Ничего не бойся

— Малыш. Расскажи мне про малыша, — выдохнула Дарина в перерыве между схватками, сильнее впиваясь в морщинистую руку повитухи. Мягкая дряблая кожа в мелких пятнах заземляла мать. Она полусидела на березовой скамье, привалившись спиной к ступеньке второго яруса и шумно дышала животом. В бане было нестерпимо жарко. Твердые доски впивались в грубую кожу занозами. Из маленького окошка под низким косым потолком поступало мало света — и еще меньше воздуха. Бабка знахарка все не давала сползти на пол от духоты. Тогда грязь и банники убьют ее ребенка. Повитуха шептала молитвы. Правда слова Дарина разобрать не могла из-за собственных криков. Мать готовилась произвести чудо. Четвертый ребенок. Четвертый живой ребенок подряд. И обязательно мальчик. Соседи шептались, подозревая ее в темных заговорах из-за такой удачи. Схватка. Схватка. Кровь. Апокалиптический ужас. Боль. Раскаленная добела и пропитанная потом собственная уже давно огрубевшая плоть. — Он вырастет и заведет большую семью, будет крепким и красивым, — бабушка улыбалась по-матерински, Дарина не слышала, что та говорит, не видела теплоты, но тембр успокаивал. — Он будет сильным, и храбрым. Она стонала. Она чувствовала, как головка ребенка раздирает ее плоть. Когда началась следующая схватка, Дарина погрузилась в нее с головой. Повитуха сжимала ее руку. — Он будет хорошим. Он будет, умным. У Дарины текла кровь, но пока внутри был малыш Повитуха не могла приложить крапиву и цветы пастушьей сумки. Она сунула матери стебли водяного перца. Та зажевала, но прикусила язык до крови и сплюнула в сторону. Красного в бане становилось все больше. Старушка подставила руку, осторожно придерживая что-то мохнатое и яйцеголовое, с разными по длине руками. Глаза у ребенка почему-то были зажмурены, все лицо измазано в слизи. Он почти не шевелился. Замер, поджав ноги к груди. Бабушка сунула младенца Святославу. Младший из сыновей еще был вхож в женскую баню и мог видеть таинство рождения. Он был напуган. Но все же умный, мудрый взгляд запоминал все молитвы и крики в тусклом помещении. Он завороженно смотрел на малыша, сжимая его тельце своими ручками пожалуй слишком сильно. — Чего замер? Перекуси пуповину, почисти нос и рот и выдохни в него воздух. Если не закричит - шлепни по попе. И закутай в дубленку. — Бабушка не оборачивалась на Светослава, пока говорила это. Она полностью запустила кисть в маму и продолжала молиться. Святослав вздрогнул, икнул и суматошно вытер ребенку лицо. Младенец лежал подобрав под себя и руки и ноги. Он откинул странную яйцевидную голову. Когда Святослав вдохнул в малыша воздух — тот не закричал, но зарычал. Дарина открыла глаза с ощущением, что из нее перестала течь жизнь. И внутри стало легко. Бабушка вытащила из нее послед. Повитуха была по локоть в крови и с испугом смотрела на дубленку с малышом. Отчего-то дрожащими руками она передала Дарине четвертого живого ребенка. Опять мальчик. У нее опять получилось. Скользкий от последа, с пеной на головке, младенец представлял собой... Мохнатое существо с вытянутой мордой, четырехпалыми лапами разной длины, обрубок хвоста. Она прижала ребенка к соску. Глядя на сморщенное, волосатое тельце, она все таки улыбалась, прошептав в скользкую кожу ребенка: «Я буду любить тебя, как небо любит землю».

***

За несколько часов до этого. Изба на отшибе, у самого леса. У Дарины прихватывает живот днем. Солнце встало почти шесть часов назад и теперь чуть забежало за зенит. Она латала лоскутное одеяло оставшееся от Святослава пользуясь маленькой лучинкой. Сам, едва макушкой выглядывающий из дубового стола, Святослав ухватом вытаскивал из печки пшено в горшочке. Вообще-то ухват ужасно тяжелый, но ловкие маленькие руки обращались с ним весьма умело. Уже через зиму он будет работать в поле с братьями и отцом. Так что Лад и не думал его жалеть. Он лежал на полатях и перебирал овощи, удостоверяясь, что черви и гниль не завелись в запасах. Делал он это на ощупь. В избе было темно даже днем из-за отсутствия окон. У некоторых соседей по деревне окна были. Но их семья для этого была слишком бедна и консервативна. Вообще-то Лада дома быть не должно было. Из сыновей этой семьи он был старшим. Ему было уже тринадцать весен. Он работал с отцом на поле, был силен, статен и умел плотничать. Отец все ворчал, что сын вырос у него - завидный жених, а жены все не находилось. Чему сам Лад был даже рад. Он немного побаивался девчонок, особенно на ивана-купала. Хотя ходить бобылем ему в любом случае ходить весны три. Дома он прохлаждался из-за нападения волка, несущего добычу. Серая шерсть плешивила и бликовала в лучах солнца. Волк загнано шумно, дышал. Желтыми глазами внимательно следя за пятящимся отроком. Пасть зверя была вымазана в крови крупного нажористого глухаря. Лад медленно отходил, сжав в руке короткий нож. Зверь все равно набросился, защищая еду, вцепился дурным зубом в ногу, та отозвалась резкой рваной болью, Лад ударил того лезвием по животу, раз, два, и зверюга упала наземь разжимая клыки. Плохого в этом было мало, нога не загноилась, двигать выходило даже пальцами. Лад надеялся, что вернется на яркое желтое поле, под яркое синее небо, через пару дней. Но все же Волк с добычей - примета плохая. Волк вполне мог «отнять благополучие» у их семьи. А это плохо. Дарина на сносях. Когда Мама застонала и откинулась на скамье первым подорвался хромающий Лад. Святослав тоже поставил горшочек на стол, что все еще был выше его, это требовало некоторых акробатических упражнений и залезания на пенек-стул. Он пристроил ухват за печку и тоже бросился к маме. Лад нахмурился, подал маме воды и зыркнул на младшего: — Бегом к Повитухе, потом на поле. Скажи отцу растопить печь, мы с матушкой дойдем. Дарина сжала руку своего сына улыбаясь. Деревянная долбленая кружка ходила у нее по кривым зубам. Через три часа Лад сидел в предбаннике с отцом. Кантемир держал за плечи сына, Искрена, что пытался броситься в баню к маме, Святославу и повитухе. Искрен был эмоционален и немного глуп. Он знал, что к матери нельзя, но все же пытался — так пугали его крики. Лад поднял глаза на испуганного брата и, чего греха таить, отца тоже. — Искрен, сходи, покорми коров и почисти курятник. Из-за хлипкой трухлявой двери доносились крики. Пахло горящими дровами и развешанными по стенам березовыми вениками. Было страшно. От того, что там мать, а он тут. Возможно уже через год он так же будет сидеть под дверью уже своей жены. Нет, нет, все же девушек он решительно боялся. *** Третий день с рождения. Воскресенье. Дорога через лес от крупной деревни. Священник шел по пыльной дороге, постоянно бросая взгляд на провожатого. Солнце изрядно пекло покрытую черной одеждой кожу. Он вышел из большой деревни на сорок домов сразу после утренней проповеди. Идти в неизвестность ради тех, кто поселился на той стороне леса он обычно не решался. Но тут дело было важным. Мать в одном из домов на отшибе звала посмотреть - можно ли покрестить такое, или нужно отнести в лес и будь что будет. Он понимал - если не придет то там далеко за полями, лесами и пастбищами, с лениво слоняющимися туда-сюда коровами, свершат грех детоубийства. В той далекой деревне на пять домов не было церквушки, или хотя бы часовни. Всякие слухи и предрассудки всходили как хлеб оставленный на печи. Наконец проводник махнул рукой в сторону дома на горизонте. Облака медленно плыли по небу. Батюшка знал, что на восток от этого покосившегося домишки будет еще пять - более скученных и жавшихся друг другу. Дорога вела его в даль. Солнце припекало. Но он был ужасно рад, что спасет сегодня еще одну жизнь. Ради этого он и хотел стать священником в свое время. Он толкнул низкую косую калитку. Такая нужна, чтобы лиса не забралась в курятник, или что бы сами куры не разбежались по углам. К дому он подошел с торца, так что теперь озирался разбираясь как зайти дальше, чтобы не растоптать грядки огорода. Справа от него - отхожая яма. За ней хлев, откуда заметно пахло свиньями. Слева раздавалось кудахтанье - куры не сидели в маленьком курятнике. Три гордые несушки ковырялись в траве, пока вокруг выхаживал петух, периодически разминая горло. А рядом с птицами стоял белокурый мальчик с выдолбленной миской. Святослав кормил кур размокшей гречкой. Она была ссыпана в деревянную миску. Он перебирал ее пальцами, а потом кидал в траву, где с кудахтаньем ее уже поедали. Вдруг калитка скрипнула. У забора стоял батюшка. Мальчик улыбнулся. Он был очень любопытным ко всему новому - и священник этим новым был. В свое время отец научил его молится, но все же это было не то же самое. Он убрал тарелку за спину, оттолкнув клюющегося петуха недовольного таким раскладом. — Вы к маменьке? Я сейчас провожу. Только ступайте осторожно. Курица ночью убежала тут могут быть яица. И если вы их раздавите папа вас отлупит. И обувь испачкается. А вы долго учились? А вы читать умеете? И даже писать? А на языке Нави? Батюшка беззлобно посмеялся в бороду и, внимательно смотря под ноги, подошел к мальчику. — Тебя как звать? — Святославом. — Прославляющий знания.. Хорошее имя. Я учился в семинарии в Заречном городе. Умею читать и писать. А ты все же отведи меня к маме. Святослав смущённо ойкнул, он делал это довольно часто, и попятился к крыльцу, отгоняя от миски с гречкой кур. Он дернул дверь, не хлопая и тихим шёпотом закричал: — Маменька, к нам батюшка пришел. Маменька была уставшая женщина. Под глазами залегли глубокие тени. Лицо осунулось. Такие же светлые как у сына волосы она заплетала в две тугие косы - все таки замужняя женщина. Она зашивала лоскутное одеяло и ногой качала корзину подвешенную за доску и свисающую с самого потолка. — Ребенок в корзинке да? — Без лишних расшаркиваний он взял на руки плотно-плотно перетянутый кулек. Малыш проснулся, попытался ворочиться и возмущенно заскулил. — Зачем так перетянули? — Ну как же, ножки выпрямятся.. — Нет, он только будет потом косолапить, больше так не делайте. — назидательно проворчал святой отец в кучерявую бороду. Батюшка вздохнул, когда покидал большой город он знал на что шел. В таких местах волхвы и священники были нужны больше других. Распутывая ребенка из пеленок он немного нервничал. Если это был действительно домовой или чертик - он может считаться уже взрослым и напасть. Он поднял плечи, напрягся и был готов защищать себя, женщину и ребенка, уже обратно ушедшего кормить кур. Но нет под своем ткани все было так же как и несколько дней назад. Лапы, узкая спинка с торчащими лопатками, короткий обрубок напоминающий хвост. От крови и смазки малыша уже отмыли, но выглядел он все равно покрасневшим, сморщенным и уродливым. Пока священник вертел и осматривал его плечи постепенно опускались. Он выпрямлялся. И движения рук стали увереннее. — У вас есть что-то серебряное? — Нет, откуда бы, — она всплеснула руками. — когда-то у меня был кокошник с монетками на свадьбу. Но мы продали его когда после третьего сына соседи перестали нас жалеть и давать лошадь на общее поле. — в голосе у нее сквозила неприкрытая боль. Она дрожала и немного подвывала в тон ребенку. Батюшка обнял ее, нежные с рождения, но огрубевшие, укачившие четырех детей руки сжимали рясу. — Хочешь исповедаться? — Она кивнула не поднимая головы. — Я была гордой, такой гордой всю свою жизнь. Не пошла за выбранного папой мужа. Нет, я пошла за Кантемира. Просто по любви. Нужно было не гневить бога. Но мы были такие гордые. Ушли из деревни. Сами построили дом. Он плотник. Чинил вещи соседям. Так мы накопили на кур и овец. Папа сжалился надо мной и привез приданое. Мы встали в круг и боги приняли наш союз. Я была так счастлива. Грех это, грех женщине быть такой счастливой. Но я забыла об этом. Мы с соседними семьями всегда возделывали одно поле. Потом у меня появился Лад и Искрен. Я гордилась, что выносила их. Слишком сильно. Когда появился Святослав меня прозвали ведьмой. Но я носила это прозвище как настоящий королевский титул. Бог послал мне его в наказание да? За то, что я поверила, что могу давать жизнь? За то, что я решила, что подобна ему? Дарина прятала лицо в рясе мелко мелко моргая. Она не могла позволить себе плакать перед незнакомым человеком. Даже если три дня без сна просидела у корзинки с созданием, которого любила вопреки. — Бог любит всех. Он не наказывает. И не дает невыносимых испытаний. Он только хочет, чтобы мы научились любить. Батюшка отпустил Дарину все же начавшую вытирать лицо и всхлипывать. Он подцепил с шеи цепочку, с маленьким серебряным крестиком. Малыш завывающий на сундуке на секунду замер, а потом сорвался на надрывный визг когда крест коснулся шерсти на груди. Кожа мгновенно покрылась красными волдырями, что лопались и вытекали сукровицей на глазах. Волосы в месте касания сгорели, плоть краснела, белела, синела. Священник быстро стянул цепочку обратно на руку и вложил в руки матери. — Он все же демон? Дьявол? Боится креста? — Не креста. Серебра. Он перекидыш, пересмешник. Через несколько дней откроет глаза и посмотрит на вас. И станет похож на человека. Тогда покрестите. Кто-то из семьи обидел волка. Но все в порядке. Малыш просто будет маг. Дарине снова захотелось плакать. *** Во дворе дома. Ночь. деревянный стол с горшочком гречки в центре. Вокруг стола пять стульев. Пока было тепло они всей семьей ужинали на улице. Даже не смотря на роящихся комаров и прочую мошкару. Светлая летняя ночь располагала к задушевной беседе, но все за столом тяжело молчали. Тёплый ветерок нежно колыхал березовые ветви, создавая едва уловимый шелест. Особую ночную тишину момента, когда коровы, свиньи и куры уже улеглись спать, не решались нарушить голоса. Хотя обсудить было что, семейные старались не думать об этом маленьком повисшем вопросе. Все стучали ложками в гречке и смотрели на небо, усыпаное бесчисленными звездами. Первым заговорил Искрен: — Получается он маг? Это так здорово. Может его возьмет в ученики древний волшебник, сам Кощей, и он никогда не будет ни в чем нуждаться — второй по старшинству сын был невозможным жизнелюбом. Для него всегда светило солнце, даже в самые страшные грозы. — Магия приносит в семью только беды. Она начинается и заканчивается в боли. Ты же слышал от мамки — это, оттого что Лав волка убил. — Одернул сына Кантемир — То есть я виноват? — вспылил Лав, бросив ложку на стол, и громко припечатывая по нему кулаком — Я должен был дать волку себя съесть, так получается? — Да, — продолжал ковыряться отец в каше, — ты виноват. Накликал на нас беду. Молись. Замаливай грех. И может быть он вырастет нормальным. — Я слышу от тебя молись, молись, молись с рождения. Зачем вы от церкви-то уехали разве вам это важно. Может остались бы окрест и волчье проклятье бы не прилипло. Святослав ойкнул и прижался к побелевшей матери. Искрен вскочил, вставая между мужчинами дома, готовыми с минуты на минуту начать распускать кулаки. — Не надо, пожалуйста, никто не виноват. — Это я виновата. — Подала голос Дарина. — Я выносила это. — Нет, нет мама, я не это имел ввиду. — Голос Лада дрогнул. Он встал из-за стола, игнорируя суровый взгляд отца недовольного нарушением традиции. Все имели право покидать трапезу только с разрешения Кантемира. Лад подошел к матери, положил руку ей на плечо и заглянул в ее пронзительные серые глаза. — Ты подарила жизнь. Кантемир смотрел на свою потерявшую красоту, осунувшуюся жену, окруженную их детьми. Даже Искрен уже отошел обратно. Она должна была любить мужа, так завещал ей бог, но полностью растворилась в любви к детям. — А ребенка мы отнесем в лес. Лес его породил. Лес заберет его — Нет. — Дарина вцепилась руками в свое платье, где под слоем ткани спал он, щекочущий его двигающимися ручками и ножками. — Нет. Нет. Нет. Уйди. Уйди. — Она мелко затряслась, стряхивая с плеча руку Лада. Тот ссутулился, выглядел он побито. Едва волоча ноги он пошел со двора. — На мельнице посплю. — Ты должен ему, ты слышишь? Должен! Это из-за тебя он такой! — Кричала мать в сгорбленную спину. *** На печке. Раннее утро. Третья неделя с рождения. Раннее утро в деревне окутано безмятежной тишиной и покоем. Малыш начинает посапывать, ворочиться и пытается закричать. Но мать просыпается с первыми недовольными звуками и дает ему грудь. Мальчик сводит глаза на объекте и больно кусает. Дарина осторожно спускается, так, чтобы не задеть верхние полати и не растрести завтракающего малыша. От молока у нее промокла вся сорочка, она пахнет кислым. Дарина обязательно займется стиркой сегодня. Пойдет к горной речке. Оставит малыша в корзинке у березы. Будет замывать всю испорченную одежду. А потом собирать чернику к ужину. А пока она натягивает рубашку Лада, так чтобы не выпустить с рук ребенка, что уже не ест, но сжимает ее грудь руками. Дарина оглядывает их тесную избу и смотрит на полати. Три пары ног свисают с досок. Три пары ног. Ее старший сын так и не вернулся домой. Потому что она кричала ему, прогоняя со двора. Она чувствует себя ужасно виноватой. Дарина выходит на крыльцо. Голые отекшие ступни скользят по влажному дереву. Она делает первый шаг на траву. Поясница в ответ на это движение отзывается тупой болью, но когда стопы ощущают прохладную, влажную поверхность травы, на лице появляется улыбка. Утро всегда вызывает у нее легкое покалывание и приятное ощущение свежести. Каждый шаг сопровождается непосредственным контактом с природой. Ступни ощущают каждую травинку, это даже немного щекотно. Деревья, кусты и трава покрыты серебристой росой, который искрится и переливается в солнечных лучах, создавая волшебное зрелище. Дарина начинает танцевать. Трава мягко пружинит под ногами, слегка прогибаясь и возвращаясь в исходное положение. При каждом шаге и притопе можно услышать легкий шелест травы, которая касается ступней. Ей всегда хорошо удавались хороводы. Звук собственных стучащих по размокшей земле пяток добавляет ощущение единения с природой. Она чувствует свободу. Природа замирает перед рассветом, и вокруг царит беззвучие. Утренняя тишина особенная — неподвижная и бескрайняя, она словно обволакивает всё вокруг, даря умиротворение и прохладу. Дарина вытягивает своего сына перед собой, хотя и все равно придерживает малыша за шею и попу ладонью. И смотрит ему в глаза. Ребенок смотрит на нее в ответ. У него серые глаза. Маленькие пальчики на маленьких ручках, стопы с плоскими смешными пяточками, и широкие щеки в красных пятнышках на круглой голове с редкими волосинками. Она целует своего ребенка в торчащие ушки. Малыш капризно надувает губы и начинает кричать. Она смеется. Нормальный. Ее мальчик нормальный. Как и обещал добрый молодой батюшка с кучерявой бородой. Ее сына можно покрестить. Серебряный крестик лежит в сундуке. — Я знаю как тебя назову.