Два дня

На дворе стоит знойное и безветренное лето. Воздух густой и спёртый, словно растворивший в себе всё движение. Самая середина каникулярной поры, но не для тех, кому предстоит сдавать экзамены. Сегодняшний день станет финальным испытанием — выпускникам предстоит написать ЕГЭ сразу по трём разным дисциплинам. И друзья — Бяша, Рома и Антон — отправятся на свои экзамены по отдельности. Бяша, руководствуясь исключительно интуицией и методом случайного выбора, остановился на обществознании. До сих пор остаётся загадкой, каким образом ему удалось дойти до одиннадцатого класса. Однако в последнее время парень проявил нехарактерное для себя рвение и начал готовиться. Это так на него не похоже! Та же история и с Ромой — такой же отпетый бездельник, но в его случае пал выбор на географию. Единственное, что он может отыскать по карте и координатам — это место для закладки, и никаких других навыков в этой области за ним не числится. Конечно, разнос закладок уже в забытом прошлом, но навыки не пропить. Антон же остаётся верен себе — он всегда был ходячей энциклопедией, поэтому его выбор пал на физику. Эта наука даётся ему с удивительной лёгкостью. Пусть он ещё не определился с будущей профессией, успешная сдача экзамена по физике станет серьёзным преимуществом и откроет перед ним многие двери. Четыре часа интенсивнейшего умственного напряжения, четыре часа настоящего ада позади. Экзаменационная эпопея наконец завершилась. Поскольку каждого из троих друзей испытание ждало в разных учебных заведениях, они заранее договорились о месте сбора — уютном кафе в центре города. Первые пять минут прошли в гробовом молчании. Трое парней, опустошенные и выжатые как лимон, просто приходили в себя, уставившись в столешницу. Первым нарушил тишину Бяша. —Твою ж мать, на… Это был полнейший, беспросветный, абсолютнейший пиздец, — Бяша впервые попытался скорчить умного парня, выдавив все «сложные» слова, которые он когда-либо услышал. —А ты вообще хоть одно задание нормально сделал? Или опять крестики-нолики в бланках расставлял? — Рома с едва заметной усмешкой ткнул его в плечо. — Да сделал, на! — встрепенулся Бяша, в его глазах зажегся огонек не то гордости, не то безумия. — Неужели думаешь, я зря весь последний год пахал как проклятый, на? Задание за заданием, с горем пополам, но сделал, на! Хотя бы на троечку, но надеюсь, что хватит, на! Я в Боженьку, Аллаха… эээ, кто там ещё есть… Уверую, короче, на! Антон, которого все звали просто Тошиком, поддержающе похлопал расходившегося товарища по плечу, пока тот уже готов был разреветься от нахлынувших эмоций. —Успокойся, всё нормально. Я сам видел, как ты грыз гранит науки. Думаю, ты мог бы и на четверку написать. Результаты скоро будут, вот тогда и посмотрим, а сейчас не накручивай себя. Рома наблюдал за этой сценой с прохладной усмешкой: образцовый ученик Антон утешает ревущего Бяшу, который переживает из-за оценки, которую даже не видел. Сделав преувеличенно озабоченное лицо, Рома подошел к Антону и отстранил его руку от Бяши. —Вообще-то, я тут тоже присутствую. И я тоже только что прошел через адские муки и переживаю за свой результат ничуть не меньше. Может, и меня пожалеешь, Тошик? — он наигранно всхлипнул, хотя по его циничной ухмылке было абсолютно ясно, что итоговый балл волнует его в последнюю очередь. Антон лишь покачал головой, убирая руку. —Перестань кривляться. По тебе сразу видно, что тебе глубоко безразличны и оценки, и весь этот ЕГЭ. Стоишь себе, ухмыляешься, будто со стороны на всё это смотришь. — Да я переживаю сильнее, чем он! — внезапно парировал Рома и, для убедительности, ткнул пальцем прямо в лоб Бяши, заставив того скривиться. — Эй, а я-то тут при чем, на? — взвизгнул Бяша, потирая уязвленное место. —Парни, давайте без этого. Предлагаю более мирный исход: идемте сегодня ко мне на ночевку. Отдохнем, развеемся. Кстати, Бяш, моя сестра Оля уже спрашивала, когда ты появишься. Говорит, соскучилась. — Почувствовав, что ситуация вот-вот перерастет в потасовку, Антон решительно встал между ними, разводя друзей в стороны. При упоминании имени Оли лицо Бяши просияло, все обиды моментально испарились. —Олечка, сестричка, на… Ну конечно, пойдем! Ромка, ты чего встал? Погнали! Рома лишь тяжело вздохнул, смотря на внезапно нахлынувшее на друга счастье. —Ну вот, теперь у него счастья по самые штаны. Ладно, пошли, блин, куда уж тут деваться.

***

День выдался на редкость насыщенным: утренний экзамен, затем короткая передышка в кафе и долгая прогулка по городу. Несмотря на то, что ЕГЭ вытянул из парней все силы, юношеская энергия била через край. Друзья ненадолго разошлись по домам, чтобы собрать необходимые вещи. Родители Антона уехали в командировку, оставив ему весь дом на три дня, и эту возможность было грешно упустить. Ровно в восемь вечера дверь дома Антона распахнулась, впуская запыхавшихся Рому и Бяшу. Едва они переступили порог, как с кухни стремительно вылетела Оля. Босиком, в просторной белой майке и домашних шортах, она с разбегу бросилась обнимать Бяшу. — Бяша! Наконец-то! — ее глаза сияли от радости. — Олька, сестричка, привет, на! Извини, что давно не заглядывал, — смущенно пробормотал он, возвращая объятия. — Вся эта дристня с экзаменами, на… — Да я всё понимаю! — она махнула рукой, а потом понизив голос, таинственно добавила: — У меня столько всего нового появилось, обязательно покажу… а, Рома, здравствуй! — кинула она через плечо и, ухватив Бяшу за руку, потащила его вглубь квартиры, оставив брата с Ромой наедине в прихожей. Рома, оставшийся с сумкой в руках, сделал шаг вперед. Его обычно насмешливое выражение лица сменилось на редкую серьезность. — Тошик, мне нужно кое-что важное тебе сказать. Вообще-то… — он запнулся, подбирая слова. Антон, рассеянно разглядывая содержимое шкафа, перебил его: —Да, да, Ром, только сначала разуйся, пожалуйста… Ты что-то говорил? — он обернулся с неуверенной улыбкой. — Извини, голова кругом. Ладно, я на кухню, готовить начну. А ты помой руки и Бяшу сюда подзови, а то они там с Олей, как обычно, заболтаются. Нахмурившись, Рома грубо швырнул кроссовки в угол. Ослушаться он не посмел, но досада требовала выхода. Поэтому, направляясь в ванную, он громко, с применением самого отборного мата, прокричал имя Бяши, требуя его немедленного присутствия. Эффект оказался мгновенным, но неожиданным. В дверном проеме ванной возник не только ошарашенный Бяша, но и Антон. Лицо Петрова было хмурым. В его руке была влажная кухонная тряпка, которой он с размаху шлепнул Рому по лицу. — Ты совсем уже попутал?! — прорычал Антон, в его голосе впервые зазвучали стальные нотки. — Я тебя предупреждал насчет твоего языка при моей сестре! Рома, вытирая мокрое лицо, ссутулился, его бравада мгновенно испарилась. —Ёшкин кот… Сорян, Тошик… Само как-то вырвалось. — Чтобы это было в последний раз, — холодно произнес Антон, не сводя с него строгого взгляда. — Иначе хоть на порог не показывайся. Понятно? — Конечно, ясно, мамочка Тоша, только не бей больше! — Рома с преувеличенным ужасом прикрыл голову руками, но по его хитрой ухмылке было видно, что он лишь издевается над серьёзным тоном друга. — Тошик-мама, на, ха-ха-ха! — Бяша, всегда легко подхватывающий любую дурашливость, тут же заразился смехом, громко хохоча и показывая пальцем на Антона. Антон лишь молча покачал головой, смотря на них с выражением человека, который пытается усмирить двух не в меру разыгравшихся щенков. Он смерил их долгим, усталым взглядом, полным снисходительного презрения к их глупости, после чего развернулся и направился на кухню, бросив на ходу: — Идите все за стол. Оль, и ты тоже. Оля, уже успевшая вернуться, с готовностью заняла свое место. Устроившись поудобнее, она сложила руки на столе и устремила на гостей самый трогательный, умоляющий взгляд, который только можно представить. — Ну что… вы же принесли что-нибудь вкусненькое? — спросила она с надеждой в голосе. — Ещё бы! — с гордостью воскликнул Бяша и с торжествующим видом вывалил на стол целую гору разноцветных упаковок: чипсы со всеми мыслимыми вкусами, шоколадные батончики, соленые орешки и прочие запретные плоды. — Вау! — восторженно ахнула Оля, но её изумление достигло апогея, когда Рома, сохраняя деланную невозмутимость, поставил рядом второй, не менее внушительный пакет со сладостями и газировкой. — Ребята, вы просто лучшие! Правда, Тоша, только чтобы мама об этом не узнала… — тут же добавила она, понизив голос до шёпота. — Расслабься, она в курсе, что у нас гости, но зато про вкусняшки не узнает, — успокоил её брат, расставляя на столе тарелки. Однако его старшебратский режим никуда не делся. Он строго посмотрел на сестру, указывая ложкой на соблазнительные, но вредные запасы. — Но это не значит, что можно объедаться до тошноты. Умеренность, Оль, помни про умеренность и сдержанность. Оля лишь весело подмигнула в ответ и с энтузиазмом принялась изучать ассортимент, присоединившись к парням, которые уже вовсю запустили руки в пакеты.

***

Время плавно перетекло за одиннадцать часов вечера. В квартире давно воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов в прихожей. Оля, утомлённая впечатлениями дня, уснула ещё пару часов назад. Парни же, несмотря на явную усталость, всё ещё бодрствовали, хотя их силы были на исходе. Глаза слипались, движения стали замедленными и вялыми. Антон, собрав последние остатки бодрости, нарушил тишину, обращаясь к друзьям: —Так, свободна у нас родительская спальня. Может, я там размещусь? Или кто-то из вас хочет? Нечего тут на полу-то толпиться. Рома, уже валявшийся вполудреме на диване, лениво приподнялся на локте. Хитроватая улыбка тронула уголки его губ. —Ой, да брось ты, Тошик! Давай лучше по-старому, как в былые времена — все вместе, на полу, рядышком. Ностальгия же, — он с некоторой театральностью обнял Антона за плечи, изображая сентиментальность. — Ностальгия… да, конечно, — Антон почему-то смутился и на мгновение отвел взгляд, но тут же взял себя в руки, и его лицо вновь стало привычно невозмутимым. Рома заметил эту мгновенную, едва уловимую тень на лице друга. В его глазах мелькнуло недоумение, но задавать вопросы он не стал, предпочитая промолчать. — Точно, Тоша, давай останемся тут, на! — горячо поддержал инициативу Бяша, уже с трудом стоявший на ногах. — Будет как в детстве, веселее же! — Ладно, — с легкой улыбкой сдался Антон. — Как скажете, устраивайтесь. Друзья дружно раскатали два прочных матраса прямо на полу в его комнате, создав импровизированный спальный лагерь. Антон достал из шкафа три легких, но теплых пледа из мягкого флиса. Не прошло и пяти минут, как Бяша, устроившись между друзьями, бессвязно пробормотал что-то вроде: «Всё, пацаны… споки… на…» — и его речь почти сразу перешла в ровное, глубокое дыхание. Он отключился моментально, едва его голова коснулась прохладной поверхности наволочки. — Ну и придурок, — беззлобно усмехнулся Рома, глядя на спящего друга. Он улёгся на правом фланге импровизированного спального места, повернувшись лицом к Антону. — Спокойной ночи, Тошик. — И тебе, Ром, спи, — тихо ответил Антон, гася свет и погружая комнату в уютный полумрак, нарушаемый лишь полоской света из-под двери. Время тянулось медленно и тягуче, словно густой сироп. Комната была погружена в глубокую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь размеренным, громким сопением Бяши, который спал сном праведника. Антон лежал неподвижно на спине, уставившись в потолок, который в лунном свете казался бледным и безжизненным. Сон бежал от него, как преступник от места преступления. Он уже почти начал верить, что оба его друга погрузились в царство Морфея, как вдруг тишину разрезал едва слышный, шелестящий шёпот: — Тош… Антон чуть не подпрыгнул на месте. В горле предательски перехватило, и он едва сдержал нелепый писк. Внутри всё сжалось в знакомом, тревожном ожидании. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Чутьё подсказывало ему, что сейчас всё пойдет по накатанной, давно забытой, но оттого не менее узнаваемой колее. — Тошенька… ты спишь? — шёпот Ромы прозвучал снова, на этот раз ближе и настойчивее. Мозг Антона сработал молниеносно. Он заставил себя дышать ровно и глубоко, как спящий человек, максимально расслабил мышцы лица, сжав веки так, чтобы под ними не было ни малейшего трепета. Он понимал, что лунный свет, льющейся из окна, делает его лицо хорошо видимым, и любое движение век могло бы его выдать. Прошла минута напряжённой тишины. Антон чувствовал на себе пристальный взгляд. — Спишь… — наконец констатировал Рома, и в его голосе послышалась странная смесь разочарования и облегчения. Ещё несколько мгновений ничего не происходило. И вот послышалось едва уловимое шуршание ткани. Затем дыхание Ромы, до этого ровное и спокойное, внезапно изменилось. Оно стало тяжёлым, прерывистым, учащённым. Воздух будто со свистом вырывался из его груди. Для Антона эта картина была до жути, до боли знакомой. Он должен был сейчас видеть десятый сон, а не мысленно возвращаться в те самые «старые добрые времена», которые на деле оказались не такими уж и добрыми. Причина метаморфозы с дыханием Пятифанова была ему ясна и предсказуема. Рома испытывал возбуждение. Но не абстрактное, а очень конкретное, направленное на него, Антона. На протяжении последних четырёх лет в душе Ромы жил не просто дружеский интерес, а нечто гораздо более тёмное, плотское, сложное — влечение к нему как к объекту желания, как к потенциальному любовнику. В памяти Антона всплыл последний раз, когда они ночевали так же. Картина была поразительно похожей: он притворялся спящим, а Рома, лежа в полуметре от него, занимался мастурбацией, тихо, почти стоном, выдыхая в темноту его имя. И самое ужасное, самое постыдное признание, которое Антон мог сделать самому себе в этот момент, глядя в потолок широко открытыми глазами, заключалось в том, что тогда, в прошлом, эта порочная, тайная сцена его невероятно возбуждала. Тишину комнаты, и без того звенящую, разорвал сдавленный, полный страсти шёпот: — Тошик-тошик… — Рома глубоко, с присвистом вдохнул, запрокинув голову на подушку. Его рука ритмично двигалась под одеялом. — Антоша-ах… Антон лежал, затаив дыхание, стараясь не выдать ни единым мускулом, что он не спит. Абсурдность ситуации давила на него с невероятной силой. Дежавю. Он уже проходил через это, потратил месяцы, чтобы вытереть эти воспоминания, закопать их поглубже. И вот всё вернулось. Когда он приглашал друзей, эта мысль даже не мелькнула на горизонте. А сейчас… он не испытывал сожаления. Но должно ли оно быть? Этот вопрос висел в воздухе, такой же тяжёлый и липкий, как атмосфера в комнате. Тишину, нарушаемую лишь мерным, довольным посапыванием Бяши, теперь заполняли и другие звуки — влажные, хлюпающие, приглушённые тканью, и тяжёлое, сбитое дыхание Ромы. Пятифанов старался быть как можно тише, подавляя стоны, боясь разбудить именно Антона — того, на кого была направлена вся эта порочная медитация. На счёт Бяши он даже не переживал — тот спал сном младенца, которого не разбудила бы даже настоящая оргия, устроенная в полуметре от него. В этот момент луна, до этого заливавшая комнату холодным серебристым светом, скрылась внезапно набежавшей плотной тучи. Комната погрузилась в почти полную тьму. Воспользовавшись этим кратковременным укрытием, Антон, повинуясь внезапному импульсу, приоткрыл веки, чтобы украдкой наблюдать. Рома лежал, развернувшись к нему лицом. Одна его ладонь была прижата ко рту, сдерживая звуки, вторая — судорожно и быстро двигалась под одеялом, вырисовывая знакомый, откровенный рельеф. Член был обжигающе горяч, переполнен кровью после долгого воздержания, вызванного изматывающей подготовкой к экзаменам. Вся накопившаяся усталость, стресс и напряжение находили выход в этом единственном, животном акте. Но даже этого ему было мало. Организм требовал большего — нескольких изматывающих заходов или… чего-то ещё, о чём Рома боялся даже подумать вслух. — Т-тош… — его голос сорвался в протяжный, сдавленный стон, и тело напряглось в финальной судороге. Тёплая, обильная жидкость выплеснулась ему на пальцы, а несколько капель, преодолев расстояние, упали на расслабленную кисть Антона, лежавшую поверх одеяла. Антон невольно дёрнулся всем телом, едва сдержав реакцию. В голове, и без того забитой тысячей неразрешённых вопросов с прошлого раза, тут же возникла новая тысяча. Главный из них — он никогда не сможет спросить об этом у Ромы напрямую. В этот миг туча отползла, и лунный свет вновь хлынул в комнату, безжалостно освещая происходящее. Пятифанов заметил белую каплю на руке друга. Его глаза расширились от ужаса. — Ёб твою мать… — панически прошептал он и быстрым, но крайне осторожным движением пальца стёр следы своей страсти с кожи Антона, который изо всех сил старался сохранить маску глубокого сна, хотя сердце его колотилось как бешеное. Тишину разорвало сдавленное, полное раздражения и досады ругательство: — Блять! — вырвалось у Ромы почти беззвучно, одними губами. Он резко, словно его ужалили, подскочил с матраса и на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, рванул к двери. Антон лежал не двигаясь, слушая, как затихают в коридоре торопливые шаги, а затем доносится едва уловимый щелчок поворачивающейся ручки и глухой звук закрывающейся двери ванной. Только тогда он позволил себе громко, с глубоким облегчением выдохнуть весь воздух, который до этого задерживал в легких. Он перевернулся на бок, лицом к стене, сжавшись калачиком. Его охватило странное, двойственное чувство. С одной стороны — острое, почти паническое недоумение от всей этой абсурдной и тайной ситуации. С другой — неумолимый, предательский физиологический отклик собственного тела, который он не мог игнорировать. Это его возбуждало. Возбуждало дико, сильно, до дрожи в коленях, и в этом заключалась самая шокирующая и поразительная часть всего происходящего. С почти машинальным, подсознательным любопытством он чуть приподнял край легкого пледа и бросил взгляд вниз, на свою промежность. Четкий, недвусмысленный бугор под тканью пижамных штанов подтвердил его догадки. Тело, вопреки всем доводам рассудка, отреагировало на порочное таинство ярко и непосредственно. — Чё-ёрт, — тихо, с оттенком почти что изумления, выдохнул он, опуская плед. В этот момент из коридора донеслись уже более четкие, возвращающиеся шаги. Звук был предупреждающим. Мгновенно среагировав, Антон перекатился обратно на спину, приняв максимально расслабленную, «спящую» позу. Внутри же бушевала буря. Он изо всех сил старался мысленно отвлечься, думать о чем-то отстраненном и скучном — о формулах по физике, о таблице Менделеева, о предстоящих результатах ЕГЭ, — лишь бы погасить непрошеное возбуждение и поскорее погрузиться в забытье, пока Рома не вернулся на свое место.

***

Солнечный свет, яркий и навязчивый, уже вовсю заливал комнату, пробиваясь сквозь щели в шторах. Ночь для Антона выдалась долгой и беспокойной. Он ворочался, не в силах найти покой, в то время как совершенно вымотанный Рома почти сразу погрузился в глубокий, беспробудный сон. Первым очнулся Бяша. С громким, бодрым зевком он потянулся, костяшка его спины хрустнула, и не глядя, он швырнул свой смятый плед прямо в лицо Антону. —Доброе утро, на! Ткань накрыла Антона с головой, и он, фыркая и отплевываясь, с раздражением сбросил её с себя. —Ну, Бяша! С добрым утром тоже! — его голос прозвучал хрипло от недосыпа. — Сорян, Тошик, нечаянно, — беззаботно отмахнулся Бяша, уже подскакивая на месте. — Погнали на кухню, есть хочу, на! Живот к позвоночнику прилип! Тем временем Рома, похрустывая шеей и разминая затекшие плечи, поднялся быстрее всех. Его движения были резкими, немного нервными. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Антона. —Хотя бы умойся для начала, идиот, — буркнул он в сторону Бяши, но его внимание было явно приковано к другому. Он повернулся к Антону, и его следующий вопрос прозвучал с подчеркнутой, почти наигранной небрежностью: — Ну что, Тоша, как спалось? Антон не ожидал такого прямого вопроса, да ещё и от него. Он на мгновение замер, его взгляд с удивлением встретился со взглядом Ромы, но тут же, вспомнив ночной инцидент, он поспешно отвел глаза, уставившись в узор на ковре. —Ну… так себе, — начал он, тщательно подбирая слова и делая небольшую, но заметную паузу, чтобы посмотреть на реакцию Пятифанова. — Долго ворочался, уснуть не мог. Он видел, как губы Ромы непроизвольно сжались, а всё его тело на мгновение застыло в напряженной готовности, хотя он изо всех сил старался сохранять маску безразличия. — Но в итоге всё же вырубился, — продолжил Антон, намеренно смягчая тон, — и спал потом как убитый. Вы оба, кстати, тоже не шелохнулись, особенно Бяша. Кажется, я в итоге уснул под его сопение. Ха-ха. Он нервно рассмеялся, пытаясь снять нарастающее напряжение. Рома слушал, не перебивая, его лицо было каменным. Когда Антон закончил, он лишь коротко кивнул, и из его груди вырвался тяжелый, глубокий выдох, в котором читалось странное смесь облегчения и разочарования. — Ясно, — произнес он глухо и, резко развернувшись, направился к двери, оставляя за собой шлейф невысказанных слов и неразрешенного напряжения.

***

В итоге весь день компания провела в четырёх стенах квартиры. Атмосфера была ленивой и расслабленной, пропитанной ароматом чипсов и пиццы. Основным развлечением стала игровая приставка, за которой они по очереди гоняли в гоночных симуляторах и сражались в файтингах. Рома и Бяша, чувствуя себя более раскованно, прихватили из магазина несколько банок пива. Они с азартом уговаривали Антона попробовать, но тот, сделав пару глотков, скривился и отставил банку в сторону — горький, непривычный вкус ему категорически не понравился. Ближе к вечеру, когда в окнах начали зажигаться огни, друзья решили прогуляться перед сном, чтобы проветриться. Неспешным шагом они обошли несколько знакомых дворов. Оля, вооружившись телефоном, устроила настоящую фотосессию, заставляя всех позировать у граффити, на детской площадке и даже у помойки, что вызвало взрыв смеха. Однако идиллию нарушил внезапный конфликт. Пока Антон отошёл ответить на звонок, между Ромой и Бяшей вспыхнула короткая, но яростная потасовка. Вернувшись, Антон застал уже только её последствия — взъерошенного Бяшу, с сердитым видом поправляющего куртку, и Рому, с мрачным выражением лица вытирающего ладонью подбородок. На прямой вопрос о причине ссоры оба стали отнекиваться, отделываясь невнятным бормотанием. Правду рассказала лишь Оля, с хитрой улыбкой сообщив, что поводом для драки послужил последний оставшийся бургер. Пока «закадычные друзья» выясняли отношения кулаками, она спокойно его доела. В целом день получился весёлым и насыщенным, если не принимать во внимание лёгкий, но ощутимый флёр недоговорённости и странной напряжённости, витавшей между Антоном и Ромой. Они напоминали два заряженных разными полюсами магнита — Петров постоянно избегал прямых взглядов, а Пятифанов, обычно такой болтливый, теперь тщательно подбирал слова и часто обрывал фразы на полуслове. Со стороны это выглядело крайне странно и заставляло задуматься о том, что за тишиной скрывается нечто гораздо более серьёзное, чем спор из-за еды.

***

Ночь опустилась на город, плотная и беззвёздная, накрыв квартиру тяжёлым, тёплым покрывалом тишины. В комнате, освещённой лишь тусклым отсветом уличного фонаря из-за шторы, царил привычный порядок: матрасы на полу, разбросанные пледы и громкое, беззаботное сопение Бяши, который, как и ожидалось, отключился первым, едва голова его коснулась подушки. — Доброй ночи, Ром, — тихо, почти шёпотом, бросил Антон в темноту, нарочито громко зевнув и поворачиваясь спиной к другу. — Ах, я сегодня просто выжат, как лимон. Надеюсь, засну сразу. — И тебе… спокойной, Тош, — чуть слышно, с заметной паузой, отозвался Пятифанов. Его голос прозвучал приглушённо, будто он говорил, уткнувшись лицом в подушку. Антон, отвернувшись, чувствовал на своей спине его взгляд, тяжёлый и неотрывный. Минуты тянулись, превращаясь в мучительные часы. Тишина в комнате была обманчивой, она не была пустой — её заполняло громкое, почти театральное дыхание Бяши и напряжённое, контролируемое молчание двух других. Антон не спал. Он лежал с широко открытыми глазами, вглядываясь в расплывчатые тени на стене. Вся его голова была занята одним — ожиданием. Он провёл весь день в нервной, изматывающей подготовке к этому возможному разговору, прокручивая в голове десятки вариантов начала, пытаясь предугадать реакции Ромы. Он больше не собирался пассивно лежать и притворяться спящим. Если Пятифанов повторит свою ночную выходку, Антон был готов немедленно прервать её, повернуться к нему и сказать всё, что накопилось. Он прислушивался к каждому шороху, к каждому движению воздуха. Его собственное тело было напряжено как струна, каждая мышца готова была в любой момент среагировать. Он ждал знакомого шуршания простыни, сдавленного вздоха, любого звука, который бы стал бы началом повторения вчерашнего сценария. Эта ночь была совершенно иной — не ночью растерянности и стыда, а ночью решимости, пусть и выстраданной, пусть и неприятной. Он мысленно провоцировал Рому, почти желая, чтобы тот начал, чтобы у него появился повод. Это невыносимое, тягостное молчание между ними. Тишину вновь разрезал шепот, до боли знакомый, с той же интонацией, полной смеси желания и неуверенности: — Тоша… — выдохнул Рома. — Спишь, да? Антон замер, не шелохнувшись. Его роль была предопределена — оставаться недвижимым и безмолвным, притворяясь погруженным в глубокий сон. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки, но его лицо оставалось расслабленным, дыхание — ровным и размеренным. Ответа не последовало, и это, видимо, стало для Ромы знаком к действию. Послышались тихие, осторожные шорохи — он приспускал свои штаны. Антон с ужасом, смешанным с невольным любопытством, думал о том, как быстро и легко у его друга возникает эрекция в такой, казалось бы, неловкой и стрессовой ситуации. — Тош, — снова прошептал Рома, и в его голосе послышалась неподдельная, почти физическая мука. — Мне так тяжело просто дрочить на тебя… — его рука скользнула по длине члена. — Я хочу большего, Тошенька. Нежные, почти ласковые слова, звучащие из уст обычно грубого и циничного Пятифанова, действовали на Антона парадоксальным образом. Они вызывали странное, щемящее чувство где-то глубоко внутри, смесь стыда и возбуждения, от которой у него самого напряглось и налилось кровью. Он чувствовал жгучий стыд за свою собственную реакцию, за то предательское тепло, что разливалось по низу живота. Несколько минут комнату заполняли лишь сдавленные вздохи и влажные, тихие звуки. И вдруг они прекратились. Рома замер. — Придурок, — с внезапным раздражением проворчал он себе под нос. — Так тяжело, глядя на твою спину… дрочить практически не на что. В голове Антона тут же вспыхнул яростный, но беззвучный ответ: «Ничего себе новости! А тот факт, что ты вообще дрочишь у меня дома, на меня, позади меня, это по-твоему нормально?!» Пока его сознание вело эту яростную внутреннюю борьбу, Антон и не заметил, как Рома, двигаясь с поразительной осторожностью, приблизился к нему вплотную. Первое, что он почувствовал, — это теплое, влажное прикосновение губ к своей шее. Антон вздрогнул всем телом. Резко, заметно. Но Рома, поглощенный своим порывом, или не придал этому значения, или решил проигнорировать. Его поцелуи стали смелее, настойчивее. Антон заморгал часто-часто, его веки предательски дрожали. Он ведь собирался поговорить, а не… не это! Или это? В голове творился полный хаос. — Тоша, надеюсь, ты не против, — прошептал Рома, и его руки потянулись к завязкам штанов Антона. «Твою мать! Зачем? Рома, что ты, блять, делаешь?!» — мысленно кричал Антон, но его тело, казалось, парализовало странное, смешанное чувство страха и острого, запретного любопытства. Теоретически, он мог уже давно прекратить это, резко повернуться и прекратить. Но жутко интересно, к чему приведет эта опасная игра, что Рома будет делать дальше с «спящим» парнем. Послышались тихие, слизкие звуки. Антон затаил дыхание, ожидая. И… он почувствовал, как теплые, влажные ладони Ромы обильно смазывают слюной его внутреннюю поверхность бедер с обеих сторон. Антон был в тотальном, абсолютном ауте. Его тело начало слегка дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. «Неужели он правда собирается… заняться со мной сексом? Конечно, это было ясно и понятно, но чтобы вот так, напрямую… Я не готов. Честно. Ни физически, ни морально. Но…» — и здесь его мысли прервало странное, почти инстинктивное воспоминание. Он мылся сегодня особенно тщательно, подсознательно готовясь к чему-то такому. Это осознание повергло его в ещё больший ступор. И в этот момент он почувствовал это. Горячий, упругий, скользкий член Ромы вошёл в тесное пространство между его сжатых бёдер, начав ритмичные, настойчивые движения. Внезапное, грубое вторжение заставило Антона внутренне содрогнуться. Мысленный крик застрял где-то в горле, не находя выхода. Чувство стыда накатило новой, оглушительной волной — его собственное тело, его самые сокровенные части оказались вовлечены в этот грубый, односторонний акт без его согласия. И всё же он продолжал лежать, парализованный странным оцепенением, не в силах пошевелиться или издать звук. Горячий, напряжённый член Ромы с настойчивой силой терся о его кожу, скользя между сжатых бёдер. Каждое движение было влажным, липким от слюны, грубым и в то же время невероятно интенсивным. Трение было жёстким, почти болезненным, но в нём была и какая-то дикая, животная энергия. Антон чувствовал, как его собственное возбуждение, предательское и неконтролируемое, отвечало на эти толчки, прижимаясь к напряжённой плоти Ромы через тонкую ткань его собственных штанов. Рома двигался ритмично, с нарастающей скоростью, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым стоном прямо в ухо Антона. Его губы почти касались кожи, и каждый выдох был обжигающе горячим. — Тоша… — его голос был низким, хриплым, полным невысказанных образов. — Антоша… Было очевидно, что он не здесь. В своей голове он представлял себе нечто совершенно иное. Он воображал, что его член входит не между мышечных ляшек друга, а в некое другое, более тесное и сокровенное место, которое должно было бы сжиматься и содрогаться от каждого его толчка, принимая его внутрь себя. Его движения становились всё более порывистыми, животными, он как бы ввинчивался в пространство между ног Антона, пытаясь достичь большей глубины, большей иллюзии. Для Антона это было сюрреалистичным и невыносимо интенсивным переживанием. Он чувствовал каждую деталь — пульсацию члена Ромы у себя на коже, капли пота, падающие с его лба ему на шею, сдавленные, почти рычащие звуки, которые тот издавал. Его собственное тело реагировало вопреки всем доводам рассудка, и это было самым унизительным и сбивающим с толку. Он был одновременно и участником, и зрителем этой странной, порочной сцены, застыв в состоянии шока, стыда и необъяснимого, запретного возбуждения. Рома полностью погрузился в свои ощущения, отбросив все мысли о спящем рядом Бяше. Ему было глубоко всё равно, разбудит он Антона или нет. В этот момент существовали только он, его желание и образ друга, рождающий в нём блаженство. Тихий, непроизвольный стон, вырвавшийся у Антона, заставил Рому на секунду замедлить ритм. Но, решив, что это просто звук из сна, он с ещё большей яростью продолжил свои движения. И тут случилось неожиданное. Антон, собрав всю свою волю в кулак, резко и уверенно схватил рукой скользкий, проскальзывающий между его бёдер член Ромы. — Блять! — от неожиданности и резкой смены ощущений Рома вскрикнул и отпрянул, как ошпаренный. Иллюзия рухнула в одно мгновение. Он очнулся, и осознание происходящего накрыло его волной паники и стыда. — Бля, Тош… Блять, я не знаю даже, с чего начать! Антон медленно перевернулся к нему лицом. В полумраке их взгляды встретились. Выражение лица Петрова было смесью шока, смущения и странного любопытства. — …Я тоже не знаю, с чего начать… — тихо, почти шёпотом, проговорил он, отводя взгляд. — Эм, Ром… я тебе нравлюсь? Щёки Антона залил густой румянец. Но Рома не остался в долгу — его собственное лицо тоже пылало огнём смущения. — Блять, а ты как думаешь? — выпалил он, его голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Я столько раз пытался тебе это как-то намекнуть, сказать, а ты, очкастый зануда, всё время перебивал, уходил от темы, не давал договорить! — А тебе дай не договорить… — парировал Антон, и в его голосе послышались нотки досады. — С чего ты такой послушный по отношению ко мне? Мог бы и десять раз повторить, что любишь, если бы действительно хотел. Или ты думал, я телепат? — Да знаешь, как это, блять, стыдно признаваться в таком? — Рома с внезапной агрессией, вызванной растерянностью, схватил Антона за запястье и притянул его ближе к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Это пиздец как смущает, понимаешь? Ты же не девочка какая-то! В пылу эмоциональной разборки оба парня совершенно забыли о своём физиологическом состоянии. Две явные и насущные «проблемы» внизу живота всё ещё требовали немедленного разрешения, создавая нелепый и крайне напряжённый контраст с серьёзностью момента. — В общем, валяйся… — Рома тяжело, с глубоким разочарованием выдохнул, и в его голосе звучала обида, словно у него отобрали последнюю банку пива в самый разгар вечеринки. — Утром поговорим, если тебе это так уж важно. А я… я пойду додрочу в ванной. Он уже начал приподниматься, его движения были резкими, полными досады и смущения. Вся его поза выражала желание поскорее сбежать от этого неловкого момента. — Стой, — тихо, но твёрдо произнёс Антон, резко хватая его за запястье. Его пальцы сжались на горячей коже Ромы. Он бросил быстрый, тревожный взгляд на спящего Бяшу, который по-прежнему безмятежно посапывал, абсолютно безразличен ко всему происходящему. — Слушай… м-может… пойдём в комнату родителей? — предложил он, и его голос дрогнул на полуслове. — Заче— — начал было Рома с привычным скепсисом, но его мозг с запозданием обработал намёк, скрытый в этом предложении. Его глаза расширились от изумления. Вся его напускная бравада и разочарование мгновенно испарились, сменившись шокированным недоверием. Он не ожидал такой реакции, такой… инициативы. — Слушай, — его собственный голос стал тише и серьёзнее, — ты уверен? Я же… я же тебя не обязываю ни к чему такому… ну, к настоящему сексу. Ты точно понимаешь, о чём я? — Ты только что трахал мои ноги!.. Пошли уже, — перебил его Антон, и в его тоне уже не было ни тени сомнения или смущения. Он говорил коротко и ясно, поднимаясь с матраса. — Пока я не передумал. Одним уверенным движением он собрал в охапку свои собственные мятые штаны и те, что валялись рядом с Ромой. Не отпуская его руку, он потянул за собой ошеломлённого Пятифанова, направляясь к выходу из комнаты и вниз, на первый этаж, в сторону родительской спальни. Его шаги были быстрыми и решительными, оставляя позади тишину комнаты и безмятежный сон Бяши. Антон резко захлопнул дверь родительской спальни, повернув ключ в замке с глухим, окончательным щелчком. В комнате пахло свежим бельём и слабым ароматом маминых духов. Лунный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, серебристыми полосами ложился на идеально заправленную кровать, где уже расположился Рома, откинувшись на локти. Его взгляд, горячий и полный ожидания, был прикован к Антону. Петров медленно подошёл к кровати, его движения были на удивление уверенными. Он пристроился сверху, удобно усевшись на бёдра Ромы, и его взгляд упал вниз. Между их тел, напряжённый и готовый, стоял колом возбуждённый член Пятифанова, будто бы пульсировал от нетерпения. С почти исследовательским, чуть насмешливым любопытством Антон наклонился чуть ниже. Он прицелился и слегка, почти невесомо, щёлкнул указательным пальцем по самой чувствительной части — по влажной, пылающей головке. Реакция последовала мгновенно. Рома взвыл от неожиданной смеси боли и дикого возбуждения. Его рука, словно пружина, выстрелила вперёд, с силой впиваясь пальцами в шею Антона, и резко притянула его лицо к своему. — Хоть я тебя, блять, до одури люблю, — прошипел он, его дыхание было горячим и прерывистым, а глаза горели в полумраке, — но не позволяй себе так издеваться над моим хозяйством! Мне же потом нечем будет тебя, очкастого, как следует трахать! И прежде чем Антон успел что-то ответить или даже осознать происходящее, Рома с грубой, но страстной силой притянул его в поцелуй. Это было не нежное прикосновение, а властное, жадное завоевание. Его губы были влажными, обжигающе горячими, они двигались с голодной настойчивостью, заставляя Антона ответить тем же. Язык Ромы настойчиво требовал доступа, и Антон, к своему собственному удивлению, сдался, открыв рот. Мысли обоих поплыли, растворились в этом внезапном, жгучем контакте. Оставались только ощущения — жар кожи, вкус друг друга, смешанный со слабым привкусом пива и чего-то сугубо индивидуального, знакомого и нового одновременно, влажное тепло между их телами и оглушительная тишина комнаты, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и тихими, влажными звуками поцелуя. Их поцелуй прервался всего на мгновение, необходимое Роме для того, чтобы совершить новый, дерзкий шаг. Он отстранился всего на сантиметр, его глаза, темные и полные решимости, встретились с широко распахнутыми глазами Антона. Затем его пальцы, еще влажные от их поцелуя, скользнули ко рту Петрова. Он мягко, но настойчиво просунул указательный и средний пальцы между его губ, собирая обильную, теплую слюну. Антон непроизвольно облизнул его пальцы, его взгляд был затуманенным, полным недоумения. Рома снова набросился на его губы, возобновляя поцелуй с удвоенной, животной страстью, в то время как его теперь мокрая, скользкая рука опустилась вниз, к самой интимной части тела Антона. Первый палец, средний, подошёл к напряжённому, пульсирующему входу. Рома двигался с обманчивой медлительностью, давая Антону время осознать и принять это новое, интимное вторжение. Кончик пальца, холодный от слюны, но быстро нагревающийся от жара тела, осторожно надавил, преодолел первое, самое тугое сопротивление кольцевой мышцы и вошёл внутрь на первую фалангу. Антон резко замер в поцелуе, его тело напряглось от неожиданного, непривычного ощущения полноты. Рома почувствовал это и замер, его губы продолжали мягко двигаться по губам Антона, успокаивая его, в то время как палец оставался неподвижным внутри, давая мышцам привыкнуть. Через несколько секунд, когда напряжение немного спало, он медленно, миллиметр за миллиметром, продвинул палец глубже, до второй фаланги. Антон тихо, сдавленно простонал прямо ему в рот, и этот звук, смешанный с влажным теплом их поцелуя. С каждым новым осторожным движением, с каждой новой фалангой, погружающейся внутрь, Антон постепенно расслаблялся, его стоны становились менее болезненными и более томными, прерывистыми. Когда первый палец вошёл полностью, Рома, не вынимая его, начал осторожно двигать им, мягко растягивая тугой проход, готовя его к чему-то большему. Затем, уловив момент, он подвёл к уже подготовленному входу указательный палец. Давление усилилось, сопротивление было сильнее, но теперь, возбуждённый и уже привыкший, Антон принял и его. Рома медленно ввёл второй палец рядом с первым, и начал осторожно, но уверенно раздвигать их внутри, растягивая узкий проход. — Р-ром… — голос Антона сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, полный смеси боли и нарастающего удовольствия. — Медленней… слишком… слишком быстро для меня… — Потерпи, Тошенька, — прошептал в ответ Рома, его собственное дыхание было тяжёлым и горячим у самого уха Антона. — Всё хорошо, просто потерпи немного… ты справляешься. Понимая, что дальнейшая подготовка может превратиться в пытку, Рома с предельной осторожностью извлек пальцы из горячего, податливого нутра Антона. Пустота, возникшая на их месте, заставила Петрова непроизвольно содрогнуться и издать тихий, жалобный звук. Рома откинулся на массивную деревянную спинку кровати, обитую тканью. Его мышцы напряглись, обрисовывая рельеф торса в лунном свете. Он сильным, но не грубым движением притянул Антона к себе, посадив его сверху. Его руки обхватили талию Антона, одна прижимала его плотно к себе, ладонь другой легла на его низ живота, чувствуя напряжение мышц пресса. — Готовься, Тоша, — его голос прозвучал низко и хрипло прямо у самого уха Антона, заставляя того снова содрогнуться. Он направил свой член, налитый кровью, пульсирующий от нетерпения, к всё ещё сжатому, но уже подготовленному входу. Головка, скользкая от слюны и естественной смазки, уперлась в напряжённое мышечное кольцо. Первый, самый трудный толчок был медленным и неумолимым. Рома, стиснув зубы, волевым усилием сдерживал себя, заставляя входить миллиметр за миллиметром, давая мышцам Антона возможность растягиваться, а не рваться. Антон вскрикнул — коротко, резко, больше от неожиданности и чувства невероятной полноты, чем от чистой боли. Его спина выгнулась, он инстинктивно впился пальцами в плечо Ромы, его ногти оставили на коже красные полумесяцы. — Дыши, Тош, дыши, — приказывал Рома сквозь стиснутые зубы, его собственное тело было покрыто испариной от усилия сдержаться. Когда головка наконец прошла внутрь, оба замерли на мгновение, тяжело дыша. Антон чувствовал, как каждый его внутренний сантиметр был заполнен, растянут, его тело обжигало изнутри. Рома начал двигаться снова — медленные, выверенные, глубокие толчки, каждый из которых заставлял Антона издавать сдавленные, хриплые звуки, нечто среднее между стоном и рыданием. Но постепенно боль начала отступать, уступая место новым, незнакомым и оглушительно интенсивным ощущениям. Каждое движение Ромы задевало внутри него какую-то неведомую точку, от которой по всему телу разливались волны жгучего, почти болезненного удовольствия. Его собственное возбуждение, зажатое между их тел, было обжигающе сильным. Рома, почувствовав, как тело Антона наконец расслабилось и начало отвечать ему, потерял последние остатки контроля. Его движения стали быстрее, резче, глубже. Он уже не сдерживал свои стоны, грубые и животные, прямо в шею Антона. Он одной рукой продолжал держать его за живот, прижимая к себе, а другой схватился за изголовье кровати, чтобы иметь больше рычагов. Комната наполнилась звуками их страсти — громкое, прерывистое дыхание, хлюпающие, влажные звуки, приглушённые удары тел, сдавленные стоны и матерные, отрывистые слова, которые Рома выкрикивал, теряя голову. Антон уже не пытался себя сдерживать, его голова была запрокинута на плечо Ромы, рот приоткрыт, из него вырывались непрерывные, высокие, почти плачущие стоны от каждого нового толчка, который достигал самой его сути. Они двигались в унисон, как в каком-то древнем, диком ритуале. Пот стекал по их спинам, смешиваясь, кожа прилипала к коже. Воздух в комнате стал густым, спёртым, наполненным запахом секса, пота и их обоюдного желания. Это было грубо, неистово, местами неловко, но невероятно интенсивно и по-настоящему, без фальши и притворства. Они полностью принадлежали этому моменту и друг другу. Ритм их движений достиг своего апогея, превратившись в неистовый, слаженный танец. Рома, с низкими, хриплыми стонами, вгонял себя в горячую, сжимающуюся плоть Антона с животной силой. Каждый толчок был глубоким, властным, утверждающим его обладание. Антон, в ответ, уже не просто принимал его, а сам активно двигал бёдрами, находя свой собственный ритм, подстраиваясь под каждый взмах таза Ромы, чтобы усилить трение, чтобы почувствовать его ещё глубже внутри себя. В голове Пятифанова бушевала слепая, пьянящая эйфория. Мысль «Антон теперь мой» пульсирует в его сознании с каждым ударом сердца, смешиваясь с физическим наслаждением. Он и не спрашивал о взаимности чувств словами — зачем, когда тело Антона говорило так красноречиво? Его ответные движения, потерянные, блаженные стоны — всё это было ответом, более честным, чем любые клятвы. Тот факт, что Антон, всегда такой собранный и контролирующий себя, позволил ему это, разрешил войти в самое сокровенное, был исчерпывающим доказательством. Это осознание придало Роме новые силы. Он обхватил Антона ещё крепче, почти сжимая его рёбра, и продолжил его трахать с удвоенной яростью и страстью, уже не скрывая и не сдерживая своих чувств. Его движения стали ещё более размашистыми, почти неистовыми. Комната звенела от их совместных стонов, тяжёлого дыхания и влажных, откровенных звуков соития. Так они продержались ещё несколько минут, каждая секунда которых была наполнена нарастающим, неконтролируемым напряжением. И пик наступил для них практически одновременно. Волна оргазма накатила на Рому с сокрушительной силой, заставив его с силой, до боли, вжать Антона в себя и с глухим, протяжным рыком излить в него всю накопившуюся страсть, заполняя его горячим, обильным семенем. В тот же самый миг тело Антона напряглось в финальном, судорожном спазме. Его собственное семя выплеснулось тонкими, горячими полосами на его живот и на руку Ромы, всё ещё сжимающую его. С последним, сдавленным выдохом он обмяк, вся сила мгновенно покинула его мышцы. Он тут же, почти инстинктивно, соскользнул с ещё пульсирующего члена Ромы, истекая его семенем, и тяжело, безвольно рухнул ему на грудь. Дыхание было частым, прерывистым и горячим на его коже. Они лежали в полной тишине, приходя в себя, прислушиваясь к бешеному стуку двух сердец, которые постепенно начинали успокаиваться после пережитой бури. Сейчас парни хотят спать и всё, что нужно им обсудить утром — обсудят.