Непрошеный свет

Шум в «Boro Boro» в ту пятницу был привычным грохотом – смех, звон бокалов, спортивные новости, выкрикиваемые через стол. Дэ Хо, как обычно, был в центре бури. Он балансировал на задних ножках стула, широко улыбаясь, его круглое, смуглое лицо сияло под неоновой вывеской, пока он с хриплым смехом доказывал что-то про футбольную тактику своему приятелю. Ярко-красная футболка с каким-то непонятным логотипом обтягивала его крепкое, спортивное тело, а джинсы были слегка потерты на коленях И тут его взгляд, скользя по переполненному залу и "упёрся" в угол. Туда, где полумрак у стены поглощал часть шума. Хи Сун. Он сидел не один, а с парой знакомых, но казался островком тишины посреди океана. Не выше Дэ Хо, может, даже чуть ниже, но как-то… плотнее. Собраннее. Свет от лампы над столиком падал резко, выхватывая острые скулы, бледные, как бумага, и тонкую линию губ, почти не тронутую улыбкой. На нем была темно-синяя поло, безупречно гладкая, и такие же безупречные брюки цвета антрацита. Дэ Хо вдруг поймал себя на мысли, что Хи Сун выглядит так, будто только что вышел с важной встречи, а не завалился в бар после работы. Он слушал. Не просто кивал, а действительно впитывал слова собеседника, его темные глаза – спокойные, глубокие – фокусировались на говорящем с такой интенсивностью, что казалось, он видит не только слова, но и мысли за ними. "Как он умудряется не раствориться в этом гвалте?" – мелькнуло в голове у Дэ Хо. Он сам был частицей этого хаоса, его энергия била ключом, требовала выхода в смехе, движении, громком разговоре. А Хи Сун… Хи Сун был как глубокое озеро в горах. Тихий, холодный, отражающий небо, но скрывающий неизвестные глубины. Эта мысль почему-то заставила сердце Дэ Хо сделать неожиданный, резкий толчок. Он пошатнулся на стуле, потеряв равновесие. «Эй, не падать! » – кто-то рядом схватил его за плечо, не давая грохнуться. Дэ Хо рассмеялся, отмахнулся, но его взгляд снова метнулся в угол. Хи Сун повернул голову. Их глаза встретились через толпу, дым и мерцающий свет. Всего на секунду. Но в этих темных, невозмутимых глазах Дэ Хо "показалось" что-то. Не осуждение его клоунады, не безразличие… Что-то вроде легкого любопытства? Или ему просто очень хотелось, чтобы это было любопытство? С того вечера что-то щелкнуло. Дэ Хо стал ловить себя на том, что ищет в любой компании эту точку тишины – Хи Суна. На вечеринке у Чжин Хо на террасе, где все жарили мясо и орали караоке, Дэ Хо, хохоча над чьей-то пародией, краем глаза отмечал, как Хи Сун стоит у перил, смотрит на городские огни, его профиль с резкими скулами четко вырисовывался на фоне заката. Бледный, отстраненный, красивый какой-то… странной, неброской красотой. Однажды они столкнулись буквально – на узкой лестнице в клубе «Волна». Дэ Хо нес вниз две пенистые кружки, Хи Сун поднимался навстречу. «Ой, прости!» – буркнул Дэ Хо, отпрыгивая. Пиво расплескалось, холодные капли упали на его запястье. «Все в порядке», – спокойно ответил Хи Сун. Его голос был негромким, ровным, как поверхность того самого озера. Он даже не поморщился, хотя пиво могло попасть и на его безупречные брюки. Он лишь слегка кивнул и прошел мимо, оставив за собой легкий шлейф чего-то чистого, древесного. Дэ Хо замер на ступеньке, вдруг осознав, как учащенно бьется его сердце. От неловкости? Или от этой близости, от этого взгляда, который скользнул по нему безо всякого осуждения, но и без интереса? Просто… констатация факта: "это произошло". Потом была та самая лекция в культурном центре, куда их затащила общая знакомая. Дэ Хо ерзал на неудобном стуле, с трудом воспринимая монотонный голос лектора. Его взгляд блуждал и снова нашел Хи Суна, сидящего через несколько рядов. Тот сидел прямо, внимательно глядя на экран, изредка делая пометки в небольшом блокноте. Свет проектора выхватывал его тонкие, сосредоточенные губы, бледную кожу на скулах. Он выглядел… компетентным. Знающим. Совсем не так, как Дэ Хо, который чувствовал себя здесь вырванным рыбой. И снова эта смесь восхищения и какой-то щемящей зависти. "Как он может быть таким… цельным?" Но переломным стал момент, абсолютно незначительный для мира, но взорвавший вселенную Дэ Хо. После очередной пятницы в «Красном Драконе», когда Дэ Хо, уже изрядно навеселе, спотыкался о порог при выходе на задымленную улицу. Он пошатнулся, теряя равновесие, мир поплыл перед глазами. И вдруг – крепкая хватка на его локте. Прохладная, уверенная. Она не просто удержала его от падения – она "вонзилась" в его сознание. «Осторожнее», – произнес знакомый ровный голос. Хи Сун. Он стоял рядом, его лицо в тени было трудно разглядеть, но пальцы, сжимавшие локоть Дэ Хо сквозь тонкую ткань байки, чувствовались отчетливо. Сильные, сухие пальцы. «С-спасибо», – пробормотал Дэ Хо, чувствуя, как жар разливается по его смуглой шее и щекам. От стыда? От внезапного прикосновения? От того, что его, вечного источника энергии, вот так спасают? Хи Сун лишь кивнул, отпустил руку так же быстро, как и схватил, и растворился в ночи, направляясь к стоянке такси. А Дэ Хо остался стоять на тротуаре. Там, где пальцы Хи Суна касались его кожи, словно остался ожог. Небольшой, но невыносимо горячий. Весь его внутренний шум, весь грохот бара, все его привычное веселье – все это смолкло. Осталось только это ощущение – прохладной кожи, уверенной силы, мимолетного касания. И осознание, что этот тихий, бледный человек с острыми скулами только что перевернул его мир с ног на голову. С той ночи начался ад. Месяц бессонницы. Дэ Хо лежал в темноте, ворочаясь на простынях, которые казались ему наждаком. Перед глазами стоял профиль на фоне заката, сосредоточенные губы под светом проектора, и снова и снова – "ощущение тех пальцев на локте". Он ловил себя на том, что в компании говорит громче, смеется нарочито заразительнее, лишь бы привлечь внимание этих темных, спокойных глаз. Он анализировал каждое случайно брошенное Хи Суном слово, ища скрытый смысл, знак. Его обычно открытое лицо научилось скрывать лихорадочный блеск в глазах за привычной улыбкой. Он ловил запах древесного одеколона в толпе и замирал. Он видел Хи Суна в каждом мужчине в поло и брюках на улице, и сердце бешено колотилось, пока иллюзия не рассеивалась. Он горел. Горел тихо, изнутри, в то время как снаружи все еще носил свои яркие футболки и шутил, как клоун на арене. Но арена эта стала клеткой. Клеткой его собственной, неразделенной, безумной надежды. Он метался между восторгом от самой возможности видеть Хи Суна и мучительной тоской от его недосягаемости. Он не знал ничего о нем, кроме того, что видел – этой сдержанности, этой тихой силы, этой бледной красоты скул. Но этого было достаточно, чтобы сердце, обычно такое широкое и гостеприимное, сжалось в тугой, болезненный комок ожидания. Ожидания чуда, которое он боялся даже назвать по имени, но которое жило в нем каждую бессонную ночь. Любовь? Одержимость? Он не знал. Он знал только, что этот огонь пожирал его изнутри, и тушить его он не хотел. Еще не хотел. После месяца бессонных ночей, изнуренный собственными чувствами, Дэ Хо чувствовал себя как выброшенный на берег корабль. Его обычно смуглое лицо стало землистым, тени под глазами – глубокими синяками. Он механически надевал свои яркие футболки, но краски мира померкли. Он все еще ходил на встречи компании, но был лишь тенью прежнего весельчака – улыбка натянутой маской, смех фальшивым эхом. Внутри – постоянная дрожь, как у переохлажденного, и тянущая пустота в груди. Он ловил себя на том, что его взгляд, как прикованный, ищет в толпе лишь одного человека – Хи Суна, этого тихого, недосягаемого маяка его боли. Зачем я мучаю себя? – этот вопрос стал назойливой мухой в его голове. Он даже не смотрит в мою сторону. Я – фоновый шум для него. И вот, в одну из таких пятниц в «Boro Boro», когда Дэ Хо уже собирался тихо улизнуть, не выдержав пытки наблюдать за объектом своей безнадежной страсти, случилось оно. То, что его разум, изголодавшийся по хоть капле надежды, мгновенно возвел в ранг знамения. Хи Сун встал из-за своего столика и направился к барной стойке за новой порцией пива. Путь его пролегал мимо Дэ Хо, который сидел, уставившись в свой почти полный бокал, пытаясь раствориться в стене. Внезапно Хи Сун споткнулся. Не сильно, не комично, но достаточно, чтобы потерять равновесие на мгновение. И он инстинктивно выбросил руку, ища опору. Его ладонь легла на плечо Дэ Хо. Прохладная, сухая, уверенная. Точь-в-точь как тогда, на улице, когда он спас его от падения. Контакт длился доли секунды – ровно столько, чтобы Хи Сун восстановил равновесие. Он тут же убрал руку. «Прости», – произнес он своим ровным, спокойным голосом, глядя прямо на Дэ Хо. Не сквозь него, как обычно, а в него. В его темных глазах не было ни смущения, ни особого интереса – лишь мимолетное внимание и вежливое сожаление о неловкости. И… Дэ Хо показалось, что в глубине этого взгляда мелькнуло что-то еще. Крайне мимолетное. Что-то вроде… вопрос? Легкая озабоченность? Может, он заметил, как Дэ Хо похудел, как потускнел? Или это был просто рефлекс вежливости? «В-все в порядке!» – выпалил Дэ Хо, чувствуя, как жар ударил ему в лицо, а под ладонью Хи Суна, даже после того как она убрана, плечо все еще пылало. Его сердце, только что вяло перекачивающее кровь, вдруг забилось как бешеное, готовое вырваться из груди. Хи Сун кивнул, его тонкие губы на мгновение смягчились в подобии вежливой полуулыбки, и он продолжил путь к бару. А для Дэ Хо мир перевернулся. Снова. Но на этот раз – вверх тормашками от внезапного, ослепительного счастья. Он коснулся меня. САМ. Он посмотрел мне в глаза. Он извинился. И в этом взгляде… там было что-то! Не безразличие! Внутри него все взорвалось фейерверком. Пустота мгновенно заполнилась ликующим, иррациональным восторгом. Он сидел, сжимая свой бокал так, что пальцы побелели, улыбаясь во весь рот – на этот раз искренне, до ушей. Весь его вид кричал: «Со мной случилось ЧУДО!». Он ловил взгляды знакомых, которые удивленно смотрели на его внезапное преображение, и лишь сиял еще ярче. Вы не понимаете! Он КОСНУЛСЯ меня! Он ВЗГЛЯНУЛ! Он не слышал больше ни музыки, ни разговоров. В его голове крутилась только одна пленка: ладонь на плече, прямой взгляд, полуулыбка. Он разбирал этот момент на кадры, как драгоценные камни. Вот он споткнулся… вот рука тянется… вот касание – теплое, пусть и прохладной кожей… вот глаза – темные, глубокие, смотрящие прямо в душу… вот губы – тонкие, но смягченные… и это «Прости» – такое тихое, такое личное в общем гуле… Это знак! Это должен быть знак! Он заметил меня! Он почувствовал что-то? Может, он тоже мучается? Может, он тоже думает обо мне? Может, его брак не так идеален? Надежда, которую он пытался затоптать, вырвалась на свободу с удесятеренной силой. Она была пьянящей, опьяняющей. Он чувствовал себя легким, как пушинка. Груз месяца страданий будто испарился. Он заказал еще пива, засмеялся громче всех над чьей-то шуткой, его смуглое лицо засияло настоящей, живой радостью. Он ловил каждое движение Хи Суна, вернувшегося на место, и каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались (а Дэ Хо теперь специально искал этого!), ему казалось, что в глазах Хи Суна мелькает что-то… значимое. Смущение? Тайный интерес? Ответ на его немой вопрос? Той ночью он не просто не спал – он парил. Лежа в темноте, он снова и снова переживал тот миг. Его воображение рисовало целые сценарии: Хи Сун подходит к нему в следующий раз… они разговаривают… Хи Сун признается, что чувствует то же… что его брак – ошибка… что он никогда не встречал такого солнечного человека, как Дэ Хо… Они сбегают вместе… Он чувствовал прилив такой силы и счастья, что хотелось вскочить и бежать по улицам, крича о своей любви всему миру. Дни после этого стали для него праздником души. Он снова стал тем Дэ Хо, каким его знали – громким, смешным, энергичным, но теперь эта энергия была подлинной, заряженной новой, ослепительной надеждой. Он снова заботился о себе – надевал свои лучшие, самые яркие футболки, тщательно брился, снова пошел в спортзал, чтобы его спортивное тело сияло. Он ловил себя на том, что напевает под нос, что улыбается просто так, глядя в окно. Мир обрел краски и смысл. Каждое утро он просыпался с одной мыслью: Сегодня может случиться чудо. Сегодня он может заговорить со мной по-настоящему. Он анализировал каждую их случайную встречу в компании с новым рвением. Если Хи Сун кивал ему – Он помнит! Он признает мое существование! Если Хи Сун о чем-то задумывался и его взгляд становился рассеянным – Он думает обо мне! Он сомневается! Даже обычная вежливость Хи Суна в ответ на его реплики казалась Дэ Хо проявлением особого внимания. Тот самый бар, кажется, в обычную пятницу был наполнен привычным грохотом, но сегодня Дэ Хо парил над ним. Он сиял. Его смуглое, круглое лицо светилось изнутри той самой глупой, ослепительной надеждой, что разгорелась после того случайного касания. Он ловил каждый взгляд, каждое движение Хи Суна, и ему везде чудились знаки. Вот Хи Сун посмотрел в его сторону на секунду дольше? Вот он вроде бы кивнул в ответ на его тост? Дэ Хо был на седьмом небе, пьяный не от пива, а от собственных фантазий. Он был уверен: сегодня что-то должно случиться. Сегодня Вселенная на его стороне. И Вселенная ответила. Но не так, как он ожидал. Хи Сун встал. Не спеша. Легко стукнул ножом по бокалу, и гул постепенно стих. Все взгляды обратились к нему. Дэ Хо замер, затаив дыхание, предвкушая… он не знал, чего, но чего-то хорошего. Что-то для него. «Друзья, – голос Хи Суна был ровным, но в нем чувствовалась непривычная, сдерживаемая вибрация. На его бледном, обычно невозмутимом лице с резкими скулами играла легкая, но самая что ни на есть искренняя улыбка. Она делала его моложе, мягче. – Я хотел бы разделить с вами радостную новость». Дэ Хо почувствовал, как сердце екнуло. Радостную новость? Для меня? – пронеслось в его воспаленном мозгу. Он уже видел, как Хи Сун говорит: «Я расстался с женой» или «Я наконец понял…». «Моя жена, Мин Чжи…» – продолжил Хи Сун, и имя прозвучало с такой нежностью и теплотой, что у Дэ Хо похолодели кончики пальцев. Воздух словно вышел из легких. – «…Мы ждем ребенка. У нас будет малыш». Сначала была полная, оглушительная тишина. Не в баре – бар взорвался криками «Поздравляю!», «Сун-а, это прекрасно!», звоном бокалов. Тишина была внутри Дэ Хо. Абсолютная, вакуумная, в которой застрял и разбился его собственный крик. Он не слышал ничего, кроме звенящего гула в ушах. Потом пришла боль. Физическая, острая, режущая. Прямо в центре грудины. Тот самый кинжал. Он вошел глубоко, до самой рукояти, и его начали медленно, методично поворачивать. Дэ Хо схватился за край стола, чтобы не рухнуть. Его смуглые костяшки побелели. Он смотрел на Хи Суна, который сиял. По-настоящему. Его тонкие губы растянулись в широкой, открытой улыбке, которую Дэ Хо видел впервые. Его глаза, темные и глубокие, светились таким чистым, безоблачным счастьем, что было больно смотреть. Он обнимал друзей, принимал похлопывания по плечу, и каждый его жест кричал о том, что его мир полон, завершен, счастлив. В нем не было ни щели, ни трещины, ни малейшего намека на сомнение или тоску. Не было места для Дэ Хо. Никогда не было. Ребенок. Это слово гудело в его голове, как набат. Это был приговор. Печать. Конец всем его дурацким, жалким надеждам. Жена – это можно было как-то игнорировать, вытеснять, придумывать истории о несчастливом браке. Но ребенок… Это была плоть от плоти, кровь от крови. Это было будущее. Вечность. Кто-то толкнул ему в руку бокал. «Дэ Хо-я, давай, выпьем за Сун-а!» – кричал сосед. Он взял бокал. Рука не слушалась, пиво расплескалось, холодными каплями упав на его джинсы. Он поднял бокал. Попытался улыбнуться. Получилась жуткая, искаженная гримаса. Он чокнулся, бокалы звякнули с надрывным звуком. Он залпом выпил все. Горькая, пенистая жидкость не принесла облегчения. Она лишь усилила тошноту, подкатившую к горлу. Он видел, как Хи Сун ловит его взгляд. В его сияющих глазах мелькнуло что-то – может, мимолетное удивление его странной неподвижностью? Дэ Хо резко отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд, полный чужого, такого недосягаемого счастья. Ему нужно было бежать. Сейчас же. «В туалет», – пробормотал он, отталкиваясь от стола, и пошел, почти бежал, лавируя между столами. Его спортивное тело, обычно такое легкое, стало ватным, неповоротливым. Он ворвался в кабинку туалета, захлопнул защелку и рухнул на колени перед унитазом. Его вырвало – горькой желчью и остатками пива. Слезы текли ручьями по его лицу, смешиваясь с рвотой, горячие и постыдные. Он рыдал, сдавленно, беззвучно, бился головой о прохладную стенку кабинки. Все внутри было разорвано в клочья. Его сердце, его душа, его глупая, наивная надежда – все было растоптано одним предложением. Он не знал, сколько просидел так. Когда вышел, лицо было мокрым, опухшим, глаза заплывшими. Он не смотрел ни на кого. Просто нашел свою куртку и, шатаясь, вывалился на улицу. Холодный воздух обжег легкие. Он шел, не видя пути, не чувствуя ног. Внутри была только пустота, холодная и черная, и отголоски той адской боли. Он зашел в первый попавшийся круглосуточный магазин, купил бутылку самого дешевого, самого крепкого виски. Ему нужно было забыться. Вырубиться. Убить в себе все живое, что еще оставалось и так невыносимо болело. Он добрел до своей квартиры, с трудом вставил ключ в замок. В прихожей он прислонился к стене и отхлебал из горлышка. Жидкость обожгла горло, но он пил большими, жадными глотками, пока не закашлялся. Он пил, чтобы сжечь изнутри этот стыд, эту боль, этот образ сияющего Хи Суна. Он пил, чтобы утонуть. Он доплелся до дивана и рухнул на него лицом вниз, не снимая куртки и обуви. Бутылка выскользнула из ослабевших пальцев и покатилась по полу, оставляя за собой темную, пахнущую лужу. Сознание начало уплывать, затягиваемое в густой, алкогольный туман. Мир расплывался, терял очертания. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в небытие – это ледяной холод внутри, пронзающий насквозь, и жгучую, дикую потребность в тепле. В том самом тепле, которое он видел в глазах Хи Суна и которое было предназначено не ему. Хоть бы во сне… – пронеслось в отключающемся мозгу. Хоть бы во сне он был моим… И алкогольный мрак, милосердный и жестокий, поглотил его, унося в объятия самой сладкой и самой разрушительной иллюзии. Тепло. Мягкое, обволакивающее тепло, разливающееся по телу. Не липкий жар похмелья, а нежное, ласковое сияние. Дэ Хо открыл глаза. Или ему показалось, что открыл. Он лежал не на своем потрепанном диване, а на чем-то невероятно мягком, утопая в белоснежных простынях. Комната была залита мягким, золотистым светом – не от лампы, а будто от самого воздуха. Тишина. Глубокая, умиротворяющая, нарушаемая только… дыханием. Рядом. Кто-то лежал рядом. Дэ Хо повернул голову, и сердце его остановилось, а потом забилось с бешеной силой, вытесняя остатки алкоголя и реальности. Хи Сун. Он спал. Или притворялся? Его бледное лицо с резкими скулами было расслаблено, лишено привычной сдержанности. Темные ресницы лежали веером на щеках. Тонкие губы, обычно сжатые в строгую линию, были чуть приоткрыты, дышали ровно и спокойно. Он лежал на боку, лицом к Дэ Хо, одна рука под щекой, другая… лежала на простыне между ними, ладонью вверх, как будто ожидая чего-то. На нем не было привычной поло – только низкие, мягкие темные брюки, обтягивающие бедра, обнажая гладкую, бледную кожу торса, тонкую линию ключиц, плоский живот. Он казался одновременно хрупким и невероятно сильным. Дэ Хо не мог пошевелиться. Завороженный, он смотрел на эту невозможную картину. Сон. Это сон. Знание не мешало волне жара накатить на него, смывая все остатки стыда, страха, реальности. Его рука, будто сама собой, потянулась. Медленно, боязливо. Кончики его пальцев коснулись тыльной стороны ладони Хи Суна, лежащей между ними. Кожа была прохладной, гладкой, как мрамор, нагревающимся под его прикосновением. Хи Сун не открыл глаз, но его губы дрогнули, тень улыбки скользнула по ним. Его пальцы шевельнулись, сомкнулись вокруг пальцев Дэ Хо. Легко, но уверенно. Притягивая. Этот жест – простой, интимный – стал искрой в пороховой бочке. Все сомнения, все запреты рухнули. Дэ Хо вдохнул прерывисто, ощущая, как все его тело вспыхивает от этого прикосновения. Он придвинулся ближе, скользя по шелку простыней. Его свободная рука поднялась, дрожа, и коснулась осторожной скулы Хи Суна. Кость под кожей, твердая, реальная. Хи Сун наконец открыл глаза. Темные, глубокие, как ночное небо над океаном. Но в них не было привычной отстраненности. В них было внимание. Пристальное, изучающее, жадное. В них горел тот самый неуловимый огонь, который Дэ Хо так отчаянно искал в реальности. И еще – приглашение. Дэ Хо больше не сдерживался. Он наклонился, и их губы встретились. Сначала неуверенно, вопросительно. Губы Хи Суна были тоньше его, прохладнее, но невероятно мягкими. Они ответили. Сначала осторожно, потом – с нарастающей силой. Поцелуй углублялся, становился жарче, влажнее. Язык Дэ Хо коснулся губ Хи Суна, ищущий, и они открылись, впуская его в сладкую, запретную глубину. Вкус его был чистым, как горный родник, с легкой горчинкой чего-то неуловимого. Дэ Хо вскрикнул в поцелуй от нахлынувшего чувства, его руки сжимали бока Хи Суна, ощущая под ладонями гладкую кожу, напряженные мышцы пресса. Хи Сун ответил. Его руки – те самые, сильные, с длинными пальцами – скользнули по спине Дэ Хо под его футболку (как она там оказалась? неважно!), ладони были прохладными, но оставляли за собой полосы огня. Они срывали ткань, обнажая смуглую, мускулистую грудь Дэ Хо. Пальцы Хи Суна исследовали каждый рельеф, каждый изгиб, скользили по соскам, заставляя Дэ Хо выгибаться и стонать в поцелуй. Они сплелись. Ноги переплелись, руки искали опору и находили только горячую кожу друг друга. Дэ Хо чувствовал каждую линию тела Хи Суна под собой, каждое движение его бедер. Он целовал его скулу, шею, впадину у ключицы, вдыхая чистый, древесный запах его кожи, смешанный с чем-то неуловимо мужским и возбуждающим. Его губы нашли маленький, темный сосок на бледной груди, и он взял его в рот, лаская языком. Хи Сун резко вдохнул, его пальцы впились в волосы Дэ Хо, прижимая его ближе. Низкий, сдавленный стон вырвался из его тонких губ – звук, от которого у Дэ Хо помутнело в глазах. Руки Хи Суна скользнули ниже, к поясу его брюк. Пальцы нашли пуговицу, молнию. Движения были уверенными, неторопливыми. Он снимал с Дэ Хо последние преграды, и тот помогал ему, дрожа всем телом от предвкушения и невыносимого желания. Холодный воздух коснулся его горячей кожи, но тут же был вытеснен прикосновением ладони Хи Суна. Прямое, влажное, уверенное прикосновение к его возбуждению. Дэ Хо застонал громко, дико, откинув голову назад. Это было слишком. Слишком реально. Слишком сильно. Его пальцы впились в простыни, тело выгнулось дугой навстречу этим умелым, прохладным пальцам, которые двигались с мучительной медлительностью, исследуя каждый сантиметр, каждую пульсирующую вену, вызывая волны безумного удовольствия. Он видел, как глаза Хи Суна, темные и бездонные, наблюдают за его реакцией, как в них горит тот же огонь, та же потребность. Потом движение пальцев изменилось. Стало целенаправленным, настойчивым. Хи Сун наклонился, его дыхание стало горячим на шее Дэ Хо, губы коснулись мочки уха, посылая электрические разряды по всему телу. «Дэ Хо…» – прошептал он. Голос был низким, хрипловатым, совсем не тем ровным, спокойным тоном из реальности. В нем была страсть. Голая, неконтролируемая. – «Ты… так горяч…» Эти слова, этот голос – они стали последней каплей. Дэ Хо не мог больше терпеть. Он рванулся навстречу, перевернув их, прижимая Хи Суна к простыням. Их тела слились в едином порыве, кожей к коже, жаром к жару. Не было больше неловкости, сомнений, страха. Было только движение, ритм, нарастающее, всепоглощающее напряжение. Поцелуи стали жадными, почти болезненными. Руки хватали, прижимали, впивались в плоть. Дыхание сплелось в единый, прерывистый стон. Дэ Хо чувствовал каждое напряжение мышц под собой, каждое ответное движение бедер, каждый вздох, превращавшийся в стон на его губах. Он смотрел в глаза Хи Суна – темные, потерянные в удовольствии, полные его отражения. В них не было жены. Не было ребенка. Не было ничего, кроме этого момента, кроме него, Дэ Хо. Это была абсолютная, всепоглощающая близость. Физическая, эмоциональная, душевная. Они были единым целым в этом золотом сиянии сна. Волна нарастала, поднималась все выше, неумолимая, неостановимая… *** Дэ Хо вздрогнул и открыл глаза. Резко. От боли. Яркий, режущий свет пробивался сквозь щели в шторах. Голова раскалывалась на тысячу кусков, каждый удар пульса в висках отзывался тошнотворной волной в желудке. Рот был сухим, как пустыня, язык прилип к нёбу. Он лежал на своем старом диване, в той же пьяной, смятой одежде. Запах пота, алкоголя и пыли ударил в нос. Тепло. Нежное, золотистое тепло сна еще жило в его клетках, контрастируя с леденящим утром реальности. Он чувствовал… ощущения. Эхо прикосновений прохладных пальцев на его коже. Горячее давление губ. Сладкую тяжесть на губах. Напряжение в мышцах бедер. Сладостную, всепоглощающую разрядку, которая только что сотрясала его во сне. Он замер. Тело все еще горело, реагируя на воспоминания сна. Возбуждение было физическим, реальным, болезненным на фоне похмелья. Но в груди… в груди зияла пустота. Холодная, черная, бездонная. Он медленно поднял дрожащую руку и провел ладонью по лицу. Слезы. Горячие, соленые слезы текли по его смуглым щекам сами собой, смешиваясь с потом и жиром. Он сжался в комок на диване, вонзив лицо в вонючую подушку. Сдавленный, бессильный стон вырвался из его пересохшего горла. Не от похмелья. От осознания. Это был сон. Только сон. Самый сладкий, самый детальный, самый реальный сон его жизни. Сон, в котором он обладал всем, чего так отчаянно желал. Сон, в котором Хи Сун был его. Телом, вниманием, страстью. Но это была иллюзия. Жестокая, прекрасная, разрушительная иллюзия плоти. Реальность была здесь. Вонь. Головная боль. Пустой диван. И невыносимое знание, что тот, чье прикосновение он так ярко чувствовал на своей коже секунду назад, сейчас, наверное, нежно обнимает свою жену, кладет руку на ее живот, где растет их ребенок. Его любовь, его желание, его самые потаенные мечты – все это было лишь фантомом, игрой пьяного сознания. Он снова застонал, уже громче, отчаяннее. Тело еще помнило экстаз сна, но душа была разбита вдребезги. Горечь неразделенной любви смешалась со стыдом за этот сон, с тоской по недостижимому, с осознанием полной, абсолютной безнадежности. Он обладал Хи Суном только в мире теней. И это обладание было в тысячу раз мучительнее, чем любое реальное отвержение. Потому что оно показало ему всю глубину его желания и всю невозможность его исполнения. Он рыдал, трясясь на диване, в объятиях похмелья и самой горькой из всех иллюзий.