Ученик

      Воздух в баре был густым. Он состоял из пара испаряющегося с пола дешёвого антисептика, едкого дыма самокруток из местного моха и тяжелого, сладковатого запаха перебродившего зернового сусла.       Корвус Коракс, еще далеко не Примарх, сидел за столиком из сращенного в плите ржавого металла, вжавшись в угловую тень. Спина упиралась в прохладную стену. Руки сложены на столе.       Смена закончилась. Сейчас он был просто рабочим и рабом. Частью планеты-тюрьмы — Ликеи. Не надолго. Еще пару месяцев и восстание придет в эту дыру. А пока он скрывается и учится у своих учителей.               Бар гудел низким, усталым гудением. Слышался скрежет кружек и приглушенный смех. Накакиго насилия от надзирателей. Нет издевательства, боли и страха. Здесь нет рабов — все равны.       И вдруг этот унылый гул был разорван.       Резкий, бесшабашный перебор на расстроенном пианино у стены.И голос. Хриплый, прокуренный, отчаянно-дерзкий:       

«Фильтруй базар свой, мухомор, когда быкуешь

Получишь  бритву в зеньки мерзкий фраерок

Кого  ты падла на панель стоишь фалуешь?Беги пока перо не засадила в бок!»

      Корвус поднял голову. Его угрюмое лицо выразило чистейшее недоумение. За пианино сидела девушка. Кожа бледная, почти фарфоровая. Длинные пальцы с облупленным черным лаком на ногтях молотили по клавишам с яростной, почти разрушительной энергией. Из-под короткой медной чёлки на него смотрели глаза: насмешливые, бесстыжие и живые.       А рядом, облокотившись о крыло пианино, стояла вторая. Певица. В залатанном, обтягивающем комбинезоне. Грива чёрных, вьющихся волос. Губы, яркие, как свежая рана. Она пела, не улыбаясь, выплёвывая слова как вызов всему миру, всей тюрьме, всему режиму, всем этим уставшим мужикам в баре.       Корвус замер. Настури, его лучшая подруга, фыркнула, отодвигая кружку.              — Опять эти щипачки свои дворовые арии завели. Уши вянут.       Корвус не ответил. Он не сводил с них глаз. Он был восхищён. Не их «красотой» в классическом понимании, а их абсолютной и тотальной несломленностью. Они были сорняками, проросшими сквозь асфальт, и гордились этим. Они пели о боли, о нищете, о бегстве и делали это с вызовом, с похабной ухмылкой.       Это был дух непринятия. Настоящий. Грязный, вороватый, дерзкий, живучий.       Песня смолкла с таким же внезапным аккордом, как и началась. Певица сплюнула на пол, пианистка с силой захлопнула крышку инструмента. В баре на секунду воцарилась тишина, а затем раздались скупые, одобрительные похлопывания по столам. Не аплодисменты — знак. Мол, отработали. Было круто.       Девушки сошли с импровизированной сцены, смеясь друг с другом каким-то своим, хищным смехом, и растворились в толпе у барной стойки.       Корвус медленно выдохнул. Он поднял свою кружку с дешёвым, мутным пойлом и сделал большой глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло. Он смотрел в пустоту, и на его обычно суровом лице играла тень самой неожиданной для него эмоции — растерянного, неподдельного восхищения. Кружка в его руке внезапно показалась ему слишком уютной, слишком обыденной для того вихря грубой энергии, что только что пронеслась по бару. Просто сидеть и поглощать сусло после такого? Это было бы трусостью. А трусость была единственным грехом, которую он не терпел.       Корвус отпил последний глоток, поставил кружку на стол с глухим стуком, который прозвучал как точка в конце предложения. Он оттолкнулся от стола и поднялся. Движение было не резким, но решительным. Несколько соседей по бару искоса посмотрели на него, но тут же отвели взгляд. С ним не хотели связываться.       Он двинулся сквозь дымную мглу, его широкие плечи легко расталкивали уставших, нетвердо стоявших на ногах рабочих. Его цель была у барной стойки.       Они стояли, прислонившись к стойке. Пианистка что-то шептала на ухо певице, та хрипло смеялась, держа в тонких, но цепких пальцах стопку чего-то прозрачного и ядреного. Их аура была почти физически ощутима. Корвус остановился в двух шагах. Он не сутулился.       — Выступление, — произнес он. Его голос прорвался сквозь шум бара низким, вибрирующим баритоном.       Девушки обернулись. Певица оценивающе скользнула по нему взглядом, от замасленных сапог до упрямо сдвинутого чела. Пианистка с фарфоровой кожей приподняла одну медную бровь, ее глаза изучали его без страха, с холодным любопытством.       — Что, мужик, не понравилось? — бросила певица, и уголок ее рта дрогнул в усмешке. — Или денег на сусло не хватило после нашего концерта? Протяни лапу, скинемся.       Корвус не смутился. Угол его собственного рта дрогнул — выражение улыбки.       — Нет. Наоборот. Хватило на два. — он кивнул на бармена. — Им — наливать, что пьют. Мне — то же.       Бармен, привыкший ко всему, мутно взглянул на него и потянулся к какой-то немыслимой бутыли с самодельным содержимым.       — О, щедро, — протянула пианистка, ее пальцы с облупленным лаком постучали по стойке. — А за что такая честь? Решил, что мы с голоду помрем без твоей кружки?       — За дух, — ответил Корвус просто, глядя на них прямо. Его глаза, темные и пронзительные, не бегали, не искали одобрения. Они констатировали факт. — Ваша… музыка… другая. В ней есть правда. Борьба.       Певица перестала ухмыляться. Она внимательно посмотрела на него, впервые увидев не просто очередного большого парня из доков, а человека, который слушал. По-настоящему слушал.       — Борьба? — переспросила она, и в ее голосе пропала издевка, осталась только усталая хрипотца. — Это не борьба. Это плевок. Плевок в лицо всему этому. — она мотнула головой в сторону зала. — Потому что иначе с ума сойдешь.       — Именно, — Корвус кивнул, как будто она высказала не горькую правду, а аксиому. — Не согнуться. Не сломаться. Это и есть борьба. Самая чистая.       Бармен поставил перед ними три граненых стакана с мутной жидкостью. Корвус взял свой, не глядя.       — За вас, — он поднял стакан.       На лицах девушек впервые появилось не притворное, а настоящее, живое выражение. Пианистка фыркнула, но взяла свой стакан. Певица снова окинула его взглядом, но теперь в нем читалось уважение.       — Ну, если так… — она бряцнула своим стаканом о его. — За то, чтобы не бычить попусту. За мужиков, которые хоть иногда понимают.       Они выпили залпом. Жидкость жгла горло, как паяльная лампа. Корвус даже не поморщился.       — Корвус, — сказал он, ставя стакан на стойку.       — Лира, — отозвалась пианистка, указывая на себя пальцем с облупленным черным лаком.       — Касси, — кивнула певица. — А ты, выходит, не только сильный, но и слышать умеешь. Редкость.       — Слышать — важно, — ответил он. .       Он снова кивнул им, уже прощаясь, и развернулся, чтобы уйти. Он сказал, что хотел. Поблагодарил. Обозначил уважение. Дальнейшие слова были бы лишними.       — Эй, Корвус! — окликнула его Касси, когда он уже отошел на пару шагов.       Он обернулся.       — В следующий раз, если захочешь послушать нас, то приходи, — ее губы снова тронула та самая ухмылка.       Корвус снова кивнул, коротко и четко, и растворился в дымной мгле бара, оставив их у стойки.              

***

                    Воздух в баре сгустился, превратившись из просто дымного в плотный, почти осязаемый. После второго раунда их самодельной самокрутки. Резкие грани смягчились, усталость в мышцах сменилась приятной тяжестью, а на смену восхищению дерзостью девушек пришло любопытство.              Корвус сидел с ними за их столиком в углу, заваленным окурками и пустыми стопками.              Лира, пианистка, склонилась над ним, ее бледная шея была прямо перед его глазами. Он чувствовал исходящий от нее запах: дешевый табак, пот и что-то сладкое, химическое, духи из отходов парфюмерного цеха. Ее пальцы с облупленным лаком скользнули по исчерченной пыли предплечью.              — Ты напряжен, — прошептала она, и ее голос звучал как скрежет клавиш. — У тебя вся спина в гипертонусе. Работаешь что ли не разгибаясь?              — Работа есть работа, — глухо ответил Корвус, с трудом находя слова. Ее прикосновение было странным. Никто до них не касался его просто так, без цели, без необходимости. Оно жгло, как током, но не больно.              — А отдых — это тоже работа, — вступила Касси, обходя столик и садясь на него сбоку от него, так что ее бедро почти касалось его могучей руки. — Тут главное — техника. Расслабить нужные группы мышц. Выпустить пар.              Ее рука, шершавая от работы, легла ему на шею, чуть ниже затылка. Корвус непроизвольно вздрогнул. Это была точка концентрации всей его усталости. Ее пальцы надавили с неожиданной силой, и он издал низкий, непроизвольный стон, больше похожий на скрежет.              — Вот видишь, — хрипло рассмеялась Касси. — Заклинило тебя, митя.              Бледные пальцы разжали его сведенную в кулак ладонь. Он всегда держал их сжатыми. Она с любопытством изучала его мозоли, линии на ладони, грубую кожу.              — Руки-то какие… — проворковала она, и ее глаза смотрели на него снизу вверх.              Корвуса бросало то в жар, то в холод. Его кровь, как расплавленный металл, вдруг побежала быстрее.              — Я… не знаю, как это, — выдохнул он с непривычной для себя прямотой. Для него это была просто констатация факта, как температура сплава. — Расслабляться.              Касси наклонилась к его уху. Ее губы почти касались мочки, а дыхание, пахнущее перегаром и чем-то острым, щекотало кожу.              — Мы покажем, — прошептала она, и в ее голосе не было насмешки, только азарт и обещание. — Главное — довериться.              Лира поднялась и потянула его за руку.              — Идем. Наша каморка поудобнее будет.              Корвус, ошеломленный, подавленный этой лавиной новых ощущений, позволил себя поднять. Его сердце стучало не от опасности, а от предвкушения.              Касси, не выпуская его руки из своей цепкой, шершавой ладони, рванула его за собой не к выходу из бара, а вглубь, за стойку, мимо удивленного, но быстро сообразившего бармена. Лира шла следом, ее бледное лицо мелькало в полумраке, как призрак.              Они протиснулись в узкий, липкий от столетий пролитых напитков коридорчик, где пахло затхлой водой и озоном от древней проводки. Касси ловко щелкнула замок на неприметной двери с табличкой «З/Ч» — запчасти. Дверь со скрипом поддалась.              Внутри было тесно, темно и пахло металлической стружкой, машинным маслом и пылью. Стеллажи до потолка, забитые ящиками с сантехникой, старой проводки, разобранными на запчасти считывателями. В центре, на двух сдвинутых ящиках из-под гидравлической жидкости, лежал скомканный брезент, похожий на примитивное ложе.              — Наш будуар, — Касси хрипло рассмеялась, утаскивая его внутрь и захлопывая дверь. Грохот бара стал глухим, далеким, как шум океана за переборкой. Его сменило громкое, учащенное дыхание в тесноте. — Здесь нас никто не достанет.              Лира щелкнула выключателем. Тусклая, мерцающая лампочка без абажура, висящая на проводе, озарила помещение желтоватым, неровным светом. Она отбрасывала длинные, пляшущие тени, превращая груды хлама в угрожающие силуэты.              Теснота была невероятной. Касси, не теряя времени, прижалась к нему спиной, чувствуя, как напряжены мышцы его спины.              — Видишь? — ее голос прозвучал прямо у его уха, горячий и влажный. — Ты напряжен.              Ее руки скользнули под одежду, ладони, шершавые и умелые, уперлись в его горячую, влажную от пота кожу. Он снова вздрогнул, но на этот раз не от неожиданности, а от странного ощущения: в этой грязной кладовке, среди запаха масел, ее прикосновение казалось единственно правильным, единственно честным.              Лира встала перед ним. В тусклом свете ее фарфоровая кожа казалась почти прозрачной, а глаза горели огнем. Она медленно, с преувеличенной театральностью, стала расстегивать пуговицы на своей потрепанной блузке.              — Мы тут с Касс — спецы по сложным механизмам, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучали похабные нотки. — Разбираем, чистим, смазываем… Собираем обратно, чтобы лучше работало.              Блузка упала на пыльный пол. Она не стеснялась своего тела: худого, с острыми углами ключиц и ребер, с татуировками, сделанными иглой и тушью в каких-то задрыпанных местах Ликеи.              Касси тем временем заставила его поднять руки и одним ловким движением стянула с него пропитанную рубашку. Он стоял перед ними по пояс голый, накаченный, как изваяние, высеченное из живой скалы, но с глазами, в которых плескалась растерянность и жадное любопытство.              — О-хо-хо… — присвистнула Касси, обходя его и окидывая взглядом. — Инструмент у тебя не плохой.              Лира шагнула к нему вплотную, ее обнаженная грудь почти коснулась его живота. Она подняла руку и провела пальцами по линии его челюсти.              — Не бойся, большой, — прошептала она. — Мы тебя не сломаем.              Их руки, две пары принялись исследовать его тело. Они не ласкали, они изучали. Находили напряжения на плечах, проводили ладонями по твердому прессу, заставляли его кожу покрываться мурашками. Корвус зажмурился. Его дыхание стало прерывистым. Он чувствовал, как что-то первобытное, дикое и долго спавшее, просыпается глубоко внутри. Это было сильнее, чем ярость, острее, чем концентрация.              Касси, присев на корточки, провела губами по шраму на его ребрах. Лира в это время прижалась к нему, поймала его губы своими в поцелуе, который был не нежным, а требовательным, почти укусом, полным вкуса перегара и алкоголя. И он ответил. Его руки, которые могли лишь ломать и держать, обвили Лиру, прижали ее к себе, ощущая каждую косточку, каждую впадину ее тела. Он зарылся лицом в ее медные волосы, пахнущие дымом и дешевой химией.              Он — ученик. Они — учителя. И урок, который они преподавали ему в этой пыльной кладовке, под мерцающей лампочкой, был важнее любого другого. Он учился не сражаться. Он учился чувствовать. Принимать удовольствие. Отдаваться инстинкту, который не имел ничего общего с выживанием.       Воздух в кладовке стал густым, сладковато-терпким, как перебродивший сок. Его было тяжело вдыхать, он обжигал легкие, смешиваясь с запахом пота, машинного масла и чего-то нового, дикого, животного — запахом возбуждения.              Корвус уже не был пассивным учеником. Первый шок сменился пробуждением глубинного, дремавшего в нем зверя. Его тело, освещенное мерцающей лампочкой, блестело от пота, как отполированный металл в цеху. Мускулы на спине и плечах играли под кожей при каждом движении, каждая жила была напряжена, как трос под нагрузкой.              Он стоял на коленях, его мощные бедра, привыкшие поднимать тонны груза, теперь двигались с иной, не менее могучей силой. Лира лежала под ним, ее бледная кожа залилась румянцем, медная чёлка прилипла ко лбу. Ее длинные ноги были заброшены ему на плечи, а ее пальцы впились в его покрытые мускулами ягодицы, подтягивая его к себе, встречая каждый его толчок.              — Да… вот так… — ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту, когда он вошел в нее особенно глубоко, заполняя ее всю.              Его ритм был размеренным. Он изучал. Чувствовал. Искал.              Один толчок — жесткий, почти грубый, заставлявший ее вздрагивать всем телом и впиваться ногтями ему в спину.              Следующий — медленный, выверенный, глубокий, почти до боли, заставлявший ее глаза закатываться и рот открываться в беззвучном стоне.              Потом серия более мягких, ласкающих движений, когда он чуть отступал, скользил, находил то чувственное место, что заставляло ее изгибаться и стонать непрерывно, хрипло.              Его темные глаза не отрывались от ее лица, считывая каждую гримасу, каждый вздох, корректируя свои действия.              Касси не оставалась в стороне. Она пристроилась сбоку, ее горячее, упругое тело прижималось к его спине. Ее губы и язык исследовали его шею, мочки ушей, солевой вкус его кожи. Руки скользили по его груди, сжимали напряженные соски, щипали, ласкали, опускались вниз, к тому месту, где их тела сходились с телом Лиры, добавляя новые ощущения.              — Быстрее, — шептала она ему в ухо, ее голос хрипел от страсти. — Видишь, как она завелась?              Лира действительно была на пределе. Ее тело извивалось, она кусала свою губу до крови.              — Еще… Корвус… — она уже не формировала слова.              Корвус отвечал. Толчки стали чаще, мощнее, но не потеряли своей выверенной силы. Он нашел тот ритм, который сводил ее с ума. Глубоко-глубоко, почти до упора, замирая на секунду, чтобы она почувствовала всю его, а затем резкий, почти яростный рывок.              Они были все мокрые, липкие, красные от прилива крови и царапин. Их тела шлепались друг о друга, дыхание было хриплым. Кладовка наполнилась страстью: глухие стоны Корвуса, визгливые всхлипы Лиры, хриплые подбадривания Касси.              И когда волна накатила на Лиру, она не закричала. Она залпом выдохнула весь воздух из легких, и ее тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях, заставляя сжиматься и его. Лира, вся взмокшая и разбитая, обвила его руками, цепляясь, как за якорь. Касси, улыбаясь своей хищной, довольной улыбкой, провела ладонью по его мокрой спине.              Дыхание еще не успело выровняться, а тела — остыть. Лира лежала под ним, вся взмокшая и размякшая, но в ее глазах уже играли знакомые искры озорства и жажды большего. Она лениво провела пальцами по его мокрой груди.              — Ну что, — выдохнула она, — инструмент твой настроили. Пора и на другую даму переходить.              Касси хрипло рассмеялась.              — А то. Меня тут совсем забросили. Непорядок.              Корвус посмотрел на Касси, и в его взгляде уже не было вопросов. Он взял ее за бедра и повернул к себе. Касси не сопротивлялась. Она встала на колени перед ним, ее спина была к его груди. Корвус притянул ее к себе, ощущая каждой клеткой кожи ее горячую, влажную спину. Одной своей мощной рукой он обхватил ее поперёк живота, прижимая к себе, а ладонью другой руки сжал ее небольшую, упругую грудь. Он чувствовал, как под его пальцами напрягся, а затем расслабился ее сосок. Он сжимал и разжимал ладонь, нежно и в то же время властно, изучая ее реакцию.              Касси откинула голову ему на плечо, ее дыхание стало прерывистым.              — Да… вот так… не бойся, я не сломаюсь…              Он вошел в нее сзади. Не резко. Глубоко, заполняя ее собой. Касси издала не стон, а низкий, удовлетворенный рык, впиваясь ногтями в его бедро.и И тогда он начал. Медленный, почти невыносимый темп. Глубокие, размеренные толчки, которые заставляли все ее тело напрягаться в ожидании каждого следующего движения. Его губы нашли ее шею. Он не целовал ее — он кусал, покусывал, оставляя на солевой коже красные отметины, чувствуя вкус ее пота. Его дыхание обжигало ухо.              — Чтобы довести девушку до окончания, — прохрипела Касси: ее голос срывался на каждом его толчке, — мало одного такого штыря, понимаешь? Нужны… пальцы. Вот тут, — она повела его свободную руку вниз, к самой своей плоти, и провела его пальцем по влажному, напряженному бугорку.              — Вот это… клитор… зажми его по бокам пальцами… и двигай… Понимаешь?              Корвус понял. Понял сразу, как всегда понимал устройство любого механизма. И начал работать. Сначала неуверенно, потом с растущей уверенностью. Не быстрые судорожные движения, а такие же выверенные, как и толчки его бедер. Настойчивые, круговые, то усиливающие, то ослабляющие, следуя за ее реакцией, за содроганиями ее тела.              Касси застонала, глубоко и протяжно, ее голова запрокинулась.              — Да… вот так… о, Господи, да… Медленнее… глубже…              Он делал, как она говорила. Его бедра двигались в неумолимо-медленном, глубоком ритме. Его палец не прекращал своей работы, доводя ее до исступления. Его губы не отпускали ее шею. Она повернула голову, поймала его губы в жарком, слюнявом поцелуе. В нем был вкус перегара, алкоголя, пота и чистой, животной страсти. Он отвечал ей с той же яростью, впиваясь в ее губы, чувствуя, как ее тело трепещет у него на руках, сжимается вокруг него, приближаясь к краю. Их тела, слипшиеся от пота, двигались в унисон — мощные толчки, работающие пальцы, жадные поцелуи. Это был танец, грубый и прекрасный в своей откровенности.              — Да… сейчас… сейчас же… — простонала она ему в губы, и ее ногти впились в его бедро так, что выступила кровь.              И он не остановился. Он усилил нажим пальцев, сохранил глубину и темп, и почувствовал, как ее тело разрывается от мощной, долгой волны оргазма. Она крикнула, закусив его губу, и ее внутренние мышцы сжали его так сильно, что это вырвало у него из груди низкий, звериный стон.              Он продержался еще несколько мгновений, чувствуя, как ее конвульсии передаются ему, и затем его собственная мощь выплеснулась горячим потоком. Он рухнул на нее спиной, тяжело дыша, все еще чувствуя ее сжатие вокруг себя. Касси обмякла в его объятиях, ее темные волосы прилипли к его потной щеке.              Лира, наблюдая за этим, тихо свистнула.              — Ну, теперь можно сказать, что обучение прошло успешно. Принят в мужики.              Корвус не ответил.              

***

      Следующая смена выдалась особенно адской. Но сегодня что-то было иначе. Корвус работал с привычной концентрацией, его тело, было уже залито потом и покрыто слоем пыли. Но на его обычно угрюмом, сосредоточенном лице застыло какое-то новое, глубокое, едва уловимое выражение. Не улыбка, а скорее внутреннее спокойствие.              Первым не выдержал один из его наставников.              — Эй, Коракс! — крикнул он, перекрывая грохот конвейера. — Ты чего сегодня сияешь?       Корвус лишь бросил на него короткий взгляд из-под бровей.              — Работай, старик, меньше языком чеши. А то бригадир плеткой тебя шибанет.              — Да я-то работаю. А от тебя на три метра аура бьет, что ты хорошо вчера отдохнул.              Необошлось без стороннего собеседника с лицом, не выражавшим никаких эмоций, кроме хронической усталости. Он окинул Корвуса оценивающим взглядом, словно новую деталь на конвейере.              — Что за шум, а нас еще не пиздят? — его голос пробивался сквозь грохот, как пресс через лист металла.              — Да Коракс у нас девственнисти лишился, похоже, — не отступил старик. — Ходит, флюиды раздает.              Работяга внимательно посмотрел на Корвуса. Тот не отводил глаз, продолжая работать, но напряжение в его плечах выдавало, что он все слышит.              — По работе видно.       Во время короткого перерыва, у огромной бочки с водой, которую использовали для питья, история получила продолжение. В пещеру зачем-то заглянули сами виновницы торжества.              Лира, с безразличным видом что-то сверяя на планшете, прошла по главному проходу. Ее взгляд скользнул по Корвусу, и он поймал короткое, едва заметное подмигивание. А Касси, проходя мимо, бросила взгляд на Корвуса, полный игривости, и прошла дальше, покачивая бедрами.              Этого было достаточно.              Старик свистнул.              — Ну всё, ясно. Щипачки наши птенчика оперили.              Кто-то хлопнул Корвуса по спине так, что эхо разнеслось.              — Наш человек!              — Рассказывай. Чего молчишь?              Корвус отпил из жестяной кружки теплой воды и поставил ее с грохотом.              — Отстаньте, — буркнул он, но в его голосе не было прежней угрюмой отстраненности. Была легкая, едва сдерживаемая ухмылка. — Работать не даете.              — О-о-о! — завопили рабочие. — Закосил под скромника! Видали?              Его обступили, стали толкать и дружески трепать. Он отбивался, но беззлобно.              

***

             Покоренный мир лежал под ногами, как развернутая карта. С высоты мостика флагмана он казался почти игрушечным: аккуратные квадраты возделанных полей, упорядоченные сети дорог, дымящиеся трубы заводов, уже перепрофилированных на нужды Империума. Воздух, который проходил через мощные жизнеобеспечения, был стерильно чист. Совсем не то, что густой, маслянистый воздух Ликеи.              Корвус Коракс стоял у огромного окна, его руки, теперь облаченные в силовую броню, были за спиной. Его черные, как смоль, глаза изучали ландшафт. Еще один мир принес к ногам Императора. Еще одна задача выполнена.              Его думы прервал тяжелый, уверенный шаг. Рядом с ним возникла еще одна исполинская фигура в силовой броне, отделанной мехом и украшенной клыками. Леман Русс, Повелитель Волков, источал грубую, животную силу и запах дыма, леса и чего-то дикого, что не могли отфильтровать даже системы корабля.              — Вечно ты тут стоишь, как вкопанный, братец, — прохрипел Русс. — Завоевали мир, а ты смотришь на него, будто ищешь, где бы еще кого-то придушить. Расслабься. Выпей. Бабу найди на ночь.              Корвус даже не повернул головы.              — У меня есть работа, Леман. И она не заключается в том, чтобы «расслабляться».              — В том-то и дело! — Волк хлопнул его по наплечнику, с силой, способной свалить с ног обычного человека. — Обычная жизнь — это для них, — он мотнул головой в сторону бегающих по мостику смертных. — А мы — Примархи. Нам дозволено меньше. Женщина… она для этого и нужна. Соратница. Подруга. В обычной жизни. А для нас — наслаждение. Единственное, что нам по-настоящему доступно из мирской жизни. Так используй это! А то ходишь, как монах. Небось, еще девственник?              На лице Коракса, обычно непроницаемом, дрогнули уголки губ. Он медленно повернулся к брату, и в его темных глазах заплясали редкие искры насмешки.              — Не в частоте семяизвержения, Леман, счастье, а в его… качестве коитуса, — произнес он с невозмутимостью. — И для качества сего требуется не только грубая сила. Сначала, надо подумать об удовольствии женщины. Потом — о своем. А это, поверь, целая наука. Тут и стратегия нужна, и подход. И даже, прости за прямоту, размер члена и умение оный использовать. — он окинул брата оценивающим взглядом. — И, зная твой чудовищный характер и габариты… я крепко сомневаюсь, что все твои «бабы» получали истинное наслаждение. Скорее, виртуозно симулировали, лишь бы живой выбраться.              Леман Русс замер. Его брови поползли к линии волос. На его лице медленно, как восход алой зари, проступало изумление, смешанное с диким недоверием.              — Ты что… меня, подъебал, Коракс? — просипел он. — Серьезно? Ты, молчун? А целки, небось, лишился с какой-нибудь жеманной мамзель? Она тебе стишки читала, а ты ей — цветы?              Корвус позволил себе короткую, тихую ухмылку.              — С двумя. Ссылными воровками. В пыльной кладовке одного скрытого бара. Пахло машинным маслом и перегаром. Они играли на расстроенном пианино и пели блатные песни. И мне от силы было несколько месяцев.              Он произнес это абсолютно ровным, докладным тоном, как если бы зачитывал тактический отчет.              Леман Русс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он выглядел так, будто его ударили обухом по голове.       — Да… ну? — было все, что он смог из себя выдавить после паузы. Признание поражения. Уличный кодекс, знакомый даже примархам, был соблюден. Оппонент выложил козырь, крыть который было нечем.              — Ладно, — сдался Повелитель Волков, с оттенком уважения в голосе. — Уел. Признаю.              — Они, кстати, — добавил Коракс, снова поворачиваясь к окну, словно ничего и не произошло, — потом еще и похвастались перед всей моей бригадой. Так что молва ходила хорошая.              Леман фыркнул, не веря своим ушам.              — Да пиздишь ты все.              — Не имею такой манеры, — невозмутимо ответил Коракс. — Подобное пустословие — удел нашего брата Фулгрима. Он, я слышал, любит подробно описывать половую жизнь со своими женами, хотя Феррус говорит, что брат с ними даже не спал. Но это я тебе по секрету сказал. У меня же — только факты.              Он снова замолчал, глядя на покоренный мир. И он знал, что Леман теперь будет пересказывать эту историю всем остальным братьям, балабол он еще тот.              Волк еще минуту постоял рядом, а потом, тряхнув гривой, отправился прочь, явно выпить несколько кружек чего-то очень крепкого, чтобы переварить услышанное.              Корвус остался один. И на его лице, в полной уверенности, что за ним никто не наблюдает, на миг расцвела самая настоящая, довольная улыбка.