Плоть и Покорность

Он опускался долгими, тяжкими поцелуями по трепетной плоти твоей, и ты, ощущая стыд и сладость сего смятения, закрывала дрожащие веки, дабы укрыться от постыдной ясности происходящего. Заходящее солнце, коснувшись края мира, лило сквозь оконный глазок струи света нестерпимые, и простыни, свидетели немые, загорались в нем багрянцем и золотом, подобно церковным ризам в час вечерней службы. И казалось тебе, что цвет сей — не есть ли цвет крови и страдания, верный спутник капитана твоего, неотступно следующий за ним по пятам, как тень его мрачной славы. Ощутив внезапно острую боль, ты вздрогнула всем телом своим — он укусил тебя за выступ бедренной кости, эту жалкую и трогательную твердыню телесной немощи. И вскрик свой ты подавила, ибо в нем звучала бы не одна лишь боль, но и постыдное согласие. Взгляд твой, помутненный, встретил наконец взгляд его — извечно хмурый, исполненный бездонной тоски и неутоленного вопроса. И ты, собрав остатки воли, выдохнула в тишину, что стала вдруг звенящей: «Оставь… перестань дразнить…» — и сам звук голоса твоего показался тебе жалким и лживым, ибо желание твое говорило совершенно обратное. Он, не спеша, с той властной неторопливостью, что обнажает всю глубину его правоты, раздвинул ноги твои, и грубые пальцы его, привыкшие к скобям мушкетов и шершавости канатов, скользнули по сокровенной, трепетной коже внутренней стороны бедра. Движение его было отвратительно-проворно и знающе. Поднявшись выше, он надавил большим пальцем на последнюю преграду холста, и дыхание твое сперлось и ушло куда-то вглубь, став частым и мелким, как у затравленного зверька. «Ты похудела», — произнес он тихо, и в голосе его, помимо привычной суровости, прозвучала та самая нотка холодного осуждения, что всегда повергала тебя в трепетное смятение. Ты сделала слабую попытку улыбнуться, желая обратить все в шутку, дабы скрыть стыд за свою немощь и телесную нищету. «А что, предпочел бы, чтобы меня раздуло до размеров титана?» — усмехнулась ты, но усмешка сия тотчас же пресеклась и перешла в подавленный стон, ибо в следующее мгновение он, единым мощным и точным движением, лишил тебя самой возможности дышать, мыслить и лукавить, войдя в самое нутро твое, в самую глубь. «Тебе нужно… прекратить пропускать обед», — сказал он строго, не прекращая своего размеренного, неумолимого движения, и каждое слово его входило в тебя глубже, чем самая плоть его. И ты, уже потерявшая всякую волю, всякий стыд, всякое понимание дозволенного, лишь закивала в немом согласии, готовая на любое унижение, на любую его правду, лишь бы не прекращалось это мучительное и желанное действо, лишь бы длился сей низвергающий в бездну миг.