block out the noise

В глазах сияет радуга. Закручивается по спирали, вырываясь из прожекторов где-то под потолком, и вспыхивает яркими, почти болезненным искрами. Каждое движение разноцветных лучей — стуком в виски, каждый всполох — опьяняющей лавиной, и края мира плывут кислотными пятнами. Воздух в клубе густой, как сироп, пропитанный сладкой вонью дорогого табака, шлейфом дешевого парфюма и перегара. Басы грубо бьют прямо в грудь, пронизывают насквозь и оседают легкой вибрацией на дне стакана в руке Николаса. Он откидывается на липкую спинку кожаного дивана, лениво наблюдая, как Маки в мольбе снова повисает на Харуа. — Ну дава-а-ай! — тянет, прижимаясь к щеке своего парня. Его руки обвивают плечи Харуа, а к лицу, пьяному и сияющему, намертво приклеивается улыбка, — Пойдем! Это же мой праздник, просто расслабься и получай удовольствие! Харуа, как всегда, немного ежится под этим шквалом внимания. Его глаза, большие и чуть испуганные, мечутся в поисках спасения, но Маки держит его крепко, прижимая к себе. Николас замечает, как уголки губ Харуа ползут вверх, тоже пытаясь выдать подобие улыбки, но с поражением снова опускаются обратно. Маки, кажется, все равно, потому что следом он с силой чмокает Харуа в висок и начинает покачиваться в неаккуратных объятиях. — Юма, давай сюда последний шот, иначе он до конца вечера не перестанет дуться! — кричит сквозь громкую музыку. — Есть! — Юма вскидывает ребро ладони ко лбу, отдавая честь, а затем круглая стопка скользит по их столику прямо по направлению к Маки, — Харуа, держись. Он сегодня платит, так что живыми отсюда мы точно не выйдем, — дергается, заливаясь высоким смехом. — Я не люблю такие шумные места, и не уверен, что смогу… — мнется Харуа, но Маки уже сует шот ему в руки, подталкивая ко рту. — Сможешь! Пей и пойдем! Радуга в зрачках Николаса снова вспыхивает, слепит, закрывая обзор, и он отворачивается, инстинктивно находя взглядом другое лицо. Неспешно отпивает из своего стакана, и кисло-горький вкус виски разливается по горлу, обжигая. Ыйджу сидит левее, на краю их полукруглого дивана так, будто старается занимать как можно меньше места, а прямо над ним уже склоняется одна из танцовщиц. Ее грудь призывно колышется в крошечном серебристом топе, усыпанном блестками, которые ярко мерцают под стробоскопами. Она что-то говорит ему на ухо, томно улыбаясь, обнажая безупречно белые зубы, а ее рука мягко ложится на плечо Ыйджу, но Николас не придает ей совершенно никакого значения. Он видит, как резко дергается острый кадык Ыйджу под этим прикосновением, как напрягаются его длинные, тонкие пальцы, впиваясь в стекло стакана, как нервно он прикусывает нижнюю губу в дискомфортной попытке быть вежливым. И вскоре, не получив ожидаемого энтузиазма, девушка обиженно убирает руку, растворяясь в мельтешении толпы. Николас наклоняется к Ыйджу, чувствуя терпкий запах алкоголя и чего-то другого, чистого, как свежевыстиранная ткань. Замечает, как под тонкой кожей на его шее вздымается и пульсирует маленькая голубоватая венка, задерживаясь взглядом чуть дольше, чем положено. — Что ей от тебя было нужно? — спрашивает Ван почти у самого уха, чувствуя, как собственные губы едва задевают чужую мочку. Бён вздрагивает, поворачиваясь, и его дыхание, теплое и горькое, на мгновение касается щеки Николаса. А после, чуть затуманенные, но все еще ясные глаза наконец поднимаются. — Что? — переспрашивает, морщась от грохота музыки. — Что она хотела? — повторяет Николас еще громче, а его рука невольно ложится на спинку дивана позади Ыйджу. — Предлагала уединиться в вип-комнате, — бормочет Бён, снова приклеиваясь взглядом к своему стакану, и раздражение колет у Николаса под ребрами. — Наверняка хотела скосить за это кучу бабла, — фыркает он, пытаясь не звучать слишком презрительно. А потом его пьяное сознание выдает: — Я бы мог обслужить тебя бесплатно. Николас паникует. Николас хочет добавить стыдливое «шучу», но Ыйджу уже медленно поворачивает голову, смотрит на него как-то странно и тяжело, будто колеблется. Подступающая истерика бьет жаром по щекам, мутит до тошноты, но быстро обрывается, как только к их столику заваливается Маки с новым подносом, полным шотов с текилой. Он победно кричит, опрокидывая первую стопку, жмурится от удовольствия, закусывая лаймом, и вся компания заходится в новом раунде веселья. — Не отставай! — Юма сует новую стопку Николасу, все еще продолжая мелко потряхиваться в смехе после того, как они заставили уже слегка поплывшего Харуа слизывать соль для текилы с губ Маки. — Мне уже… — начинает Ван, пытаясь отказаться, но замечает, как Ыйджу молча заливает в себя уже второй шот подряд, — Ладно, давай сюда. Он тянет руку со стопкой к Бёну, заставляя того на секунду остановиться, и они чокаются без слов, толком не посмотрев друг на друга. Огонь жидкости растекается по внутренностям, смывая неловкость, но все равно оставляет послевкусие тревоги. Шум вокруг их стола усиливается с появлением Таки. Он вваливается в клуб, как ураган, громко смеясь, и моментально привлекает внимание двух танцовщиц, стоящих неподалеку. — Сюда-а-а! — расцветает он, когда девушки усаживаются к нему на колени. Николас прыскает, наблюдая, как он приобнимает их за талии, зарывается носом в грудь, сыпет шутками, распаляя аппетит, потому что знает, что у Таки за душой ни гроша, а весь последний месяц он живет у Кея, чтобы не платить за аренду. Но Юма гаденько улюлюкает, подбадривая, и все просто наслаждаются комедией, разворачивающейся перед их глазами. — Главное не пообещай им больше, чем есть у тебя на карте, — язвит Маки со своего места, по-свойски закидывая руку на сидящего рядом Харуа, который теперь кажется более расслабленным. Таки цокает, закатывая глаза, но его улыбка на секунду становится натянутой, выдавая его с потрохами, и одна из девушек, та, что кажется постарше, явно считывает это за предупреждение. Ее хитрые черные глаза скользят по собравшимся, задерживаются на дорогих часах Николаса, которые достались ему от отца, а потом останавливаются на Ыйджу. Николас чувствует, как напрягаются мышцы его спины. Девушка что-то шепчет на ухо Таки, сочувственно улыбаясь, и легко соскальзывает с его колена, направляясь прямо к Бёну. Рука Николаса, лежавшая до этого на столе, молниеносно вскидывается влево и опускается вниз прежде, чем он успевает подумать. Его пальцы впиваются в бедро Ыйджу крепко, почти болезненно, придавливая к месту, и девушка замирает в полушаге, вопросительно подняв бровь. Николас смотрит ей прямо в глаза. Никакой вежливости, только жесткий, недвусмысленный взгляд и резкое движение головой: «Отвали». Девушка оскорбленно дует губы, смотрит брезгливо и разворачивается, цокая каблуками, в поисках новой жертвы. Николас следит за ней, пока она окончательно не скрывается в толпе, и, убедившись в том, что опасность миновала, отпускает ногу Бёна из хватки. Но его рука снова оказывается придавленной на место. Ыйджу прижимает ее к своему бедру, удерживая ладонью сверху. Целенаправленно, твердо, и его холодные пальцы на мгновение пробивает дрожь. Весь мир вокруг Николаса — грохочущая музыка, крики Маки, смех Юмы и чужие разговоры — проваливаются в беззвучную пустоту, стираются подчистую, перестают существовать. Он медленно поднимает глаза, встречаясь с темным, пристальным взглядом Ыйджу. Его выражение лица кажется Вану незнакомым, слишком вызывающим, а потом взгляд Бёна на долю секунды, но совершенно отчетливо соскальзывает вниз на губы Николаса. И это становится точкой невозврата. Николас перехватывает запястье Ыйджу, плотно смыкая пальцы, и вскакивает с дивана под удивленные взгляды остальных, дергая Бёна за собой. Тот поднимается следом так легко, будто ждал этого. Они врываются в кабинку туалета в полном беспорядке. Дверь с грохотом захлопывается за спиной Вана, замок щелкает, а тяжелый воздух, пропитанный хлоркой, дешевым освежителем и чем-то еще, затхлым и неприятным, рвется от их резких движений. Ярко-синий неон ламп режет глаза, но Николас не думает об этом. Действует на чистом инстинкте, прижимает Бёна к шаткой перегородке, и его губы сами находят тонкую шею, кусая нежную кожу над воротником футболки. Пальцы шарят под взмокшей тканью, проходясь по ребрам, впиваясь в талию, присваивая себе каждый сантиметр тела. Бедро втискивается между ног Ыйджу, давит твердо, настойчиво, вырывая глухие стоны, больше похожие на всхлипы от боли. Руки Бёна цепляются за его плечи, обвивают, притягивают ближе, и Николас хочет поцеловать его, так сильно хочет. Но Ыйджу резко отворачивает голову в сторону, и губы Вана скользят по его острому углу челюсти, оставляя влажный след. Вместо разочарования — новая волна безумия. Николас падает перед ним на колени, упирается в промежность, трется щекой о плотную ткань, чувствуя твердое возбуждение. Запах тела Бёна, чего-то специфического и знакомого, ударяет в нос, смешиваясь с собственным дыханием, пропитанным алкоголем. Пальцы Ыйджу зарываются в его волосы и болезненно сжимают в нетерпении. — Быстрее, — голос, хриплый и требовательный, звучит прямо над Ваном, — Они могут прийти за нами. Слова отзываются в Николасе уколом раздражения, но дают зеленый свет. Трясущимися руками он расстегивает ремень, металлическая пряжка звонко щелкает, молния расходится с вульгарным звуком, и он прижимается губами к вздымающимся боксерам, чувствуя влажное пятно на ткани и солоноватый привкус на языке сквозь мягкий хлопок. Слепая ярость, смешанная с наваждением, ведет его руки. Он тянет резинку вниз, и твердый член мажет по его щеке, оставляя липкую, теплую полосу. Ыйджу глухо рычит, вскидывая бедра, поэтому Николас сжимает основание одной рукой, и его язык скользит по всей длине снизу вверх, медленно, ощущая пульсацию каждой проступающей венки. Рот наполняется слюной, предвкушение сводит челюсти, желание льется через край, распаляя. Бён не ждет. Подается бедрами грубо, почти бестактно, и головка его члена проталкивается между губ Николаса, ударяется о нёбо, скользит глубже в горло. Ван давится, рефлекторно пытаясь отстраниться, упираясь ладонями в тазовые косточки напротив, но пальцы в волосах цепко удерживают его голову. Капли слез предательски проступают на дрожащих ресницах. Он заставляет себя замереть, сглатывает, привыкая к размеру, и его дыхание булькающе хрипит в глотке. Спустя пару секунд он начинает двигать головой. Сначала осторожно, но быстро ускоряется, находя нужный темп. Втягивает щеки, создавая вакуум, пока губы плотно обхватывают ствол, туго сжимаясь вокруг, и блестящая ниточка слюны протягивается между ними, когда он на мгновение отрывается, чтобы судорожно вдохнуть. Воздух обжигает пересохшее горло, но он сплевывает на член, размазывая свою слюну рваным движением руки, и Ыйджу низко стонет над ним, снова толкаясь внутрь. Его бедра начинают двигаться в такт короткими, резкими рывками. Он уже не дает Николасу контролировать ритм, вдалбливаясь в его рот глубже, настойчивее, с хлюпающим звуком, и каждый его толчок бьет по корню языка, заставляя горло Вана сжиматься в судороге. Слюна, густая и тягучая, пузырится в уголках его губ, стекает по подбородку, оставляет мокрый отпечаток на коже Бёна каждый раз, когда он входит до основания, прижимая голову Николаса к своему лобку. Ван пытается дышать через нос, но воздух проходит с трудом. Глотка стягивается спазмом, и в глазах снова плывут радужные круги от нехватки кислорода, сливаясь с синим неоном лампы над головой. Его дрожащие пальцы, беспомощно стискивающие ноги Ыйджу, обреченно скребут по разгоряченной коже, а в ушах — только собственные гортанные стоны, прерывистое дыхание Бёна и далекий, искаженный гул басов из клуба, прорывающийся будто сквозь толщу воды. Он чувствует, как член пульсирует у него во рту, становясь еще тверже, и соленый, чуть горьковатый привкус заполняет все, пресыщая до отказа. Ыйджу жестко меняет угол, и головка члена с силой трется о небо, провоцируя новый рвотный позыв. Николас выгибается, снова пытаясь отстраниться, но пальцы в волосах удерживают его на месте, и Ыйджу яростно шипит, когда зубы Вана неосторожно задевают нежную плоть. В отчаянной просьбе Николас поднимает взгляд, смотрит на него снизу вверх, но слезы, горячие и едкие, заливают глаза, размывая высокую фигуру перед ним. Ыйджу не останавливается. И тогда Николас позволяет. Расслабляет горло, насколько может, сдерживая готовый вывернуться наружу желудок, сжимает опухшие губы сильнее, подставляясь под скользящую меж них головку, спешно двигает головой, наращивая темп. А затем упирается носом в живот Ыйджу, бесстыдно стонет, запуская вибрацию, и упивается наслаждением, когда слышит чужой протяжный вой. Бён вырывает член из его рта, хватаясь за основание, сбивчиво и яростно двигает рукой по влажному стволу, и Николас видит, как напрягаются сухие мышцы его пресса, когда он делает последние бешеные рывки. Ван инстинктивно подставляет лицо, открывает рот и едва успевает высунуть язык, прежде чем ощущает на нем тяжелые горячие капли. Они брызгают ему на губы, на подбородок, густые и горькие, и он прикрывает глаза, чувствуя, как чужая сперма продолжает пачкать его лицо. А потом открывает их, встречаясь с диким взглядом Ыйджу, и сглатывает. Выражение лица Бёна меняется, из удовольствия переходя в что-то смутно похожее на испуг. Он хмурится, резким движением подтягивает боксеры, застегивает ширинку и нервно поправляет футболку. — Я пойду первый, — сипит он, избегая взгляда Николаса, и делает неосторожный шаг по направлению к выходу, — Между нами… — делает паузу, будто ищет нужные слова, — Ничего не изменится? Слова Ыйджу бьют сильнее, чем удар под дых. Николас обессиленно садится на холодный кафель, прислоняясь липкой от пота спиной к стене кабинки. Он все еще чувствует вкус спермы на своем языке и дергано утирает щеку тыльной стороной ладони. Отводит глаза, замечая чье-то неумелое граффити на стене, и его прорезавшийся сквозь тишину голос звучит хрипло, но ровно: — Да. Всё окей. Бён коротко кивает и отодвигает задвижку, тихо прикрывая за собой дверь следом. Грохочущая музыка и шум продолжающего заходиться в пьяном веселье клуба касаются ушей Николаса, когда тот выходит из туалета, а потом тишина снова возвращается, беспощадно давя Вана под своей тяжестью.

***

Николас думал, что изменится всё. Надеялся, потому что влюбленность в Ыйджу пережевывала его годами, безнадежная и невысказанная, пока тот при каждом удобном случае с натянутой улыбкой повторял «Я рад, что ты мой лучший друг, Нико» так, будто пытался вбить это самому себе в голову. И каждый раз Николас так же фальшиво улыбался ему в ответ. Квартира, которую они давно снимают вместе, встречает его похмельной мертвой тишиной. Он выходит из своей комнаты, слегка пошатываясь, чувствуя липкий сухой язык во рту и тупую боль в висках. На их маленькой кухне уже маячит спина Ыйджу. Он стоит у стола, поливая последний кусочек банана мёдом из пластиковой баночки, и быстро сует его в рот, прежде чем сладкие капли успевают упасть на пол. — Привет, — бросает через плечо, не глядя. Отворачивается к шкафчику, принимаясь шарить среди тарелок и кружек, и лязг стекла мерно разносится по небольшому помещению, когда он достает маленький керамический чайник. Николас опускается на стул. Подтягивает одну ногу к груди, обхватив колено. Смотрит на растрепанные каштановые волосы Ыйджу, которые смешно топорщатся в разные стороны. Следит, как задирается его севшая после стирки футболка, оголяя тонкую полоску кожи на пояснице, когда он тянется за пачкой чая на верхней полке. «Бабочки», — банальная мысль, но что-то теплое и тревожное, похожее на острый камешек, начинает тереться изнутри о ребра Николаса в этот момент. Ыйджу насыпает заварку в чайник. Слишком много. Заливает только что вскипевшую воду, которая заходится клубами пара. Неосторожно хватается за горячий бок чайника, тут же вздрагивая, и одергивает руку. Прикладывает обожженное место к губам, морщясь, и его резкие, угловатые движения выглядят непривычно. Не так, как обычно. На Николаса он так и не оборачивается. Ван замечает, как напрягаются его плечи, когда он закрывает крышку чайника, оставляя его завариваться, и встает со стула. Старые привычки машинально движут им, поэтому он подходит сзади, обвивая руками узкую и знакомую до каждого изгиба талию Ыйджу. Кладет подбородок на его плечо, вдыхая привычный запах, так, как делал всегда. После тренировки, после тяжелого дня, просто так, если вдруг захотелось, и это никогда не было странным. — Можно мне тоже? — спрашивает тихо, потираясь щекой о шею Ыйджу. Тело под его руками вздрагивает так, будто через него пропустили электрический разряд. Ыйджу выворачивается, вырываясь из объятий одним резким движением. Отшатывается, отходя на шаг, и его широко раскрытые глаза сталкиваются с взглядом Николаса. — Да, — выдыхает, снова отворачиваясь, — Подожди немного. — Сколько? — Николас делает шаг к нему. Знает, что звучит назойливо, явно заигрывает, но не может остановиться. Игра прежняя, только ставки внезапно вырастают до небес. Он протягивает руку, ловя ладонь Ыйджу. Его пальцы пытаются проскользнуть между влажных пальцев Бёна, сплестись, как иногда раньше бывало в моменты особенной, молчаливой близости. Но Ыйджу выдергивает руку так быстро, что костяшки Вана издают едва слышимый хруст от внезапной пустоты. — Да что с тобой случилось! — голос Николаса срывается сильнее, чем хотелось. Боль и злость подкатывают комком к горлу. Ыйджу сжимает недавно обожженную ладонь в кулак. Говорит медленно, тщательно подбирая слова, будто шагает над пропастью: — Слушай, Нико, — пауза, — Это было ошибкой. Мы очень много выпили и просто… помогли друг другу. Помогли? Николас с отвращением вспоминает, как отчаянно толкался в руку, стискивая свой ноющий до изнеможения стояк, в пустой кабинке туалета после. Хочет закричать, выплеснуть на Ыйджу всю накопившуюся горечь, но вместо этого из него вырывается только ядовитое и шипящее: — Как знаешь. Он разворачивается и выходит из кухни. Дверь в его комнату закрывается чуть громче, чем нужно. И вся их дружба оказывается погребенной под тяжелым молчанием, а Ыйджу вдруг начинает пропадать по вечерам. Возвращается домой поздно, часто далеко за полночь. Но Николас, несмотря на слипающиеся глаза, все равно каждый раз дожидается его, намеренно оставляя свою дверь открытой. Притворяется, что смотрит сериал или листает ленту телефона, когда слышит ключ в замке и тихие шаги в прихожей. Наблюдает, как тот почти сразу и без объяснений уходит в свою комнату. Выжидает. В один таких из дней, уже под утро, Николас снова сидит, развалившись на своей кровати. Переписывается с Маки. Довольный и уставший, потому что наконец закончил писать уже сидящую в горле научную работу для универа и почти сразу получил одобрительный имейл от препода. В голове приятно гудит, когда он блокирует экран телефона, откидываясь на мягкую спинку. Входная дверь открывается. Ыйджу входит в квартиру ровно тогда, когда Николас, сорвавшись с места, уже прислоняется к косяку на входе в свою комнату. Лицо Бёна выглядит осунувшимся, поникшим, а на его темном свитере в районе плеча мерцают несколько розовых блесток. Ярких, как обвинение. Он наклоняется, стаскивая влажные от дождя ботинки, набрасывает на вешалку насквозь промокшее пальто. Выглядит не просто уставшим, а абсолютно выжатым. Ван, наблюдая за его неуклюжими действиями, не может сдержать легкую, чуть вызывающую ухмылку, а недавний успех в работе дает призрачную уверенность. — Где же ты пропадал? — спрашивает, стараясь звучать по-дружески шутливо. Ыйджу замирает на полпути. Поворачивается. Встряхивает мокрой чёлкой, и его взгляд скользит по расслабленной позе Николаса без тени ответной улыбки. — Не твое дело, — говорит без злобы, но с ледяным спокойствием. Парой ленивых движений отряхивает свитер, — Просто… устраиваю свою личную жизнь. После этого — разворачивается и скрывается в своей комнате. Дверь закрывается с тихим, но отчетливым щелчком, и улыбка медленно сползает с лица Николаса. Мокрое пятно под пальто на вешалке медленно расплывается. Приятный гул в голове сменяется глухим эхом пустоты.

***

Пятница. Николас вжимается в глубокое кресло, стакан с чем-то крепким и сладким висит грузом в его руке, а кусок пиццы с трудом проходит в горло. — Я подхожу, кладу руку ему на плечо и говорю: «Бля, чел, какого хуя ты забыл рядом с ним?», — морщится Маки, отыгрывая, пока продолжает свой рассказ, — И, я клянусь, он начинает убегать, а потом просто спотыкается и падает, — Маки звонко бьет себя по ноге, имитирует звук хлопка, вырывая смешки от остальных ребят. Николас не смеется. Отмечать конец недели дома у Маки и Харуа было их небольшой традицией, но теперь он не ощущает себя уютно, когда наблюдает за тем, как Маки стискивает бедро Харуа большой ладонью после завершения своей истории, так, будто он до сих пор боится, что тот странный мужчина с улицы может прийти и украсть его парня. Щеки Харуа слегка краснеют от этого жеста, но он не отодвигается. Напротив, подсаживается ближе, склоняя голову на плечо Маки, и эта их тихая близость, такая естественная, отзывается в Николасе противным копошением едкой зависти где-то в груди. Диван большой, но теперь они сидят чуть ли не друг на друге, и на это становится невозможно смотреть. — Блять, ребята, я постоянно наблюдаю за вами, — Юма ерзает в кресле напротив Николаса, поднимая свой стакан в сторону Маки, — И думаю, пиздец, может мне тоже разок с парнем переспать ради эксперимента? Таки, который сидит на полу у кофейного столика и с хрустом запихивает в себя чипсы из миски, сразу фыркает: — Чур не со мной, я не подопытный кролик, — и крошки сыпятся на его черное худи, как первый декабрьский снег. — О боже, я ведь так хотел! — ноет Юма, наигранно схватившись за сердце, — Таки, что ты наделал! Как я теперь переживу этот беспощадный отказ? — восклицает, картинно свешиваясь с подлокотника, и остатки жидкости из его стакана драматично плещутся на пол. Смешки снова прокатываются по комнате. Харуа утыкается в шею Маки, пряча улыбку, и тот перекидывает руку на его плечо, прижимая ближе. Николас тоже силится улыбнуться, но губы почему-то не слушаются. — Даже если вы сделаете это один раз, — звучит вдруг тихий голос, и Ван с досадой вспоминает, что Ыйджу тоже находится здесь, — В этом нет ничего такого. Вообще. Он сидит на краю дивана, отсутствующе смотрит куда-то в пространство между бутылками на столе, и это его заявление, слишком резкое, слишком обдуманное, совсем не в его стиле, запускает колкий холодок по спине Николаса. — О-о-о! — тянет Таки, заинтересованно отрываясь от еды, и его любопытные глаза приковываются к профилю Бёна, — Ыйджу, походу, уже пробовал! — хихикает, заручаясь одобрением остальных, — Поделишься с нами? Маки прыскает, наблюдая, как съеживается Бён под ожидающими взглядами, а затем подносит сжатую ладонь ко рту, и чем дольше двигается его кулак, тем отчетливее с чавкающим звуком из-за щеки проступают очертания его языка в недвусмысленном жесте. — Ах, Николас семпай! — взвизгивает Юма, мгновенно подхватывая шутку. Томно запрокидывает голову, закатывая глаза, и начинает подпрыгивать на месте, заставляя кресло скрипеть в такт его театральным стонам, — Да-а-а! Сильнее! Все взрываются хохотом. Таки валится на пол, Харуа сжимает лицо руками, мелко потряхиваясь от смеха, а Маки складывается пополам, видя, как Юма гордо откидывает волосы назад в завершение своей сценки. И Ыйджу тоже смеется. Давит неглубокий прерывистый звук, больше похожий на кашель, будто выполняет обязанность, и этот простой жест заставляет Николаса захлебнуться воздухом от ярости. Он чувствует себя униженным. Выставленным напоказ и использованным самым мерзким образом. Жалким объектом пошлой шутки, в которой все его самые нежные и болезненные чувства превращаются в позорный повод для хохота. И смех Ыйджу, который наверняка отчетливо помнит, что между ними произошло, звучит как предательство. Ван не видит, как Ыйджу, смущаясь, резко поднимается с дивана, пробормотав что-то про туалет. Не видит, как его взгляд, мельком скользнувший по креслу Николаса, сквозит растерянностью и сожалением. Он сверлит дыру в своем стакане, с силой сжимая хрупкие стенки, пока тот не выскальзывает из потных ладоней, искрами разлетаясь по полу в мелкую крошку.

***

Их отношения окончательно трескаются, и теперь каждый день ощущается, как хождение по битому стеклу. Николас учится слышать шаги Ыйджу за дверью еще до того, как тот вставляет ключ, и подбирать время, чтобы их пути не пересеклись на кухне или в коридоре. Он часами гниет в своей комнате, зная, что Бён за стеной наверняка лежит на кровати и слушает музыку в наушниках, забавно двигая головой в такт. Раньше они заполняли это пустое пространство смехом, болтовней до утра, случайными прикосновениями — плечом к плечу на диване, толчком ноги под столом, удушающе крепкими объятиями просто так, без всякой причины. Теперь — только скрип дверей, шум воды из душа и мерный гул холодильника. Право на близость отозвали без объяснений. Но Николас все еще цепляется за призрачную надежду. Может, все изменится. Может, само рассосется. Пока в один из дней, когда они случайно не встречаются за завтраком, не слышит цоканье металлической ложки о стол, а после тихое: — Я думаю съехать. Они сидят по разные стороны стола, как абсолютно чужие люди. Ыйджу говорит это, не поднимая глаз от своей пустой кружки, которую когда-то подарил ему Ван, а его палец водит по ободку, цепляя старые трещинки. Вилка Николаса замирает на полпути ко рту, и кусок яичницы уныло шлепается на стол. — Мы дружим, блять, со школы, — голос надламывается. Вилка с силой влетает в тарелку, грустно звякая о керамический край, — А теперь ты мне просто говоришь, что хочешь уйти? Ыйджу вздрагивает, поджимая губы, и все это начинает быть похожим на какую-то дешёвую драму. — Мы не можем быть вместе вечно, Нико. — Да почему нет?! — Николас вскакивает с места, и его стул с грохотом отъезжает назад, — Назови мне хоть одну адекватную причину! Ыйджу вскидывает голову, и непокорность в его взгляде заставляет челюсти Николаса сжаться почти до онемения. — Потому что так. Не должно. Быть, — цедит Бён сквозь зубы, тоже поднимаясь. — Не подходи ко мне! — дергается, отшатываясь, когда Николас делает к нему шаг, и его голос срывается, дрогнув на высокой ноте так, будто он сам испугался собственных слов и силы, с которой они вырвались. Он пятится назад, к выходу, предупреждающе выставляя ладони вперед. — Не должно, понимаешь?! — говорит уже менее уверенно, но все еще твердо, — Это неправильно! — снова переходит на отчаянный крик, растягивая губы в истеричной косой улыбке. А потом резко разворачивается и почти вылетает из кухни. Через мгновение входная дверь захлопывается с таким лязгом, что стаканы в шкафчике начинают дребезжать, отдавая эхом хлопка в барабанные перепонки. И весь день Николас не может отделаться от этого звона в ушах. Пропускает вопросы преподавателей на парах, проливает свой только что купленный кофе, проезжает нужную станцию метро, потратив лишний час на дорогу до дома. Ворочается в постели, глухо воя в подушку, когда цифры на часах переваливают за полночь, а сон отказывается приходить, пока за окном льет дождь, и капли бешено ударяют о подоконник, сливаясь с таким же бешеным стуком в его висках. Вспоминает тот вечер в клубе, яркий синий свет кабинки, горячее тело Ыйджу, свое пьяное, безумное решение. Он думал, что это станет его шансом. Ключом к тому, что годами тлело внутри, долгожданным облегчением, желанной кульминацией. Но вместо этого оно покромсало на куски все самое важное: право стоять рядом с ним, право смотреть на него, право разговаривать и делить тишину без неловкости. Право просто быть рядом с Ыйджу. Он смотрит в белый потолок над собой, так долго, что в глазах начинает рябить радугой, и думает, что точно отдал бы все, что у него есть, чтобы вернуть тот момент и стереть его. Отмотать обратно, вырезать из памяти, оставляя его в аду невысказанных чувств, но сохраняя хотя бы тень их прежних отношений. Этот шанс он не просто упустил — он сам своими руками его уничтожил. Он подрывается с кровати, когда слышит копошение в прихожей. Застывает, прислушиваясь. Слышит, как что-то тяжело падает на пол. Потом — глухой стон и шарканье тела, сползающего по стене. Сердце колотится где-то в горле, но он встает, шлепая босыми ступнями по холодному ламинату, и выходит из комнаты. Ыйджу сидит в полумраке квартиры, подтянув колени к груди. Голова утыкается в руки, плечи мелко трясутся, а от влажной одежды пахнет дождем, уличной пылью и чужим парфюмом. Сладким, цветочным, навязчивым, и его запах бьет в нос, подступая тошнотворным комком. Николас медленно подходит, опускаясь на корточки напротив Ыйджу на расстоянии вытянутой руки: — Сам расскажешь или мне опять выуживать из тебя информацию? Вместо ответа — сдавленный всхлип и отрицательный кивок. А потом плечи Ыйджу снова начинают трястись, пока он заходится в рыданиях все сильнее, безнадежно уставившись в одну точку перед собой. Блестящие дорожки слез тянутся по его щекам, падают с подбородка, и Николас инстинктивно протягивает ладонь, чтобы их утереть, но рука замирает в воздухе, в паре сантиметров от лица Бёна. Он понимает, что боится. Боится, что его прикосновение доломает все окончательно, растворит шипящей кислотой этот момент уязвимости, сожжет все мосты. А потом Ыйджу начинает говорить, и слова, вырывающиеся из него сквозь всхлипы, звучат почти несвязно. — Она хорошая. Девушка. С потока, — шмыгает носом, утирая лицо рукавом мятой рубашки, выглядывающим из под пальто, — Весёлая, умная… Желудок Николаса скручивается под отвратительной слащавостью этих слов. — Я… Мы виделись несколько раз. Кафе. Кино, — морщится, сдерживая новый поток подступающих слез, — Ну, знаешь, все как обычно, и… Кажется, что приторный запах духов начинает сгущаться в воздухе, обволакивает, проникает в легкие, а Николаса начинает выворачивать от этой нормальности, и он с силой прижимает ладонь ко рту, лишь бы сдержаться. Ыйджу прерывается. Сглатывает. И его голос становится ниже, надломленным, почти виноватым, когда он продолжает: — Сегодня опять. Дождь лил. — дергано трет пальцами по своей одежде, на которой все еще мерцают мелкие капли, — Она предложила к ней. В-выпить… Высохнуть, я… Николас напрягается, стискивая ладонь на лице сильнее, и гадкое предчувствие начинает перемалывать его внутренности в липкую кашу. — Потом, в комнате… Я не хотел, но она продолжала намекать, и… — говорит медленно, отрывисто, словно продираясь через паутину стыда, — Рассказывала что-то… Шутила. Взяла меня за плечо… Он судорожно вдыхает, будто кислород пропадает из его тела, сменяясь вакуумом по венам. Поднимает лицо, мокрое от слез и дождя, свои огромные глаза, переполненные болью и смятением. — Она толкнула меня на кровать… — снова давится, захлёбываясь, — Опустилась на колени… — срывается на шепот, и его губы начинают неконтролируемо дрожать, а легкие Николаса завязываются тугим узлом, поднимаясь к горлу вязкой волной отвращения от воображаемых картинок перед глазами. — И тогда… Голос Ыйджу едва пробивается сквозь гудящий шум капель за окном, но каждое слово бьет с пугающей ясностью. — Вместо нее я увидел… тебя. – Мерзость, — рвется из Вана резкое, как плевок, прежде, чем он успевает подумать. Глаза Ыйджу шокировано расширяются и безжизненно гаснут. Больше они не разговаривают.

***

Свежие тосты с заботливо уложенной в виде сердечка клубникой смотрят на Николаса почти осуждающе. Он знает, что Ыйджу ушел на пары двадцать минут назад. Знает, что они не разговаривают уже неделю. Не знает, заговорят ли они когда-нибудь вообще. Не знает, захочет ли говорить. Но эти маленькие послания начинают появляться с завидной частотой и вводят его в искреннее замешательство. Молочный коктейль из кофейни у дома — без пузырьков. Бургер из доставки — без листьев салата. Коллекционный плюшевый брелок — именно тот, о котором Николас говорил, без преувеличения, весь последний месяц. Все это просто внезапно оказывается у его комнаты, на полочке в прихожей, на кухонном столе, и ему кажется, что он начинает сходить с ума. На следующий день он твердо решает, что не хочет зависеть от этих подачек, и в неуклюжей попытке приготовить себе обед даже получается что-то почти сносное. Но отмывать копоть на сковородке оказывается не самым приятным занятием, и эта задача уходит в мысленный список дел с пометкой «сделать позже». Позже Николас обнаруживает на кухне только Ыйджу, который старательно оттирает всю грязную посуду, с упорством елозя губкой по подгоревшим остаткам. Он дергается, услышав шаги Вана, но не оборачивается. Только плечи слегка напрягаются, будто ожидая удар. А потом Николас находит свою недавно раскиданную одежду аккуратно сложенной на стуле в его комнате. Чистой. И окончательно перестает понимать, что происходит. Ыйджу ловит его взгляд каждый раз, когда они случайно сталкиваются в коридоре, а избегать его становится почти невыполнимой задачей. Николас каждый раз отводит глаза первым, чувствуя, как что-то неудобное и острое колет под ребрами. И все это внимание и забота начинают казаться ему фальшивым прикрытием, позорной попыткой залатать дыру, откупом за предательство. Хуже этого — только мерзкие картинки в голове, которые всплывают непрошенно, яркие и ядовитые, каждый раз, когда он видит Ыйджу. «Она хорошая», — словно грязный спусковой крюк, и сразу же его воображение в подробностях дорисовывает все остальное. Николас видит, как Ыйджу улыбается ей, видит, как его пальцы переплетаются с чужими, видит, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее, видит, как они валятся на кровать, и как между ними совсем не остается свободного пространства. От этих картинок его выворачивает. Буквально. Тошнит так, что он бежит в ванную, давясь собственной желчью под холодной струей воды. Он не хотел этого знать. Не должен был этого знать. Но теперь оно поселяется в его сознании, как смертельная болезнь, пуская цепкие корни по всем внутренним органам, и это становится невыносимым. Через несколько дней список его диагнозов пополняется собственной виной. Уведомление на телефоне горит совсем-не-тонким намёком. Вместе с ним он теряет последние остатки собственной гордости. «Посмотрите, кто лайкнул вашу анкету!» Николас вспоминает, как несколько лет назад они въехали в эту квартиру. Как он смотрел на Ыйджу, быстро печатающего что-то на своем ноутбуке, на свет, падающий из окна на его чуть вьющиеся у висков волосы, на сосредоточенную складку между бровями. Вспоминает, как собственное осознание накрыло его с головой, как внезапно, но отчетливо понял, что дружба — это слишком мало. Недостаточно. До невозможности абсурдно. Как сразу отбросил мысли о любых попытках попробовать что-то другое, обрекая себя на бесконечное молчание. Тогда на экране его телефона поселилась иконка — яркая, кричащая, как лекарство от наваждения, а сам он начал путаться в именах парней, которых без нежности вжимал в скрипучие матрасы дешевых ночных отелей, где стены пахли отбеливателем и чужим присутствием. Звуки были чужими, тела — чужими, даже запах пота был чужим, резче, кислее. У всех них были такие же большие милые глаза, но ни один из них не смеялся как Ыйджу, так, чтобы морщинки лучиками расходились от глаз. Ни один из них не закусывал губу, так, как это делал Ыйджу, когда нервничал. Ни один из них не говорил так спокойно и приятно, убаюкивая, как говорил Ыйджу. Ни один из них не был Ыйджу. Однажды он просто очнулся, посреди процесса подрываясь со смятых простыней, сбросил с себя липкий презерватив, заставляя безымянного парня в недоумении приподняться с постели, вышел из номера, на ходу накидывая на себя одежду. И больше никогда не возвращался. Теперь при мысли об этом начинает мутить еще сильнее, а все пути к отступлению окончательно оказываются перекрыты.

***

— Блять, ты точно в порядке? Голос Юмы пробивается сквозь шум в ушах Николаса, смешанный с его собственными хриплыми спазмами. Он стоит на коленях, склонившись над унитазом в ванной Маки в новом приступе рвоты, а горло по ощущениям уже содрано в кровь. — Лучше всех, — отвечает явно с иронией, прежде чем снова свеситься вниз, пока Юма, скривившись, пытается удержать его отросшую челку подальше от лица. Не то чтобы он выпил много — треть от того, сколько пьет обычно. Но когда крайне весёлый Юма подлетел к нему, хватая за руку со словами «Покружи меня!», мир резко накренился. Пьяная карусель, громкие крики и отчаянно мерцающие под музыку огоньки гирлянд под потолком слились в один склизкий комок, и его желудок взбунтовался. Теперь он смотрит в мутную воду туалета, а Юма вздыхает так, будто ему отказались оплачивать часы переработки: — Точно? — Знаешь, — начинает Николас, сплёвывая горькую слюну, — Говорят, что иногда нужно проблеваться, чтобы стало легче. Философия такая. — Оке-ей, — тянет Юма, скептически наблюдая за тем, как Ван, пошатываясь, поднимается на ноги, — Тогда я умываю руки. И тебе настоятельно советую. Николас вопросительно вскидывает бровь, опираясь рукой на холодную плитку. — Умыться в смысле, — машет Юма в сторону раковины, и его обычный сарказм сменяется легкой тревогой, — Пиздец… Ну ты понял. Выглядишь хуёво. — Спасибо. — Да не за что. Я пойду, да? — мнется у входа, как человек опаздывающий на крайне важную встречу, и скрывается сразу, как только Ван отвечает ему кивком. Легче не становится. Вкус во рту и правда ощущается крайне отвратительно, поэтому Николас принимается рыться в ящике над раковиной, быстро замечая среди банок и ванных принадлежностей запечатанную дорожную зубную щетку — явно сувенир из какого-то отеля. Он обещает себе, что обязательно извинится перед Маки за эту внезапную кражу позже, а умывание и правда немного проясняет сознание, но все еще не делает его новым человеком. Весь оставшийся вечер Николас сидит, забившись в угол дивана так, будто пытается раствориться в обивке, и сжимает в руках стакан с водой. Теплая и пресная, при каждом глотке она отдает навязчивым мятным послевкусием от зубной пасты, но смотреть в сторону столика, на котором бутылки пустеют с тревожной скоростью, почему-то больше не хочется. Периодически его слепит вспышка от телефона Маки, пока тот ревностно документирует происходящее. Теперь его галерея наверняка ломится от видео с Харуа, который сосредоточенно, но очень неуклюже и с трогательным упорством пытается повторить танцевальные движения за анимированными фигурками на экране большого телевизора. Рядом с ним, к немому изумлению Николаса, танцует Ыйджу. Стук от басов музыки начинает мерно вдавливать эту картинку в виски Вана, пока он наблюдает, как Ыйджу двигается с каким-то почти чудовищным несоответствием ритму. Ни один бит не был пойман, ни один поворот не удался, и все это начинает казаться настолько решительно и вопиюще неловким, что переходит все грани нормальности. Бён танцует не просто плохо — он будто отрицает саму возможность танца, а потом к ним присоединяются Таки и Юма, и это перестает даже отдаленно напоминать хоть что-то приличное. Поднявшиеся вместе с этим топот, визг и хохот побуждают Николаса вжаться в свой спасительный угол еще сильнее, а потом трек наконец-то заканчивается. — Бар опустел! — ноет Юма, встряхивая пустой бутылкой от пива, как погремушкой, а Николас неосознанно тянет воздух носом, лишь сейчас заметив, что все это время задерживал дыхание, — Кто сходит в магазин? — Сам и иди, — прыскает Таки, разваливаясь звездочкой на полу, — Я занят важным делом. — Вертолётами? — Именно. — Возьми один и лети в магазин. — Сам лети. — Но я устал! — вопит Юма, с наигранным стоном плюхаясь на диван рядом с Николасом, и вода в стакане начинает опасно пошатываться, — И вообще, я сегодня морально поддерживал Нико в трудную минуту. Это отнимает силы. Юма наверняка говорит это без всякого скрытого подтекста, но Николас все равно начинает чувствовать себя должным, а желание поскорее выбраться отсюда начинает быстро закипать при взгляде на Ыйджу, который все еще стоит у рябящего экрана так, будто не знает, куда себя деть. — Ладно, — выдыхает Николас почти сразу, отставляя ненавистный стакан на столик, и поднимается с места, — Я схожу. Где ближайший круглосуточный? Вместо ответа Юма просто счастливо повисает на его талии, щекотно чмокая куда-то в район пупка. Николас затылком может ощутить, как напрягается Ыйджу где-то позади. — Ты знаешь, что я тебя люблю, да? — Юма смотрит на него снизу вверх блестящими глазами. Ван начинает сомневаться в том, что ему правда нужна добавка, — Помнишь тот, дальше по улице, с зеленой вывеской? Можно туда. А потом начинают сыпаться заказы, которые Николас едва успевает запомнить, заторможенно поворачиваясь от Маки к Харуа и Таки и обратно: — Возьми пару бутылок чего-нибудь крепкого, окей? — И чипсы! — Шоколадку тоже. Одну. — Много чипсов! — Можно две. — Банановое молоко на утро. — И те чипсы, которые с креветкой! Голова начинает заходиться в новом приступе боли, и Николас не уверен, закончили ли они говорить, но быстро кивает и выходит в прихожую, все ещё ощущая противную слабость в ногах. Наспех одевается, хватается за ручку двери, толкает. Прохладный воздух подъезда ударяет в лицо, на короткое мгновение смывая липкую духоту их вечеринки. Он уже предвкушает тишину ночных улиц, ощущение свободы и скорую передышку от шума музыки и чужих слишком пристальных глаз. А потом чье-то копошение за спиной внезапно разрушает весь этот хрупкий момент, и Николас останавливается на месте. Только не он. — Я с тобой, — как-то неуверенно говорит Ыйджу, выходя за ним следом, и дверь щелкает, запирая их в пустом подъезде. Николас презрительно щурится, но ничего не говорит. Разворачивается, пускаясь вперед, вниз по лестнице, и почти выбегает на улицу. Их шаги гулко отдаются в полумраке — тяжелые, неритмичные, шлепающие по мутным зеркалам луж от недавно прошедшего дождя. Николас идет быстро, ускоряется, пытаясь оторваться, но Ыйджу все равно держится рядом, и его прерывистое, неровное дыхание периодически догоняет Вана холодными полупрозрачными клубами пара. Он ощущает тепло чужого тела в сантиметрах от своего локтя, слышит шорох чужой ветровки, неловкие вздохи, когда Бён спотыкается о свои ноги, и все это начинает раздражать до скрипа в зубах. Они проходят мимо темного сквера, до магазина остаются считанные метры, а Николас начинает чувствовать каждый нерв в теле от того, насколько близко они сейчас находятся, и абсолютно точно не хочет слышать: — Я больше не виделся с ней, — сдавленно произносит Ыйджу куда-то себе под ноги, засовывая руки глубже в карманы ветровки, — С того дня. Николас фыркает. Коротко, отрывисто, и этот звук слышится предельно грубым даже в его собственных ушах. — Ничего не скажешь? — Бён наклоняет голову вбок. Его взгляд, настороженный, умоляющий, мажет по профилю Николаса, будто пытается выловить хоть какую-то реакцию в тусклом свете фонарей. — Я должен тебя поздравить? — Николас резко останавливается прямо перед призывно мигающей вывеской магазина. Язвит в ответ, но не может себя остановить, — Сказать: «Ура, ты перестал трахать ту девчонку, теперь ты настоящий герой»? Ыйджу поджимает губы. Его скулы напрягаются, а взгляд мечется в сторону, избегая прямого контакта. — Мы не… – прерывается на полуслове, будто не хочет признаваться вслух, — Просто подумал, что тебе важно это знать, — бормочет, снова утыкаясь в носки собственных кроссовок. — Я не хочу знать о том, с кем и как ты «устраиваешь свою личную жизнь», — шипит Николас, подходя так близко, что фантомный запах чужих духов снова всплывает галлюцинацией, — Твои, блять, слова. Помнишь? Ыйджу явно хочет сказать что-то еще. Открывает рот, сглатывает, собираясь с мыслями, но дверь магазина с лязгом распахивается, выпуская гомон пьяного смеха. Несколько мужчин, громко переговариваясь, вываливаются наружу, задевают Николаса плечом, толкнув его еще ближе к Ыйджу, и тот стыдливо отшатывается, сохраняя между ними дистанцию. Момент оказывается безнадежно утерян. Обратно они возвращаются молча. Дверь им открывает Харуа. Он задерживает на них взгляд на секунду дольше необходимого — на слегка всклокоченных от ветра волосах, на пакетах в белеющих от холода пальцах Николаса, на Ыйджу, который стоит за его спиной. Мгновение он смотрит как-то странно, изучающе, и Николас может физически ощутить, как вертятся шестерёнки в его голове, приходя к каким-то одному ему известным выводам. Судя по тому, как морщится его нос — не самым утешительным. — Все купили? — спрашивает для галочки, потому что потом, не дожидаясь ответа, забирает пакеты из рук Вана и быстро уносится с ними в гостиную. Из комнаты доносятся радостные вскрики. Николас подходит чуть позже, опираясь о дверной косяк. Наблюдает, как они счастливо роются в покупках, как бутылки звякают о стекло стола, как Таки почти сразу разрывает пачку чипсов, просыпая несколько штук на пол. Ыйджу проскальзывает мимо Николаса, пробираясь вдоль стены так, будто не хочет привлекать к себе внимание, и вжимается в дальний угол дивана. Прямо туда, где раньше сидел Ван. И желание находиться здесь отбивает само по себе. — Мне надо побыть одному, — предупреждающе кидает Николас всем и никому, даже не убедившись, что его кто-то слышит. Дверь чужой спальни с глухим стуком закрывается за ним, отсекая шум, и долгожданная тишина обрушивается на уши давящей, почти звенящей волной. В темноте проступают очертания незаправленной кровати, небрежно брошенных на стул толстовок, мерцающего индикатора зарядки на полу. Николас идет почти на ощупь и падает спиной на прохладную мятую простыню, свешивая ноги с края. Закидывает руку на лоб, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует разгоряченная кровь. Тяжесть век начинает казаться невыносимой, но через пару минут до него доносится тихий скрип. Дверь приоткрывается. Запускает в комнату длинный узкий луч желтого света, поднимая поток танцующих пылинок. Затем — почти неслышный щелчок. И только по звуку шагов Николас почти сразу понимает, что это Ыйджу. Он не шевелится, притворяется спящим, надеется, что тот просто постоит и уйдет, но сердце начинает молотить где-то в горле предательски громко. — Хватит ходить за мной, бесишь, — вырывается из него вместе с подкатывающим напряжением. — Но я хочу, — почти беззвучно падает в темноту в ответ. — А я нет. Пауза кажется вечностью. Николас слышит, как снаружи кричит Таки. Думает, что хочет провалиться сквозь эту кровать, сквозь пол, сквозь здание под землю и выйти где-нибудь на другой стороне планеты. — Почему ты такой? — доносится чужой шепот, и в нем слышится неподдельная, почти детская растерянность. — Это ты спрашиваешь!? — он понимает, что звучит слишком сломлено, почти истерично, и с силой заставляет себя выдохнуть, вжимаясь в матрас. Потом, чуть спокойнее, спрашивает, — Зачем ты пришел? — Поговорить. — Если опять собираешься рассказывать мне о своих сексуальных похождениях, лучше заткнись сразу. В темноте раздается резкий, нервный вздох. — Да не спал я ни с кем. Вообще. Никогда. Издевательский смешок выходит из Николаса сам по себе: — Я не верю тебе. Он привстает на локтях, пытаясь разглядеть в полумраке силуэт Ыйджу. Тот сидит на полу, подпирая спиной дверь, а в сознании Николаса смутно всплывает удивительно красочный и детализированный рассказ Бёна о девочке с тренировочного лагеря когда-то со времен старших классов. — А тогда, в школе? Гулкая тишина. Потом — сипящий звук, будто Ыйджу давится собственным стыдом. — Я придумал это. — Врешь. — Но это правда. — Боже, — Николас снова падает на спину, с силой прижимая ладони к лицу. Давит на веки, пока в глазах не вспыхивают разноцветные точки, — Съеби, я тебя умоляю. Просто оставь меня в покое. Он слышит шорох одежды. Ждёт, что Ыйджу и правда уйдет, повинуясь его жесткому требованию. Но шаги не удаляются. Вместо этого он ощущает, как тепло другого тела подползает слишком близко, вторгаясь в его личное пространство. Чувствует, как Бён опускается на пол между его разведенных ног, и едва не давится собственной слюной, но остается лежать неподвижно. Гнев, усталость, недоумение и какая-то предательская искра чего-то теплого и уже забытого бурлят внутри не находя выхода. Он хочет оттолкнуть, хочет кричать, хочет, чтобы все это прекратилось как можно скорее, но тело крепко сковывает, а руки перестают слушаться. Пальцы Ыйджу неуверенно касаются его коленей сквозь тонкую ткань спортивных штанов. Гладят робко, нежно, легко. Не получив реакции в ответ — становятся смелее, ладони скользят выше, по внешней стороне бёдер, обжигают кожу даже сквозь материал, запуская дрожь по спине Николаса. Каждое прикосновение туго скручивается в животе, дыхание сбивается, рот приоткрывается, с силой втягивая воздух так ненавистно, мучительно, желанно. Край кровати слегка прогибается под новым весом. А потом пальцы Ыйджу находят резинку его штанов. Не гладят, не исследуют — резко и нетерпеливо дергают за нее, оттягивая эластичную ткань, тут же отпуская, чтобы она с щелчком ударила по коже. Николас подскакивает с кровати, очнувшись от наваждения, а пульс уже начинает неистово заходиться в ушах. — Какого хуя ты делаешь? — кричит, срываясь на высокий, надрывный визг, мотает головой, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Вместо ответа — толчок в грудь. Удар не сильный, но неожиданный, и он теряет равновесие, падая на кровать, а Ыйджу забирается следом, нависает над ним, зажимая бедрами. Николас видит перед собой лишь смутный, напряженный силуэт и блеск огромных, испуганных и крайне решительных глаз. — Дай мне загладить свою вину, ладно? — Бён звучит дергано, будто каждое слово дается ему с огромным трудом, — Ты сделал это для меня тогда, и я х-хочу… Я должен… — Ты, блять, серьезно не понимаешь?! — Николас пытается вырваться, упирается ладонями в его грудь, чувствуя, как собственный гнев мешается с горькой обидой. Яростно отпихивает его от себя, резко перекатывается, сбрасывая чужие руки, и они вместе с грохотом валятся на мягкий пыльный ковер. Ван оказывается сверху, а его пальцы остервенело впиваются в тонкие плечи Ыйджу, встряхивая с такой силой, что у того клацают зубы. — Мне не нужно, чтобы ты мне отсасывал, — шипит Николас, прижимая Ыйджу к полу, и каждое слово хрипит, прожигая его горло, как раскаленный уголь, — Мне нужно, чтобы ты, блять, наконец разул свои глаза и заметил, что я чувствую, потому что я люблю тебя пиздец как давно! Тишина. Николас замирает, шокированный своим признанием. Он чувствует, как тело Бёна обмякает в его руках. Напряжение спадает, сменяясь тотальной, абсолютной неподвижностью, а весь шум из-за двери — музыка, смех, крики — схлопываются в бесконечное ничто, пропадают, растворяются без остатка в собственном бешенном сердцебиении. Ыйджу глупо хлопает глазами в полумраке и, кажется, совсем перестает дышать. — Хорошо… — наконец выдыхает через пару секунд, и это смутно похоже на угрозу. Он медленно подносит руку к своему плечу, касается пальцев Николаса, но не убирает, а просто кладет сверху, словно проверяя, реально ли это, — Хорошо. Он повторяет это снова, чуть увереннее, как будто обдумывает и принимает какое-то решение. А потом происходит то, чего Николас никогда не ждал в своей жизни. Ыйджу подается вперед. Плавно, осторожно, будто боится спугнуть. Его рука ложится на шею Николаса, скользит, запутываясь в отросших, взмокших волосах на затылке. И тянет его вниз. Сухие, слегка потрескавшиеся губы касаются его собственных, разрываясь фейерверками по венам, и Николас замирает, парализованный. А потом Ыйджу шевелит губами. Слегка, несмело. И это крошечное движение подчистую стирает все остатки сопротивления. С коротким стоном, больше похожим на всхлип, он отвечает на поцелуй. Руки разжимают хватку на плечах Бёна не чтобы оттолкнуть, а чтобы обвить, прижать к себе до треска в костях и срывающегося дыхания на вдохе. Это ощущается хорошо. Это ощущается правильно. Сводит внутренности как голод, подавляемый годами, и Николас впечатывается в его губы с отчаянием тонущего, который наконец нащупал твердую землю. Язык нетерпеливо мажет по линии сомкнутых губ, требуя, приказывая, умоляя открыться, и Бён покорно подчиняется с тихим, сдавленным звуком. Это вкусно. Это потрясающе, и пальцы Николаса тянутся выше, проходят сквозь мягкие волосы, сжимают их в кулак, оттягивая назад, чтобы получить еще больший доступ. Ыйджу вздрагивает, но не отстраняется. Приоткрывает рот, поддаваясь прикосновениям, а его ладони ведут по плечам Николаса, цепляются за ворот кофты, сминают ткань, притягивая еще ближе, стирая последние остатки пространства между ними. Горячее дыхание смешивается, влажные звуки заполняют комнату, Ыйджу почти неумело, но невероятно искренне старается подстроиться под ритм, углубляя поцелуй. Прикусывает губу, то ли от переполняющих эмоций, то ли от растерянности, и Николас чувствует легкую тянущую боль, от которой кровь приливает к щекам и закручивается где-то внизу живота. Его рука соскальзывает с волос на теплую, нежную кожу шеи, чувствует под пальцами заходящуюся в диком ритме пульсацию сонной артерии, чувствует, как по спине Бёна пробегает крупная дрожь. Слышит, как тот глухо стонет прямо ему в рот, и этот звук, полный возбуждения и желания, плавит под собой последние крупицы его сознания. А потом дверь распахивается. Свет беспощадно слепит глаза, шум врывается в комнату, дезориентируя. Маки, стоящий в проходе, растягивается в отвратительно довольной улыбке, когда видит, как Ыйджу и Николас, будто ошпаренные, быстро отлипают друг от друга. — Харуа-а-а! Орет со всей силы, сгибаясь пополам. — Отменяй запись к окулисту! Они наконец-то прозрели! И квартира взрывается победными криками.