Допустимая погрешность.

Атмосфера в пентхаусе Учихи к семи вечера всегда была стерильно-идеальной. Воздух, очищенный и охлажденный до точно выверенной температуры, пах ничем. Ни пылинки на глянцевой поверхности черного рояля, ни случайно брошенной вещи на диване из белоснежной кожи. Тишину нарушало лишь едва слышное гудение лифта, доносящееся из прихожей, и мерный, уверенный стук каблуков по полированному бетонному полу. Саске Учиха вернулся. Его пальто, тяжелое, из шерсти альпака идеального черного цвета, легло на вешалку без единого звука. Портфель из крокодиловой кожи был поставлен на специальную подставку ровно под углом в сорок пять градусов. Каждое движение было выверено, экономично и лишено малейшего намека на суету. Он был воплощением холодной, почти машинной рациональности. В двадцать восемь лет он держал в руках империю «Шаринган», чье имя заставляло трепетать конкурентов на трех континентах. Его разум, острый как бритва, его железная воля и безжалостная логика вознесли его на эту вершину. Он был богом в храме стекла и бетона, и его слово было законом. Распорядок дня предписывал ему сейчас принять душ, сменить костюм на домашнюю одежду, просмотреть итоговые отчеты, поужинать и, возможно, час посвятить силовой тренировке в личном спортзале на нижнем уровне. Его тело, мощное, с рельефной мускулатурой, полученной не для красоты, а как инструмент выживания и доминирования, требовало регулярной нагрузки. Но распорядок дал сбой. Его острый взгляд, скользнув по безупречному пространству гостиной, наткнулся на единственное нарушение гармонии. На спинке дивана, брошенный наспех, лежал яркий оранжевый свитер. Тот самый, мягкий на ощупь, безвкусный до абсурда и безумно дорогой, потому что его владелец, увидев его в витрине бутика в Милане, заявил: «Саске, смотри! Он почти как мой старый костюм!». И Саске, не моргнув глазом, купил его. Рядом со свитером на полу стояли кроссовки, криво сброшенные с ног. Не те, что для бега, а те, что «огненные», с кислотно-зелеными шнурками. Саске замер. Весь его стройный мир, выстроенный подчиненный логике эффективности и контроля, сжался до этих двух точек хаоса: уродливого свитера и непарной обуви. И в груди, под идеально завязанным галстуком, что-то дрогнуло, сжалось, а затем растеклось по жилам густым, сладким и абсолютно иррациональным теплом. Наруто был дома. Весь его холод, вся его расчетливость были бессильны против этого урагана по имени Узумаки Наруто. Два года. Два года, как этот двадцатитрехлетний вихрь эмоций, света и нелепой одежды ворвался в его жизнь и перевернул ее с ног на голову. Люди шептались, что Саске сломался, что модель — это его причуда, слабость, которую он скоро перерастет. Они не видели, как Саске смотрел на Наруто, когда тот не видел. Взгляд, лишенный всей своей ледяной твердости, наполненный таким трепетным, почти болезненным обожанием, что это могло бы испугать его самого, сумей он это увидеть со стороны. Он никогда не думал, что будет способен на такую всепоглощающую нежность. На такие глупости, как ожидание в аэропорту с букетом дурацких оранжевых тюльпанов, потому что «они же как я, да?!». На то, чтобы слушать часами бессвязные, эмоциональные рассказы о съемках, о глупых тварях из индустрии, о том, как вкусно кормили на завтрак блинами. Он слушал, впитывая каждое слово, каждый жест, каждую вспышку этих невозможных голубых глаз. Его ум, способный решать задачи мировой сложности, отключался, оставляя лишь животную, первобытную потребность быть рядом. Слушать. Чувствовать. И касаться. Саске медленно прошел в спальню. Дверь была приоткрыта. Наруто лежал на их огромной кровати, на краю, уткнувшись лицом в подушку Саске. Он был в одних спортивных штанах, закатанных до колен, его стройная спина, покрытая едва заметными следами от ремней сумок после недавнего показа, была обнажена. Свет заходящего солнца золотил его затылок и выгоревшие на солнце пряди волос. Он что-то бормотал во сне, нервно дернул плечом. Саске стоял в дверях, и его рациональный мозг фиксировал факты: Наруто уснул, не дождавшись его. Он устал. Его дыхание неровное. Вероятно, нервное истощение после недели напряженной работы. Но под этим слоем логики клокотало нечто иное. Грубое, примитивное, властное. Вид этой обнаженной кожи, этой доверчивой позы, этого полного отсутствия защиты… Это сводило с ума. Все встречи, звонки, многомиллионные сделки, стратегии развития — все это превращалось в белый шум, в ничто. Единственным смыслом во вселенной внезапно стал этот парень в кровати. Учиха никогда не предполагал, что его либидо может быть таким… ненормальным. Таким ненасытным. До Наруто секс был для него функцией, способом снять напряжение, не более. Приятной, но управляемой физиологической потребностью. Теперь же это было похоже на постоянное низкочастотное гудение под кожей, на готовность вспыхнуть в любой момент от малейшей искры. Искрой могло быть все: случайный взгляд Наруто через стол во время ужина, то, как он облизывал палец, испачканный в рамене, как он потягивался, обнажая полоску живота, его хохот, его запах — смесь дорогого парфюма, сладкой пудры и чего-то неуловимого, чисто нарутовского. Они могли делать это по три раза за день. Утром, едва проснувшись, в полусне, медленно и сладко. Днем, когда Саске приезжал с работы на обед, прижимая его к стене прихожей, спешно и жадно, распутывая шарфы и срывая пуговицы. Вечером, как сейчас, долго, исследуя каждую часть тела, доводя друг друга до исступления. А иногда это были настоящие марафоны. Час, два, когда время теряло смысл. Когда Саске, обычно такой сдержанный в проявлениях, терял всякий контроль, заглушая его стоны поцелуями, оставляя синяки на его бедрах, впиваясь в его губы, в его шею, впитывая его крики, его слезы, его мольбы, как будто жаждал поглотить его целиком, вобрать в себя, спрятать от всего мира. Это был не просто секс. Это было утверждение, ритуал, молитва. Самый иррациональный поступок, на который был способен самый рациональный человек. И сейчас эта знакомая жажда накатывала на него, тяжелая и сладкая. Он сбросил пиджак, расстегнул манжеты. Подошел к кровати беззвучно, как хищник. Он сел на край и провел ладонью по оголенной спине Наруто. Кожа под его пальцами была теплой, бархатистой. Наруто вздрогнул, заворчал что-то неразборчивое и потянулся, как котенок. — Саске?.. — его голос был хриплым от сна. — Который час? — Неважно, — голос Саске прозвучал ниже обычного, с легкой хрипотцой. Наруто перевернулся на спину, и его синие глаза, еще мутные от недавнего дрема, встретились с черными. И в них, как всегда, вспыхнул тот самый восторг, то самое обожание, которое заставляло сердце Саске биться чаще. Внимание Наруто. Лучший наркотик в его жизни. — Ты уже дома, — прошептал Наруто, и его губы растянулись в счастливой, немного глупой улыбке. Саске не ответил. Он просто наклонился и прижался губами к его шее, прямо под челюстью, в то место, где пульсировала жизнь. Он чувствовал, как учащенно забился под его губами этот пульс. Слышал, как Наруто резко вдохнул. — Саске… я только проснулся, я весь… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, когда Саске провел языком по его ключице. — Молчи, — приказал Саске тихо, но так, что по коже Наруто побежали мурашки. Его руки скользнули вниз, зацепились за пояс спортивных штанов и потянули их вниз вместе с бельем. Наруто лишь приподнял бедра, чтобы помочь, его глаза уже потемнели от желания, дыхание стало прерывистым. Саске отстранился на мгновение, чтобы снять с себя оставшуюся одежду. Его взгляд не отрывался от Наруто, лежащего перед ним: необычайно покорного, румяного, дышащего часто-часто. Он был произведением искусства, живым, трепещущим, его. И этот вид был мощнее любого афродизиака. Он накрыл его своим телом, заставив того слабо ахнуть от внезапной тяжести. Мускулы Саске, отточенные до идеала часами в спортзале, сковывали Наруто, прижимали его к матрасу, лишая возможности двигаться. Он был крупнее, сильнее, тяжелее, и он любил это ощущение — полного превосходства, полного контроля над этим ярким, вечно движущимся существом. Только так он мог быть уверен, что тот никуда не денется. — Саске… — простонал Наруто, когда губы Учихи вновь нашли его, уже на груди, лаская и покусывая нежную кожу, заставляя его выгибаться. Саске не торопился. Его привычка все доводить до совершенства, прорабатывать каждую деталь, проявлялась и здесь. Он знал каждую реакцию Наруто, каждую чувствительную точку, каждый сантиметр его тела лучше, чем любой чертеж или финансовый отчет. Он исследовал его медленно, тщательно, как если бы от этого зависела его жизнь, смакуя каждый стон, каждый вдох, каждый судорожный выдох. Его пальцы, длинные и ловкие, обычно листающие дорогие контракты или бегло печатающие приказы, теперь скользили по внутренней поверхности бедра Наруто, заставляя того вздрагивать и раскидывать ноги шире. Он прикусил сосок на его груди, и Наруто вскрикнул, вцепившись пальцами в его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то притянуть ближе. — Ты… ты сегодня какой-то… — попытался говорить Наруто, но Саске замкнул его рот своим, заглушая слова глубоким, влажным поцелуем. Язык вторгся в его рот, заявляя права, подтверждая владение. Наруто ответил на поцелуй с той же яростной страстью, с какой делал все в жизни — полностью, без остатка. Разум Саске, обычно работавший с безупречной точностью, постепенно отключался. Мысли о сделках, о графиках, о проблемах — все растворилось в густом тумане желания. Остались только чувства. Запах кожи Наруто, смешанный с его собственным. Вкус его губ. Звук его учащенного дыхания и приглушенных стонов. Зрение, затуманенное, фиксирующее лишь его запрокинутое лицо, полуприкрытые глаза, растрепанные волосы на подушке. Он отпустил его губы, спускаясь по телу ниже, оставляя влажный след по животу. Наруто заерзал, застонал громче, когда Саске взял его в рот. Его пальцы впились в простыни, бедра затряслись. Саске действовал с методичной, доводящей до безумия точностью, применяя ту же безжалостную эффективность, что и в бизнесе, но теперь — для совершенно иной цели. — Я… я сейчас… Саске, остановись… — взмолился Наруто, его голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Но Саске не остановился. Он лишь усилил давление, засунул руку под ягодицы Наруто, приподнял его еще выше, глубже принимая его. Контроль. Полный, абсолютный контроль. И Наруто, с криком, отдался ему, позволив волне удовольствия накрыть себя с головой. Саске поднялся по его телу, покрытому тонкой пленкой пота. Его собственное желание было болезненным, напряженным, требовавшим немедленного разрешения. Он потянулся к тумбочке, вытянув знакомый тюбик. — Ну конечно, — хрипло усмехнулся Наруто, его глаза блестели в полумраке комнаты, ирония сквозила даже в голосе. — С твоим-то… лучше перестраховаться. Саске скосил взгляд, угол его губ дернулся. И всё же пальцы не дрогнули, когда он выдавил каплю прозрачной смазки, разогрел её в ладонях и коснулся им чувствительного входа. Наруто дернулся, сжал зубы, но не отстранился — наоборот, выгнулся навстречу, будто поддразнивая. Саске подготовил его тщательно, терпеливо, несмотря на то, как болезненно ныло собственное напряжение. Лишь когда почувствовал, что мышцы под его пальцами поддаются, он позволил себе двинуться дальше. И всё равно, когда он вошёл — одним глубоким, сильным движением — Наруто резко задыхнулся, коротко, громко, и его ноги тут же обвились вокруг Саске, пятки уперлись в его поясницу, притягивая глубже. Движения Саске были не просто страстными. Они были яростными. Грубыми. Каждым толчком он будто пытался стереть память о всех, кто был до него. Каждым прикосновением — запечатлеть на этой коже, в этой плоти, что это — его. Только его. Он пригвоздил руки Наруто к подушке над головой, сплетя их пальцы в мертвой хватке. Его рот снова нашел его губы, его шею, его плечо, оставляя знаки, которые завтра придется скрывать тональным кремом. Наруто не сопротивлялся. Он принимал все, отвечал на каждое движение, его стоны превратились в сплошной, прерывивый вопль, в котором смешались и боль, и неподдельное, дикое наслаждение. Его ногти впились в тыльную сторону ладоней Саске, оставляя красные полумесяцы. — Саске… Саске… — он повторял его имя, как мантру, как заклинание, как единственную нить, связывающую его с реальностью. Саске слышал это. Его имя на устах Наруто, разбитое, плачущее, полное любви, действовало на него сильнее любого приказа. Он ускорился, чувствуя, как внутри всё закручивается в тугой, раскалённый узел. Его лоб упал на плечо Наруто, зубы сжались. И всё же в этом безумии он нашёл силы опустить ладонь между их телами, обхватив горячий, уже снова затвердевший член Наруто. Он сжал его, задавая ритм, синхронный собственным толчкам, и почувствовал, как тело под ним выгнулось, словно его пронзило током. — С-Саске… — голос сорвался, хриплый, разорванный наслаждением. Этого было достаточно. Его пальцы крепче сжали член Наруто, скользнули быстрее, и вскоре они сорвались вместе: Наруто — с пронзительным вскриком, сжимающим его изнутри так, что у Саске потемнело в глазах, а сам Учиха — с низким, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины. Оргазм обрушился на него, будто удар, вывернувший наизнанку. Его тело обмякло, он едва удержался, чтобы не раздавить Наруто всей своей тяжестью, оперся на локти, тяжело дыша. Минуту, другую, они лежали так, слипшиеся, покрытые потом, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон. Воздух в комнате стал густым и сладким, пахнущим сексом и их смешанными дыханиями. Саске медленно, с огромным усилием, выскользнул из него и перевернулся на бок, притянув Наруто к себе. Тот безропотно прильнул к его груди, спрятав лицо в его шее, все еще мелко дрожа. Тишину нарушало лишь их выравнивающееся дыхание. Саске провел рукой по мокрой спине Наруто, чувствуя под пальцами частый стук его сердца. Его рациональный ум, по крупицам, начинал возвращаться, анализируя произошедшее с почти клинической отстраненностью: потеря контроля, животная агрессия, маркировка территории, примитивное доминирование. Это было… нерационально. Опасно. Глупо. Но затем Наруто пошевелился, поднял на него свои синие, сияющие в уходящем солнечном свете глаза. На его губах играла та самая, пьяная от счастья и любви улыбка. — Вау, — выдохнул он, и его голос был хриплым, сорванным. — Это было… Это было ахуенно. И все анализы, все логические построения в голове Саске рухнули. Он не смог сдержать редкую, настоящую улыбку, которая делала его лицо моложе и на мгновение стирала с него всю холодность. Он притянул Наруто еще ближе, прижавшись губами к его влажным волосам. — Дурак, — сказал он тихо, и в этом одном слове поместилось больше нежности, чем в самых пафосных признаниях. Он никогда не думал, что его жизнь сведется к этому: к дурацкому оранжевому свитеру на диване, к крикам своего имени в полумраке спальни, к этому всепоглощающему, иррациональному, ненасытному голоду по одному единственному человеку. Он, Саске Учиха, хладнокровный стратег и повелитель корпоративной империи, был побежден, завоеван и порабощен. И это было самым рациональным и самым лучшим, что когда-либо с ним происходило. Он знал, что через час ему придется встать, привести себя в порядок, накормить Наруто, возможно, даже посмотреть с ним какой-нибудь идиотский фильм. А потом, возможно, все повторится снова. И он ждал этого. Ждал с нетерпением, которое заставляло его забыть обо всех звонках, встречах и мировом лидерстве. Потому что внимание Наруто, его любовь, его присутствие — это лучшее, что было в его жизни. И он был готов заниматься этим «ненормальным» количеством интима до конца своих дней.