелла не отпрянула. Не сморщилась. Её взгляд скользнул с его безумных глаз на тёмную, дымящуюся плоть, затем снова встретился с его взором. В её собственных зрачках не было ни страха, ни брезгливости — лишь бездонная, почти благоговейная жажда прикоснуться к источнику его силы, вкусить от запретного плода его безумия.       Она наклонилась. Небольшой, изящный наклон головы, будто подставляя губы под ягоду. И вонзила ровные, белые зубы в упругую ткань сердца. Раздался тихий, влажный хруст, звук, от которого застыла бы кровь в жилах любого смертного. На её губах, на подбородке выступила та самая смесь крови и бесцветной слизи, что покрывала и Лайса.       Младший Атрау наблюдал, и его грудь, всё ещё тяжело вздымающаяся, замерла на мгновение. Он видел, как её тонкая шея сжалась в судорожном глотке, как она проглатывала кусок чужеродной плоти, не моргнув глазом. Видел, как на её обычно бледных, идеальных щеках проступает румянец не от стыда или отвращения, а от дикого, первобытного возбуждения. И в его собственном безумии родилась новая нота — неистовое, всепоглощающее ликование. Он был не один. Его демон нашел себе богиню.       Он не сводил с неё жгучего взгляда, пока она совершала этот акт извращённого единения. Его улыбка теперь была обращена только к ней, жуткая и бесконечно порочная, но в своей чудовищности — абсолютно искренняя. Он наслаждался не вкусом плоти, а зрелищем её преображения, тем, как последние цепи приличий и условностей рвутся в её душе с тем самым влажным хрустом. Он позволил ей откусить, позволил разделить с ним эту мгновенную, кровавую эйфорию, и в этом акте дарения и принятия родилась новая, тёмная связь, прочнее любых клятв, данных под светом далёких звёзд.       Не в силах сдерживать внутренних порывов, Лайс приблизился в мгновение ока к девушке, коснулся её шеи, огладив пульсирующую венку и оставляя на светлой коже следы крови. С улыбающихся уст слетел смешок, а затем его губы жадно впились в её. Мерцелла не раздумывая поддалась этому порыву и ответила с той же сладостной страстью и жадностью в его губы. Вкус чужой крови смешивался со слюной, создавая невероятный вкусовой спектр, от которого им обоим сносило любые остатки разума.       Лайс вжал её тело в своё, пачкая в крови её платье, её кожу — он порочил всю её суть, а она с наслаждением принимала свою участь, совершенно не заботясь о последствиях.       Этот поцелуй был подобен схватке — яростной, безжалостной, полной вкуса железа и погибели. Их языки сплелись в танце, где ведомым был голод, а ведущим — всепоглощающая тьма. Лайс впивался в её губы, словно пытаясь выпить из неё саму душу, а Мерцелла лишь глубже вдавливала пальцы в его окровавленные плечи, отвечая с той же дикой силой, с какой он нападал. Она чувствовала, как жар его кожи прожигает тонкую ткань её платья, как капли крови, чужие, растекаются по её шее, впитываются в кожу, становясь частью её.       Его смех, прервавший на мгновение этот жадный контакт, прозвучал не над её ухом, а где-то глубоко внутри, в самой её сути, сотрясая основы того, что ещё оставалось от прежней Мерцеллы. Это был низкий, победный, животный рык существа, достигшего предельной точки кипения.       И прежде чем она успела сделать очередной жадный вдох, мир опрокинулся. Он вырвал её из объятий, и в следующее мгновение её живот больно упёрся в его залитое потом и кровью плечо. Воздух вырвался из лёгких коротким стоном. Твёрдая мышца врезалась в её диафрагму, а его рука, словно стальной обруч, сомкнулась на её бёдрах, прижимая её к себе, лишая малейшей возможности сопротивления. Хотя она и не думала сопротивляться.       Её мир сузился до вздымающейся спины под ней, до мускулов, играющих при каждом его шаге, до запаха медной крови, пота и безумия, что исходил от его кожи. Её длинные волосы свисали вниз, пока он нёс её прочь из темницы, и в таком положении она видела лишь мелькающие под ногами кровавые узоры на камнях и слышала его оглушительный, безумный хохот.       Он смеялся, неся её, как трофей, как добычу, как самое ценное, что он когда-либо мог заполучить на охоте. Смех сотрясал его тело, а через него — и её, отзываясь глухим эхом где-то внизу живота, рождая странную, пьянящую вибрацию. Каждый его шаг был тяжёлым, уверенным, неумолимым. Он нёс её по коридорам, не скрываясь, не таясь, бросая вызов всему миру своим одним лишь существованием.       Взгляд Мерцеллы располагался горазд у его обнажённой поясницы, переходящей в плавную линию упругих ягодиц, которые девушка не стесняясь ущипнула, слыша довольный смех Лайса. Не оставшись в долгу, он на ходу приподнял подол её платья, обнажив её ноги и бёдра, и впился зубами в нежную кожу ягодиц. Девушка вскрикнула, дёрнулась в его руках, не ожидав такого. Лайс отстранился от её кожи, на которой расцветал яркий след от укуса, прикрыл тканью платья обнажённый участок тела и понёс девушку дальше.       Добравшись до своих покоев, он в нетерпении толкнул дверь. Лайс, не сбавляя шага, переступил порог, и мир Мерцеллы снова перевернулся, когда он сбросил её с плеча на мягкую кровать, покрытую тёмными мехами и кожаными накидками, которые ещё недавно наверняка были живыми. Воздух с силой вернулся в её лёгкие, вырвавшись коротким, прерывистым вздохом.       Он навис над ней, заслоняя собой свет, которого в его комнате и так было маловато. Его фигура была огромной и дикой, очерченной дрожащими тенями, что плясали на стенах, словно приветствуя возвращение хозяина. В одной руке он всё ещё сжимал окровавленный остаток сердца, что они с такой жадностью поедали в темнице. Дыхание Лайса было тяжёлым и хриплым, а в глазах, горящих в полумраке, плескалась неутолимая жажда — не просто плоти, но её целиком, до последней крупицы её сущности.       Его свободная рука, пальцы которой были липкими от крови, впилась в ворот её платья. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Тёмная ткань не устояла под напором его силы, рассекшись до самого подола. Он рванул в стороны, обнажая под собой бледную, почти сияющую в полумраке кожу, тонкую ключицу, изгиб талии, трепет живота.       Лайс замер, и его взгляд, тяжёлый и животный, скользнул по её телу, по каждому изгибу, каждой мурашке, выступившей на коже от внезапной прохлады, что царила в его спальне, больше похожей на обиталище дикого зверя, и его жгучего внимания, скользившего по её обнажённым изгибам. В его молчаливом созерцании была не просто похоть, но нечто более древнее и первозданное — голод хищника, нашедшего несравненную добычу, и восторг коллекционера, лицезреющего бесценный трофей.       Затем его взгляд метнулся к окровавленному комку в его другой руке. Медленно, почти театрально, он поднял его над ней. Его пальцы впились в упругую плоть, и с тихим, влажным звуком он разорвал её окончательно.       Тёплые, густые капли хлынули вниз — они падали на её обнажённую грудь, растекаясь по коже тёмными ручейками, цепляясь за выпуклость сосков, стекая по нежному изгибу живота. Каждая капля была обжигающе горячей, как расплавленный металл, клеймом, которое он накладывал на неё. Воздух наполнился тяжёлым, медным запахом.       Лайс наблюдал, как его дар ложится на её кожу, и его грудь судорожно вздымалась. На его лице застыла маска нечеловеческого наслаждения — он не просто пачкал её, он посвящал, помечал её своей стихией, своей сутью. Кровь, стекающая по её телу, была страшнее и интимнее любой ласки.       Атрау опустился к её ключицам и провёл языком, пробуя на вкус её кожу, смешанную с железной сладостью крови убитого амфиморфа. Он жадно слизал кровь с её кожи, кусая выпирающие ключицы, оставляя на них свои следы. Мерцелла не двигалась, затуманенным взором наблюдая за действиями Лайса, дрожала от предвкушения под его ласками, кусала свою губу, на которой уже запеклась кровь.       Ведомый изголодавшимся инстинктом, Лайс опустился к груди девушки, слизывая следы крови, после захватив в беспощадный плен своих губ твёрдый сосок, что так манил его всё это время. Это не было лаской влюбленного — это был акт поглощения, так он словно метил территорию, отмечал ту, что отныне принадлежала ему. Он захватил упругую, затвердевшую бусину с такой силой, что из её горла вырвался сдавленный, почти болезненный стон, мгновенно растворившийся в гуле его собственного тяжёлого дыхания. Он не просто посасывал его — он кусал, давил, исследовал чувствительность каждого миллиметра, и боль причудливо и мгновенно сплеталась с пронзительным, почти невыносимым наслаждением.       Его пальцы, всё ещё липкие, впились в её бока, прижимая её к ложу, не давая ей уйти от этого натиска. Мерцелла бессильно запрокинула голову, её глаза закатились, уставившись в тёмный потолок, но видя лишь вспышки света под веками. Её пальцы вцепились в меха под ней в поисках хоть какой-то опоры в этом водовороте ощущений. Она тонула в нем, в этом чудовище, что пожирало её с такой яростью и такой всепоглощающей жадностью, словно кроме её тела в мире больше ничего не существовало. И в этом безумном саморазрушении она находила высшую, извращённую форму свободы.       Свободы от строгих правил, которые здесь, на Церере, рядом с Лайсом не имели никакого значения, теряли свою важность. Рядом с ним она могла поддаться похотливому буйству самых потаённых желаний, что многие годы зрели в её нутре, но не видевшие сладостной тьмы, к которой они так отчаянно стремились. Теперь же они прорвали свою клетки, выплеснулись в тот хаос, что происходил сейчас между ними двумя.       Лайс ласкал её грудь, слизывал остатки крови, оставляя после лишь мокрые следы своей слюны и яркие укусы, которыми он словно стремился украсить до этого чистое тело девушки. Оторвавшись от груди, он скользнул языком к её животу, проводя по нему языком, слизывая последние кровавые следы.       Он откинулся назад, на мгновение застыв на коленях между её раздвинутых ног, и его взгляд, тяжёлый и затуманенный яростью желания, скользнул по её телу. Он изучал картину, которую создал — багровые следы его зубов на ключицах, тёмные разводы крови на бледной коже живота и груди, её сосок, налитый и покусанный, трепещущий в такт её частому, сбивчивому дыханию. Удовлетворённый, он издал низкий, хриплый звук, нечто среднее между рыком и стоном.       Затем его руки перешли к собственному испачканному одеянию. Ремень с грохотом отлетел в сторону, пуговицы на штанах разлетелись, не выдержав его яростного порыва. Он стянул ткань с бёдер одним резким движением, освобождаясь от последних оков. Перед ней предстал он во всей своей дикой, необузданной силе — мускулистый, покрытый шрамами, татуировками и свежей кровью, его возбуждение было таким же яростным и требовательным, как и всё его существо.       Он не стал медлить. Обхватив её за талию, он с лёгкостью поднял её и перевернул, усадив верхом на свои бёдра. Её спина упёрлась в его мощную грудь. Одной рукой он прижал её к себе, чувствуя, как её обнажённая спина прилипла к его коже, а пальцы другой руки рванули вниз, к последнему кусочку ткани, что словно барьером отделяла её от него. Звук рвущегося тонкого кружева, не выдержавшего его напора, прозвучал невероятно громко в напряжённой тишине комнаты.       И тогда его пальцы, грубые и уверенные, коснулись её. Коснулись самого сокровенного, уже залитого волной её собственного, неподдельного желания. Он провёл по влажным, горячим складкам, заставив её всем телом дёрнуться в его объятиях, и низкий, торжествующий смешок вырвался из его груди прямо у её уха. Его прикосновение не было нежным — это было изучение, проверка её готовности принять его, всю его безудержную, разрушительную сущность.       Лайс не диктовал свои правила, не пытался забрать бразды правления в свои руки, он давал Мерцелле свободу действий, выбора. Он давал ей возможность выбрать сторону, добровольно окунуться глубже в пучину сумасшествия и разделить с ним эту извращённую любовь, эту сладостную боль, смешанную с привкусом крови. Атрау жаждал, чтобы девушка тоже стала хищницей, подобной ему.       Недолго забавляясь пальцами, он приподнял бёдра, обхватил ладонью свой налитый кровью член, с головки которого сочился преякулят, что выдавало его сильнейшее возбуждение и жажду. Прижав головку к плоти девушки, он замер, давая ей возможность самой продолжить это безумие, самой проложить дорогу к его сердцу и к тому, чтобы она стала принадлежать ему одному во всех смыслах. Он ждал её добровольного падения. Ждал, когда она сама, своей волей, переступит через всё, что когда-либо считала правильным, и примет его мир, его суть, его всего.       Мерцелла замерла, чувствуя жгучую пульсацию и напряжение внизу живота, что приятной судорогой сводила мышцы. Её взгляд, когда она повернула к нему голову, утонул в его безумных глазах, в этой бездне, что манила и пугала. И в глубине этой бездны она увидела саму себя — такой, какой только он мог видеть её. Настоящей, свободной, поддавшейся его темному безумию.       Медленно, будто в трансе, она подняла бёдра. Её мышцы дрожали от напряжения и предвкушения. Она почувствовала, как напряглось его тело под ней, как застыло его дыхание. И тогда, с тихим, сдавленным стоном, рождённым на стыке агонии и экстаза, она опустилась на него.       По комнате разнёсся низкий, животный рык, вырвавшийся из груди Лайса, когда её плоть, обжигающе тугая и влажная, раздвинулась, приняв его. Его пальцы впились в её бёдра и в грудь, сжимая в крепкой хватке, не оставляя больше возможностей на побег. Она сделала свой выбор, и теперь он не отпустит её. Она доверилась ему, его внутренней тьме, безумию, что излучала его душа, ступила на путь, который вёл лишь к нему, который связывал их обоих.       Он не двигался, позволив ей самой установить ритм этого голодного танца. Позволив ей самой наполняться им, до самой глубины, до самой сути. Её движения поначалу были робкими, неуверенными, каждый толчок приносил с собой лёгкое напряжение, смешанное с пронзительными вспышками удовольствия. Но с каждым движением её уверенность росла. Её бёдра начали двигаться быстрее, более жадно, она сама впивалась в него, стараясь поглотить ещё глубже, стремясь к тому самому безумию, что пылало в его глазах.       Он наблюдал, как её тело двигается на нём в страстном танце, как её лицо искажается гримасой нечеловеческого блаженства, и его собственное безумие находило наконец отклик. Его руки впились в её бёдра, не направляя, а лишь помогая, следуя за её порывом, поощряя её падение. Они были двумя хищниками, нашедшими друг в друге и жертву, и соучастника, и саму суть своего существования. И в этом кровавом, жадном единении не было места ничему, кроме них самих.       Её ритм стал неистовым, диким, лишённым всякой плавности. Это было похоже на сражение, битву на истощение, где оружием была плоть, а полем боя — их израненные души. Каждый раз, когда она опускала на его член, когда его мошонка сталкивалась с её ягодицами, походило на падение в бездну.       Лайс больше не мог оставаться безучастным. Его терпение лопнуло, сожжённое огнём, что разливался по жилам от каждого её движения. С оглушительным рыком, в котором слились ярость, торжество и невыносимое наслаждение, он перевернул её, смяв под собой с силой обрушившейся лавины. Мир для Мерцеллы снова перевернулся, и теперь парень нависал над ней, полностью заслоняя собой всё, его тень поглощала её целиком.       Его руки впились в её запястья, вжимая их в мягкую ткань над головой. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её лицо. И тогда он начал двигаться. Не давая ей опомниться, не давая передышки. Боль и наслаждение сплелись в тугой, неразрывный узел где-то в самом низу её живота, расползаясь раскалёнными волнами по всему телу. Она не стонала — она кричала, её голос, хриплый и сорванный, рвал тишину комнаты, вторя его хищному рёву. Её ноги бессильно обвили его поясницу, её тело вздрагивало и выгибалось под его напором, полностью отдавшись стихии, что он собой представлял.       Он смотрел на неё, на её закатившиеся глаза, на губы, искусанные в кровь, на лицо, искажённое гримасой предельного экстаза, и в его собственном взгляде бушевало что-то первобытное, нечеловеческое. Он видел не просто женщину, он видел отражение своего безумия, наконец-то обретшее плоть, и это зрелище доводило его до исступления. Его движения стали ещё жёстче, ещё беспощаднее, будто он силился стереть границы между ними, смешать их кровь, их плоть, их сумасшествие в одно целое, в новую, чудовищную форму жизни, рождённую в огне и крови.       В ту ночь два безумных пламени нашли друг друга и сгорели в жаре друг друга, разделяя то самое сердце на двоих.