Мой родной человек

Возвращение на родной Парадиз далось Конни Спрингеру нелегко. Он долго ждал этого момента, вычеркивал дни в календаре, висевшем у него в каюте, много думал перед сном. На острове его ждали как мятежника и дезертира и наверняка бы повесили при первой же возможности. Однако, королева Хистория пообещала их делегации безопасность, а королеве Конни верил. Благодаря ей на Парадизе его ждали не только слезы, тяжелые дни и ночи, мирные переговоры и изнурительные суды, воспоминания — приятные и не очень, но и самый важный для него человек — мама. Она теперь жила на востоке бывшей территории стены Мария, далеко-далеко от родной Рагако. Там же устроилась и семья Кирштейнов. Когда работа делегации была выполнена и между Парадизом и Марлией установился шаткий, настороженный мир, Конни с Жаном скинулись на повозку и вместе отправились в село. Жана высадили первым — сразу в объятия родных, и дальше Конни поехал один. Мама жила далеко на выселках. Конни увидел ее маленький силуэт издалека — она стояла возле крошечного домика, как фигурка, заточенная в сувенирном стеклянном шаре. Конни едва усидел в бричке, и, едва та поравнялась с домом, выскочил на ходу и побежал со всех сил. — Мама! — всхлипнул он, заключая ее в объятия. Какой низенькой и хрупкой она казалась ему теперь, хотя она-то не изменилась — это он вырос за те семь долгих лет, что они не касались друг друга. Мама обняла его в ответ и зарыдала. — Конни, сыночек… Ой… Не могу… — Ма… ма… — Как вымахал-то!.. Ай! Конни стиснул ее слишком сильно в порыве чувств. Испугавшись, что сделал больно, он осторожно отпустил ее и отшагнул назад, заглядывая в ее родные зеленые глаза. — Прости, мамочка, я очень скучал. Извозчик махнул им рукой на прощание и развернул бричку обратно в село. Конни взгляда не мог отвести от мамы, его родной знакомой мамы, а не уродливого несуразного тела титана. Мама тоже рассматривала его внимательно, с головы до ног, и улыбалась, вытирая слезы. — Красавец какой вырос. От девочек отбою нет, поди? Конни нахмурился, чувствуя, как к щекам приливает румянец. — Мама! — буркнул он. — Я об этом пока не думаю. Работы много, поездок. Она засмеялась. — Ишь сурьезный какой стал, — сказала она ласково. — Идем в дом. Я пирожков напекла. — С картошкой? Мама кивнула, снова всхлипнув. Глаза Конни тоже наполнились слезами. Он обожал эти пирожки, когда был ребенком. Он даже мясные пироги так не любил, хотя появлялись они на столе только по большим праздникам. Мама повела его в домик — крохотный, ветшающий, но прибранный и ухоженный. Сама мама почти не изменилась, казалось; за четыре года, проведенных в форме титана, она не старела. Ни заметных седин, ни новых морщинок — все та же моложавая женщина, какой Конни ее помнил. Разве что вместо старой любимой маминой шали на ней была новая. Что-то кольнуло у Конни в груди. Рядом с домом на привязи сидел крупный сторожевой пес. Заслышав Конни, он вскочил и старательно залаял. — Свои, Дружок, свои, — сказала ему мама. Дружок подуспокоился, но серьезно гавкнул несколько раз ему вслед, пока Конни не скрылся в доме. Конни улыбнулся: маму здесь в обиду не дадут. Внутри было просто, но чисто и опрятно. На шум из-под лавки вылезла черно-белая кошка, потянулась, зевая, и уставилась на Конни. Глаза у кошки были желто-зеленые, наглые, а мордочка — вытянутая. Конни присел на корточки и протянул руку, чтоб познакомиться, но кошка немигающе глянула на него и вдруг сорвалась с места, задрав хвост, и прыгнула прямо под ноги к маме. — Ай, Муха, чтоб тебя! — в сердцах ругнулась мама, едва не запнувшись. — Муха? — засмеялся Конни. — Скачет, как муха, скажи, да? Котенком была ма-а-хонькая такая, шмакодявка с ладошку, ты бы видел. Я ее в Рагако встретила. Очнулась — вокруг развалины, лежу, не понимаю ничего, и вдруг слышу — пищит кто-то… Конни представил маму — в руинах собственного дома, испуганную и одинокую, потерявшую всю семью. Хотелось заплакать, но он изо всех сил сдерживал слезы и просто обнял ее, будто пытался поддержать — не сейчас, а в прошлом, три года назад. Не удержался все-таки. Заплакал. — Как тебе было, наверное, страшно, — пробормотал он. — Очень. Очень страшно. — Прости, мама. Что меня не было рядом. Он стоял, обхватив ее, и рыдал ей в плечо, а она гладила его, покачивала в объятиях, словно баюкала. — Ты садись, ешь, пока горячее, — сказала мама, шмыгнув носом. Утерев слезы и сопли, Конни набросился на пирожки, будто не ел сотню лет. Мама поставила перед ним овощной салат, хлеб, печеную куру — роскошное блюдо для особого случая. Тут же рядом со столом возникла Муха, заинтересованно нюхавшая воздух. Прикончив пирожок, Конни взялся за куриную ножку. — Так я по тебе соскучилась, — сказала мама, глядя, как он ест. — С самого пятидесятого года не виделись. — Я навещал тебя, мама. Помнишь? Я говорил тебе обо всем. — Ничего не помню. Только страшный голод. — Она потупилась, рассматривая стол. — Ты маленький был, не помнишь, но в сорок четвертом году засуха была и мор. Мы с папой днями и крошки в рот не брали, чтобы только вам с Санни и Мартином хватало. Голодно было, плохо. Так вот, когда я… Когда я была титаном, голод был во много раз хуже. Даже не в тыщу, а в мульён. В ушах зашумело, когда мама упомянула папу и брата с сестрой. Конни не знал, что сказать. Не знал, что чувствует мама, и какие слова поддержат ее. Она заметила неловкость, вздохнула и погладила его по голове. — Прошлого не воротишь, — сказала она банальную и мудрую истину. — Ты да я теперь только из Спрингеров. Мяукнула, привлекая внимание, Муха. Мама погладила ее по голове тоже и дала куриный хрящик. Муха убежала с добычей в уголок, а мама снова повернулась к Конни. Он вздохнул. Кусок больше в горло не лез. — Ты тут совсем одна, — нахмурился Конни. — Ничего я не одна. Муха со мной, Дружок меня охраняет вон, и еще корова, Белянка. Все у нас хорошо. — Я про людей, мам. — Мы с Элен Кирштейн подружились, она тут неподалеку живет. Вместе по грибы ходим, по ягоды, — рассказывала мама. — Она столько про своего Жанчика говорит. А я ей про тебя. Такие вы оба умницы! Офицеры, к королевской награде представленные, с орденами. Я-то думала, ты дуралей дуралеем, а ты в люди выбился. Конни вспыхнул. — Мама! — Да я ж любя! Ты же еще в кадетском хорошо успевал. Я сперва не хотела тебя туда пускать, а потом вижу — твоё это, получается. Ну и ладно, думаю, не всем поля пахать, кто-то и защищать нас должен. Так горжусь тобой, сыночек. Хорошо, что войны больше нету. Столько мы вас, детей, схоронили… Ужас! Безумие! Конни сглотнул ком в горле, вспомнив момент, когда готов был скормить Фалько маме, лишь бы та жила. Теперь, подумав, что обрек бы ее ввязаться в войну и стать невольной убийцей мальчика, он сам умереть был готов от стыда за то, что хотел ее на это обречь. Она ничего не помнила, а ему теперь вовек перед самим собой не отмыться. Муха снова пришла попрошайничать. Конни посмотрел в ее круглые зеленые глаза и отщипнул ей кусочек куриного мяса, подавляя мрачные ассоциации. Слишком уж взгляд голодной Мухи напомнил ему маминого титана, ни с того ни с сего. Конни не стал говорить маме обо всем, что видел на материке. Ни о титанах, бесстрастно топтавших людей. Ни о разрушенных городах, ни об обломках костей, которые они порой находили в пути — огромные братские кладбища, где лежали целые народы: мужчины и женщины, дети и старики, все похороненные Гулом Земли. Да уж. Войны больше нет — но какой ценой? Подняв голову, Конни заметил — мама снова терла глаза и всхлипывала. — Мам, ну что такое? Почему опять плачешь? — Ой, сыночек… Страшно жить, страшно как… Ты там шлындаешь где-то, так далеко, что я и представить-то не могу. По морю этому вашему плаваешь. А у меня сердце болит — как ты там? Один ты у меня остался, мой родной человек. Не ездил бы ты по морям, а? Хозяйством заниматься не хочешь — так хоть в столицу устройся, к королеве поближе. Далеко, но на родной земле. Не надо тебе это всё на чужбине. Не надо. Конни хотел с ней поспорить: дескать, он сам знает, что ему надо; в дипломатической делегации он на своем месте; но вдруг он понял — теперь они с мамой из совсем разных миров. Мама всю жизнь прожила в деревне, а в Конни навсегда остались увиденные им морские берега и горные цепи, палаточные городки на руинах цивилизаций, до костей прожигающие песчаные самумы, смешные горбатые животные и недоверчивые глаза кочевников, менявших воду на медикаменты. Он вырос из того деревенского мирка, в котором родился, а мама осталась там. Конни уже вдохнул свободы, которую предлагал ему мир, и остров был ему тесен. Он ждал возвращения сюда, но только сейчас осознал, что скоро снова уедет. Мама не понимает. Но он попробует ей объяснить. — Это важно, мама, — твердо сказал Конни. — Мы людям помогаем. Они очень разные по всему миру, но… — Ой, не надо, не спрашиваю ничего, —перебила она, размахивая руками. — И знать не хочу. Ужас там один. Конни хотел разубедить ее, что-то доказать, но всё сильнее ощущал — он просто стал ей чужим. Мама видела в нем деревенского мальчика-кадета, которым он был семь лет назад. Настоящего, взрослого Конни она знать не хотела. — Хорошо, мам. Не буду, — сказал он, смиряясь, чтоб больше не тревожить ее — но тщетно. — Ты мне только одно скажи… Всё гадаю и никак понять не могу. — Ее голос начал срываться, глаза вновь наполнились слезами. Она всхлипнула. — Сыночек, как же так всё вышло? Почему ты наш остров и Эрена Йегера предал? Она выпалила это и заплакала, пряча лицо в ладонях. Конни смотрел на нее и не верил своим ушам.